Mobile menu

 

 

 

Мой друг Анатолий Аврутин родился, вырос, жил и живёт сейчас в столице Белоруссии Минске, и тем не менее, многими (в том числе и мной) считается одним из лучших современных русских поэтов. Такой вот замечательный парадокс! Анатолий – автор более двадцати поэтических сборников, изданных в России, Беларуси, Германии и Канаде, двухтомника избранного «Времена», книги избранных произведений «Просветление». Лауреат многих международных литературных премий, в том числе им. Э.Хемингуэя (Канада), «Литературный европеец» (Германия), им. К.Бальмонта (Австралия), им. С.Есенина, им. Б.Корнилова, А.Чехова, Н.Лескова, С.Полоцкого, В.Пикуля (все – Россия) и других. Главный редактор журнала «Новая Немига литературная». Почетный член Союза писателей Беларуси и Союза русскоязычных писателей Болгарии. Название «Поэт Анатолий Аврутин» в 2011 году присвоено звезде в созвездии Рака.   

***

Шепоткам назло, глазам колючим,

Недругам, что ждут невдалеке,

Я пишу на русском, на могучем,

На роднящем души языке.

 

Я пишу… И слышится далече,

Сквозь глухую летопись времен,

Исполинский рокот русской сечи,

Звонниц серебристый перезвон.

 

И живот в бою отдав за друга,

Друг уходит в лучшие миры…

И по-русски просит пить пичуга,

И стучат по-русски топоры.

 

И рожден родного слова ради,

Будет чист прозренья чудный миг,

Как слезинка кроткого дитяти,

Что стекла на белый воротник…

 

                                     ***

Вячеславу Лютому

Ничто не бывает печальней,

Чем Родина в сизом дыму,

Чем свет над излучиной дальней,

Колышущий зябкую тьму.

 

Ничто не бывает созвучней

Неспешному ходу времен,

Чем крик журавлиный, разлучный,

Буравящий даль испокон.

 

И сам ты на сирой аллее,

Такою ненастной порой,

Вдруг станешь светлей и добрее

Средь этой тоски золотой.

 

Поймешь - все концы и начала

Смешались средь поздних разлук.

И что-то в тебе зазвучало,

Когда уже кончился звук…

 

***

«Эрос, филия, сторге, агапэ, латрейа…» –

греческие слова, обозначающие

различные оттенки любви

 

Языки мелеют, словно реки,

Но теченью лет – не прекословь…

Много знают чувственные греки

Слов, обозначающих любовь.

 

Научились жить раскрепощенно

И, расцветив жизненную нить,

О любви светло и утонченно,

О любви – с любовью говорить…

 

А наш круг житейский, словно дантов –

Как ни хлещут чувства через край,

Но по-русски нету вариантов,

И любовь любовью называй.

 

Но зато, скажу без укоризны,

В русском слове, что не превозмочь,

Много есть названий для Отчизны –

Родина, Отечество и проч.

 

Есть названье громкое – Держава,

Ну а в нем сплелись и «кровь» и «кров».

Многогранна воинская слава,

А любовь?.. Она и есть любовь.

 

И большой любовью обогретый,

Я другого слова не терплю.

Женщину люблю… Люблю рассветы…

И ладони мамины люблю…

 

                                   ***

Узколицая тень всё металась по стареньким сходням,

И мерцал виновато давно догоревший костер…

А поближе к полуночи вышел отец мой в исподнем,

К безразличному небу худые ладони простер.

 

И чего он хотел?.. Лишь ступней необутой примятый,

Побуревший листочек все рвался лететь в никуда.

И ржавела трава… И клубился туман возле хаты…

Да в озябшем колодце звезду поглотила вода.

 

Затаилась луна… И ползла из косматого мрака

Золоченая нежить, чтоб снова ползти в никуда…

Вдалеке завывала простуженным басом собака

Да надрывно гудели о чем-то своем провода.

 

Так отцова рука упиралась в ночные просторы,

Словно отодвигая подальше грядущую жуть,

Что от станции тихо отъехал грохочущий «скорый»,

Чтоб, во тьме растворяясь, молитвенных слов не спугнуть…

 

И отец в небесах…

И нет счета все новым потерям.

И увядший букетик похож на взъерошенный ил…

Но о чем он молился в ночи, если в Бога не верил?..

Он тогда промолчал… Ну а я ничего не спросил…

 

***

                                                    Николаю Рубцову

 

Не брести, а скакать

                        по холмам помертвелой Отчизны,

На мгновенье споткнуться, ругнуть поржавелую гать,

Закричать: «Ого-го-о…»,

                                   зарыдать о растраченной жизни…

Подхватиться и снова куда-то скакать и скакать.

 

Только стайка ворон

                                   да вожак ее странно-хохлатый

Будут видеть, как мчишься, как воздух колеблет вихры…

Да забытый ветряк,

                                   будто воин, закованный в латы,

Тихо скрипнет крылом… И опять замолчит до поры.

 

Только черная рожь

                                   да какая-то женщина в белом,

Что остались одни одиноко под небом стоять,

Могут встретить коня

                                   вот с таким седоком неумелым --

Он кричит против ветра, но мчится опять и опять.

 

Завтра солнце взойдет,

                                   из-за тучи восторженно брызнет.

И никто не припомнит, ловя озорные лучи,

Как нелепый седок

                                   среди ночи скакал по Отчизне,

И рыдал…

            И метался…

                                   И сгинул в беззвездной ночи.

 

***

Памяти отца

 

Родина… Родители… Рожденье…

Рожь… Россия… Розвальни… Росток…

Роковое слов кровосмешенье,

Роковое чтенье между строк.

 

Сызмалу я нет, приучен не был

Трепетать от трелей соловья…

Грозовая утренняя небыль,

Роковая Родина моя.

 

Но уже тогда я чуял кожей

С родником и рощицею связь,

С драною кошелкой из рогожи,

Где ромашка робко привилась.

 

Жизнь вносила росчерком неровным

Правки в мельтешенье лет и зим.

Не бывает кровное – бескровным,

Не бывает отчее – чужим!

 

Папы нет… Никто не молвит: «Сынку,

Знай свой род и помни про него!..»

Поздняя слезинка, как росинка…

Робкий свет… И больше никого…

 

***

От забытой сторожки

                                       до самого лобного места,

От безвестной криницы до вспененной

                                                                гривы морской,

Там, где звон соловья так же ранит,

                                                     как звон Благовеста,

А над росным покоем возносится Вечный покой;

Там, где зелень травы лиц измученных

                                                                   не зеленее,

А смиренные очи лампадами в Пасху горят,

Там, где чуешь топор над своею

                                                        испуганной шеей

На вчерашней аллее,

                                     а пни оскопленные – в ряд;

Где бесцельная жизнь остается единственной целью,

И где с млеком впитали извечное «Горе уму»,

Где божились – купелью,

                                      суставы кромсали – куделью,

А наследство отцово вмещалось в худую суму, –

Непонятно откуда, являются тайные знаки:

Душу вынь да положь! –

                                       И положат… И дело с концом.

А хмельной замухрышка, извечно охочий до драки,

В миг единый трезвеет

                                        давно не трезвевшим лицом.

И тогда грозный час именуют: «Лихая година»…

Распахнув те ворота,

                                  что вымазал дегтем вчера,

Выдыхает шельмец:

                       «Ты дождись… И роди…

                                                              Лучше – сына…»

А валторны рыдают, что парню

                                                        в бессмертье пора…

Вот такая земля…

Вот такие юдоли-чертоги.

Чуть утихнет и снова извечное

                                                       «Горе уму»…

Но на небо

                  отсюда

                              восходят угрюмые боги,

По-сыновьи даря в благодарность извечную тьму…

 

            ***

Вьюги поздним набегом

Города замели…

Я шептался со снегом

Посредине земли.

 

В суете паровозной,

У хромого моста,

Стылой ночью беззвездной,

Что без звезд -- неспроста…

 

Я со снегом шептался,

Мне казалось, что он

Только в мире остался --

Ни людей, ни времен.

 

Хлопья рот забивали

И горчили слегка.

Комья белой печали

Всё сжимала рука.

 

Я шептался со снегом,

Я доверил ему,

Что спасаюсь побегом

В эту белую тьму.

 

Так мне видится зорче,

Если вьюга и мгла--

Обхожусь, будто зодчий,

Без прямого угла.

 

А потом – перебегом –

По дороге ночной…

Я шептался со снегом,

Он шептался со мной.

 

Снег пришел осторожно

И уйдет невзначай,

Как попутчик дорожный,

Что кивнул -- и прощай…

 

                                   ***

Снег покружится и ляжет…

Молча поклажу сложу.

Мать что-то грустное скажет,

Я ничего не скажу.

 

Лишь карандашиком скрипну,

Строчку отправлю в блокнот.

Знаю – про девочку-скрипку

Мать все равно не поймет.

 

Только в заветное спрячет

Адрес… Шепнет: «Не забудь…»

Только неслышно заплачет,

Я не заплачу ничуть.

 

Выйду… Ступлю на дорогу,

Снегом умоется взгляд.

Эта дороженька – к Богу

Или от Бога назад?

 

Чуть оглянусь… И охрипнув,

Мамино вспомню житьё,

Вдруг неожиданно вскрикнув

Тихое имя её…

 

***

Женщины, которых разлюбил,

Мне порою грезятся ночами,

С робкими и верными очами --

Женщины, которых разлюбил.

 

Я их всех оставил… Но они

Никогда меня не оставляли,

Появляясь в дни моей печали

И в другие горестные дни.

 

Женщины, которых разлюбил,

Мне зачем-то изредка звонили,

Никогда вернуться не молили

Женщины, которых разлюбил.

 

С расстоянья ближе становясь,

Все мои терзанья разделяя…

Появлялась женщина другая,

Обрывала вспомненную связь.

 

Женщины, которых разлюбил,

Мне и это, кажется, прощали.

До смерти разлюбятся едва ли

Женщины, которых разлюбил.

 

***

Станиславу Куняеву

 

По пыльной Отчизне, где стылые дуют ветра,

Где вечно забыты суровой судьбины уроки,

Бредем и бредем мы… И кто-то нам шепчет: «Пора!

Пора просыпаться… Земные кончаются сроки…»

 

Алёнушка-мати!  Россия… Унижен и мал

Здесь каждый, кто смеет отравной воды не напиться.

Иванушка-братец, напившись, козленочком стал,

А сколько отравы в других затаилось копытцах?

 

Здесь сипло и нудно скрежещет забытый ветряк

И лица в окошечках, будто бы лики с иконы –

Морщиночки-русла от слез не просохнут никак,

И взгляд исподлобья, испуганный, но просветленный.

 

Здесь чудится медленным птицы беспечный полет,

Светило в протоку стекает тягуче и рдяно.

Поется и плачется целую ночь напролет,

И запах медвяный… Над росами запах медвяный.

 

Дорога раскисла, но нужно идти до конца.

Дойти… Захлебнуться… И снова начать с середины.

Кончается осень… Кружат золотые сердца…

И лёт лебединый…

                                   Над Родиной лёт лебединый…

 

 

Вдали от России…

 

Вдали от России

непросто быть русским поэтом,

Непросто Россию

вдали от России беречь.

Быть крови нерусской…

И русским являться при этом,

Катая под горлом великую русскую речь.

 

Вдали от России

и птицы летят по-другому--

Еще одиноче безрадостно тающий клин…

Вдали от России

труднее дороженька к дому

Среди потемневших,

среди поседевших долин.

 

Вдали от России…

Да что там -- вдали от России,

Когда ты душою порой вдалеке от себя…

Дожди моросили…

Дожди, вы у нас не спросили,

Как жить вдалеке от России, Россию любя?..

 

 

Вдали от России

круты и пологие спуски,

Глухи алтари,

сколь ни падай в смятении ниц.

Но крикни: «Россия»…

И эхо ответит по-русски,

Ведь русское эхо нерусских не знает границ…

 

 

***

Снова мокрый декабрь… Очертанья не резки…

Тьма во тьму переходит, что хуже всего.

Я не знаю, курил или нет Достоевский,

Но вон тот, с сигаретой, похож на него.

 

Так же худ… И замызганный плащ долгополый,

Не к сезону одетый, изрядно помят.

Он в трамвай дребезжащий шагнет возле школы,

На прохожих метнув с сумасшедшинкой взгляд.

 

Что с того? Те же тени на стеклах оконных,

Та же морось… И те же шаги за спиной.

Но теперь на «униженных» и «оскорбленных»

Все прохожие делятся в дымке сквозной…

 

***

Не закрыта калитка…

И мох на осклизлых поленьях.

На пустом огороде

                                   разросся сухой бересклет…

Всё тревожит строка,

Что «есть женщины в русских селеньях»…

Но пустуют селенья,

                                    и женщин в них, в общем-то, нет.

 

У столетней старухи

Белесые, редкие брови,

И бесцветный платочек

                                   опущен до самых бровей.

Но осталось навек,

Что «коня на скаку остановит…»

Две-три клячи понурых…

                                   А где ж вы видали коней?..

 

Поржавели поля,

Сколь у Бога дождя ни просили.

Даже птенчику птица

                                   и та не прикажет: «Лети!..»

И горячим июлем

Всё избы горят по России,

Ибо некому стало

                                                           в горящую избу войти…

 

***

Спозаранку выскочишь, не чёсан,

На крыльцо… И дальше, напрямки.

Захлебнешься болью над откосом,

Влага потечет из-под руки.

 

Воротишься в дом. Слезу остудишь.

Вспомнишь, что не кончены дела…

Только тише – Родину разбудишь,

Поздно, позже мамы, прилегла…

 

***

То ли это судьба… То ли так, по наитью,

Я забрел в этот маленький камерный зал…

Помню женщину в белом… И мальчика Митю,

И оркестрик, что Моцарта тихо играл.

 

Крепко спал билетер… Никаких декораций.

Прямо в сердце со сцены лилась ворожба.

Мне казалось -- вот так Ювенал и Гораций

Тоже звукам внимали, а муза ждала.

 

Я спешил… И ушел посреди перерыва,

Тихо вышел, прикрыв осторожную дверь.

И во след мне сквозь окна плыла сиротливо

Эта музыка частых разлук и потерь.

 

Есть предел… Но есть нечто еще за пределом,

И являются, если с душой не в ладу,

Этот камерный зал… Эта женщина в белом…

Этот стриженый мальчик в десятом ряду.

 

***

Иных пустынь иные миражи

Иные тайны явят по-иному.

И в мир иной с иной шагнешь межи,

Иной тропой бредя к иному дому.

 

Иное все: общенье с тишиной,

Литые свечи в тусклом абажуре…

Иная тишь… И сам простор иной –

Иные в нем сомнения и бури.

 

Иная гладь зеркального стекла,

Иное там лицо с твоей морщиной,

Иная складка возле губ легла

От сумрачной тоски небеспричинной.

 

Знакомых щек совсем иная дрожь,

Иного взгляда быстрое скольженье.

Отступишь ты… Но так и не поймешь –

Где человек, где только отраженье…

 

***

Эта робкая сирость нищающих тихих берез…

Снова осень пришла… Все опять удивительно просто --

Если ветер с погоста печальные звуки донес,

Значит, кто-то ушел в ноздреватое чрево погоста.

 

И собака дичится… И женщину лучше не трожь --

Та похвалит соседку, потом обругает её же…

И пошла по деревьям какая-то странная дрожь,

И такая же дрожь не дает успокоиться коже.

 

Только женские плачи все чаще слышны ввечеру…

Увлажнилось окно… И я знаю, не будет иначе--

Если в стылую осень я вдруг упаду и умру,

Мне достанутся тоже скорбящие женские плачи.

 

Постоишь у колодца… Почувствуешь -- вот глубина!

А потом напрямки зашагаешь походкой тяжелой.

Но успеешь услышать, как булькнет у самого дна

Та ночная звезда, что недавно светила над школой.

 

Вслед холодная искра в зенит вознесется, слепя

Обитателей теплых и похотью пахнущих спален…

И звезду пожалеешь… И не пожалеешь себя…

Да о чем сожалеть, если сам ты и хмур, и печален?

 

 

***

По хлипкой тропинке брести осторожно…

Былое размылось… Выдумывать -- лень…

Неправда, что на сердце так же тревожно,

А правда лишь то, что зачахла сирень.

 

Неправда все эти слова о разлуке,

О вечной судьбе, что одна на двоих.

Неправда, что помнят озябшие руки

Тревожащий трепет ладоней твоих…

 

Есть Черная речка, Нева и Непрядва…

И дождь, что за шиворот нехотя льет.

Есть Слово… И всё остальное -- неправда,

А правда, что птицам сегодня в отлёт.

 

Неправда, что ждать остается немного --

Закрутит, сломает, ударит под дых…

А правда лишь то, что раскисла дорога

Да ветер свистит в колокольнях пустых.

 

***

Бредет навстречу дряхленький Мирон,

Еще с войны контуженный, живучий.

Извечный завсегдатай похорон

Других солдат, что в мир уходят лучший…

 

Он сдал в музей медаль и ордена,

Он потерял жену, а с ней -- рассудок.

И встречного: «Закончилась война?..» --

Пытает он в любое время суток.

 

«Да-да, Мирон, закончилась…Прости,

Что мы тебе об этом не сказали…»

Он расцветает… И звенят в горсти

Монеты на бутылку от печали.

 

Бутылка так… На первом же углу

Он встречного о том же спросит снова:

«Закончилась?..» Морщинки по челу

От радости бегут не так сурово.

 

Проклятый век… Шальные времена…

В соседней Украине гибнут дети.

А здесь Мирон: «Закончилась война?..»

И я не знаю, что ему ответить…

 

***

Мы пришли и уйдем...

И от нас ничего не останется.

Только плюсик креста,

на котором трепещет душа.

Да и тот украдет

Подзаборный какой-нибудь пьяница,

Бросит в свой костерок,

костылями золу вороша.

И вспорхнут над огнем

Одиночества девять граммулечек,

Девять граммов тоски,

Девять граммов озяблости щек...

Вместе с сизым дымком

поплывут над горбатостью улочек,

Над сверканием льдинок,

что враз ослепляет зрачок.

Прокурлычет душа

над ухабами и косогорами,

Над неубранной рожью,

что спит в ноздреватом снегу,

Над столетней старухой,

В хатенке сидящей за шторами,

И над спиленным кленом,

воткнувшимся в грязь на бегу...

И какая-то девка,

спиной на сугроб запрокинута,

В непотребстве своем

все еще учащенно дыша,

Приоткроет глаза, встрепенется:

«Послали мне ирода...»

Завопит ошалело:

«Душа полетела... Душа...»

Над забытой страной,

Вечно пропитой, вечно – страшащейся,

Что придет басурман,

И споит, и ограбит опять,

Где монахи крадут,

Где Антихрист

стал страстно молящимся,

Только душам заблудшим

в прокуренном небе летать.

А когда возлетят,

И поймут – ничего не изменится

От того, что ушли, недогрезив,

в небесную высь,

Станут сверху видней:

Позабытая старая мельница,

И огарки свечей,

Что на пасху

от сердца

зажглись...

 

  ***

Не согрел кипяток,

Да и водкой уже не согреться,

Тепловозик угрюмый

                                       в тупик мой вагон отволок…

Что-то ноет в груди,

                                   но не сердце, а около сердца,

Сердцу вроде не сроки…

Хоть, впрочем, а где этот срок?..

И в ладонную глубь

Стылый лоб опуская знакомо,

Все спешу окунуться

                                      в мелодию прожитых лет.

Вот я в детстве стою,

                                    но не в доме, а около дома,

И над мамой мерцает

Какой-то серебряный свет.

Там дерутся грачи…

Там ручьи распевают стозвонно,

Там нехоженых тропок

                                   побольше, чем в свете – сторон.

Но сегодня я здесь –

                                    не в вагоне, а возле вагона,

И подножка на уровне сердца

Взрезает перрон.

Все коварнее склон.

Позади – буераки да ямы,

И обида змеею

                          вползает в сердечный сосуд…

Я останусь навек,

                              но не с мамой, а около мамы,

Там, где тихие сосны,

                                     да Вечность,

                                                           да Праведный суд…

 

Красное…

 

Красен град. Красна девица.

Красен тополь у крыльца.

В краснотале плачет птица –

Не для красного словца.

 

И красны от стирки руки,

И красна сегодня масть…

Просит ветер краснозвукий

Листья красные упасть.

 

Красен снег, когда охота,

Красен праздничный кафтан.

Смерть красна, хоть жить охота,

Если ворог обуздан.

 

Красно солнце. Красны речи.

Красно бодрое вино.

Красный шелк на белы плечи…

Вспышка красная… Темно…

 

 

***

Веранда. Полдень. Дождь отвесный.

На всем напрасности печать.

И мне совсем не интересно

От женщин письма получать.

 

Хотя лежит на стуле венском,

Не раз прочитано, не два,

Письмо, где крупный почерк женский,

Где очень грешные слова.

 

Грешил… Грешу… И словом грешным

Меня случайно не пронять.

Но этот голос безутешный

Мне вдруг почудился опять.

 

Как не поверить этой муке,

Не отозваться, не дерзнуть?

А эти скрещенные руки,

Напрасно прячущие грудь…

 

А этот ворот, ставший тесным,

Ладонь, где жилки – на просвет?

Веранда… Полдень… Дождь отвесный…

И этим письмам – тридцать лет…

 

***

Холодное, мокрое лето.

Весь день над лощиной туман.

По влажной полосочке света

Крадется смолистый дурман.

 

Струится к разлапистой кроне,

Что чутко колышет зенит.

И шишка, упав, полусонье

На части чуть слышно дробит.

 

Замшелостью тянет и прелью

От скользких, потресканных пней.

Тоска по весне и апрелю

В остылой природе острей.

 

И видишь с каким-то надрывом,

На зрелом своем рубеже –

Сосёнка шумит над обрывом,

А корни подмыло уже…

 

                                   ***

Швырнули речке в душу камень,

Швырнули просто, не со зла.

По глади утренней кругами

Обида тихая пошла.

 

Но все минуло в одночасье,

И в успокоенной волне

Круги дрожащие угасли…

Но камень… Камень-то на дне…

 

                                   ***

Купалась женщина в реке.

Звезда груди ее касалась,

Смывались горечь и усталость…

Луна скользила по щеке…

Купалась женщина в реке.

 

И лес притих.

Дремали птицы.

Зеленоглазые зарницы

Стыдливо гасли вдалеке…

Купалась женщина в реке.

 

Реальность небылью казалась,

А женщина в реке купалась.

И что-то дрогнуло в груди,

Когда плыла она – нагая, –

Руками звезды раздвигая,

Плыла по Млечному Пути.

 

***

У окна, в притихшей электричке,

Женщина читала письмецо.

К свету близоруко, по привычке.

Обратив усталое лицо.

 

Письмецо…

А как она читала! –

Полстранички – целых полчаса.

Удивленно брови поднимала,

Прикрывала влажные глаза.

 

И, чему-то веря, улыбалась,

И не веря, хмурила лицо.

Женская доверчивая жалость

Куталась в худое пальтецо.

 

И гадал, забывший о покое

Путник, что покинул дом и мать, --

Написал ли он письмо такое,

Сможет ли такое написать?..

 

В тридцать лет

 

Да было ли?

Стекло звенело тонко,

Я слушал,

очарован и влюблен,

Как ты шептала:

«Не хочу ребенка…

Ведь, хоть немного,

нас разделит он…»

Мне тридцать лет.

Морщины огрубели.

Курю… Не спится…

Полуночный час.

Кудрявый мальчик

плачет в колыбели,

И только он

соединяет нас.

 

***

Я помню холодные женские руки,

Вечернее платье, разбитый бокал,

Коротенький миг – от любви до разлуки,

И слово, что зря на ветру расплескал.

Неверный, замедленный блеск снегопада,

Снежинку, рассекшую стынущий взгляд,

И губ единенье… И это: «Не надо…»,

И робкий порыв убежать в снегопад.

Я силился что-то сказать… Не хватало

Ни слов, ни дыханья, ни слез из-под век…

И длинное платье с крылечка сметало

За эти мгновенья нападавший снег…

А после, оставшись один с этой мукой,

Гадал, повторяя: «Душой не криви…»,

Что ранит сильнее --любовь пред разлукой,

Иль память, в разлуке, о прошлой любви?