Mobile menu

 

 

 

Главный герой пьесы – Святитель Иннокентий (Вениаминов) – один из выдающихся духовных и государственных деятелей России XIX века, который за самоотверженное миссионерское служение Православной церкви в самых дальних и неведомых её пределах ещё при жизни был именован Апостолом Сибири и Русской Америки. Не раз оказываясь на краю гибели, претерпевая крайние лишения и тяжёлые удары судьбы, он прошёл путь от безродного полунищего сироты-семинариста, появившегося на свет в 1797 году в глухом сибирском селении Анга в верховьях Лены, до первого архиерея учреждённой в 1840 году огромной епархии, включившей в себя Русскую Америку, Камчатку, Якутию, Приамурье и Сахалин.

 

Служа на Алеутских островах, Иннокентий Вениаминов создал первый букварь и грамматику для алеутов, обучил их грамоте и перевел на алеутский язык главные богослужебные книги.

Перенеся в 1855 году свою архиерейскую кафедру с Аляски в Якутск, Вениаминов и там сразу учредил Комитет для перевода священных книг, в результате чего было переложено на якутский язык и напечатано в Москве 16 духовных изданий. 19 июля 1859 года в Якутском Троицком соборе впервые прошла торжественная литургия на якутском языке, возглавленная самим Иннокентием. По его же инициативе и настоянию в 1870 году было создана самостоятельная Якутская епархия.

Уже в 70 лет, отслужив Православию полвека и почти полностью потеряв зрение, вместо удаления на покой, Иннокентий был призван императором Александром II на престол митрополита Московского и Коломенского, где, превозмогая свои недуги, он достойно прослужил ещё более десяти лет – до самой смерти.

Долгая жизнь Святителя Иннокентия охватила царствование трёх русских императоров и множество потрясений Государства Российского от Отечественной войны 1812 года, восстания декабристов, нескольких русско-турецких и кавказских войн – до отмены крепостного права, продажи Русской Америки и первых цареубийц-революционеров. В бытность Вениаминова явили себя миру, расцвели и ушли в историю самые яркие гении «золотого века» русской литературы, музыки и живописи. Сам Святитель также был отмечен, помимо духовного, научным, литературным и музыкальным талантами.

Почтенный митрополит упокоился 31 марта 1879 года на 82-м году жизни и был погребён в Троице-Сергиевой Лавре. В 1977 году Святителя Иннокентия причислили к лику святых Русской Православной церкви.

 ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

 ИОАНН ВЕНИАМИНОВ (ИВАН ПОПОВ), 20-летний семинарист;  затем – молодой священник Благовещенского храма г. Иркутска;  позже – протоиерей, прослуживший в Русской Америке 15 лет.                     

Он жеИННОКЕНТИЙ (ВЕНИАМИНОВ), 40-летний монах-архимандрит,                 получивший новое имя при пострижении;  затем – на протяжении более четверти века – архиерей, первый епископ Камчатский, Курильский и Алеутский.          

Он жеСВЯТИТЕЛЬ ИННОКЕНТИЙ, в конце жизни 70-80-летний митрополит                   Московский и Коломенский. 

СТЕФАН ПОПОВ, младший брат Ивана Попова (Вениаминова);  зхатем – пономарь, диакон и священник-миссионер.

ЕКАТЕРИНА, 17-летняя дочь иркутского священника, ставшая женой (матушкой)  Иоанна Вениаминова и ушедшая из жизни в 40 лет.

МАРИЯ, младшая сестра Екатерины.

НАСТЯ, подруга Екатерины, племянница иркутского архиерея.

ФЁКЛА САВИШНА, мать Ивана Попова (Вениаминова).

КРЮКОВ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ, служащий Русско-Американской компании  затем – постоянный спутник миссионера Вениаминова.                                                              

ФИЛАРЕТ, митрополит Московский и Коломенский с 1821 по 1867 год.

НИКОЛАЙ I (ПАВЛОВИЧ), Император Всероссийский с 1825 по 1855 год.

АЛЕКСАНДР II (НИКОЛАЕВИЧ), 17-летний цесареви затем – Император Всероссийский с 1855 по 1881 год.

КОНСТАНТИН (НИКОЛАЕВИЧ), 12-летний брат Александра, цесаревич; с 1855 года –     27-летний морской министр России, с 1860 года – председатель Государственного Совета.

ЖУКОВСКИЙ ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ, наставник цесаревичей,

                                                                известный почтенный поэт в возрасте около 60 лет.

ДОЛГОРУКОВА ЕКАТЕРИНА, 19-летняя воспитанница Смольного института, фаворитка, затем – тайная жена императора Александра II.             

ИВАН СМИРЕННИКОВ, алеутский «шаман» – провидец с острова Акун.

ДВА АНГЕЛА, божественные сущности, являвшиеся Смиренникову.

ФЁДОР ЖАРОВ, тойон, глава алеутского рода острова Акун.

МАРИЯ ВЛАДИМИРОВНА МАКСУТОВА, жена последнего правителя          

                                                                            Русской Америки Дмитрия Максутова.

ИЛЬЯ ДМИТРИЕВИЧ РУДАКОВ, Якутский областной начальник.  

ДАВЫДОВ ДМИТРИЙ, известный сибирский поэт и учёный.                  

ИШУТИН НИКОЛАЙ,создатель и идеолог одной из  первых  подпольных                          революционно-террористических организаций. 

КАРАКОЗОВ ДМИТРИЙ, двоюродный брат Ишутина,террорист, совершивший первое покушение на императора Александра II.

ПЕРОВСКИЙ ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ, вице-губернатор, затем  губернатор Санкт-Петербурга в 1861 –1866 годах.

СОФЬЯ ПЕРОВСКАЯ, восьмилетняя дочь Льва Перовского;  затем – 27-летняя террористка-цареубийца.                

СТЁКЛЬ ЭДУАРД АНДРЕЕВИЧ, барон,российский посланник (посол) в Соединённых Штатах Америки в 1850 –1867 годах.

РЕЙТЕРН МИХАИЛ ХРИСТОФОРОВИЧ, министр финансов России  в 1862 – 1878 годах.

ОСТЕН-САКЕН ФЁДОР РОМАНОВИЧ, молодой чиновник Азиатского департамента МИД России 1860-х годов.             

ГАВРИИЛ (ВЕНИАМИНОВ), сын Иоанна Вениаминова, священник;  затем – помощник митрополита Иннокентия.

ПРАСКОВЬЯ (ПОЛИКСЕНИЯ), дочь Иоанна Вениаминова, монахиня.                                                                       

ХУЦ-ГИ-САТИ (ХОЗЯИН-МЕДВЕЖЬЕЙ-ШКУРЫ),шаман  индейцев-колошей (тлинкитов).          

ЛОВЕЛЛРУССО, американский генерал, командующий церемонией передачи Русской Америки во владения США.         

ИВАН СМИРЕННИКОВ, 12-летнийправнук алеутского «шамана»-провидца Ивана Смиренникова с острова Акун.

 Алеуты, индейцы-колоши, якуты, эвены (каюры, возчики), промышленники Русской Америки, английские моряки, американские чиновники, прихожане и жители Якутска и окрестных улусов, жители Москвы и Санкт-Петербурга, певчие-монахи, боевики-террористы. 

  Действие первое

Сцена первая

На главной площади старинного Иркутска шумит-поёт-плещется широкая Масленица. На календаре – конец февраля 1817 года. В воздухе висит эхо недавней войны с Наполеоном и радость всенародной победы. Казаки Сибирского полка только-только добрались домой из далёкого Парижа и вовсю отмечают это событие. Звучат наигрыши балалаек и новомодных гармошек, под которые кто-то уже пускается в пляс. Бродячие артисты зазывают народ в балаганы, а кукольники показывают свои сценки прямо в толпе.  Весело звонят колокола. Торговки наперебой предлагают пироги, калачи, горячий сбитень, мёд и, конечно же, блины. Один за другим звучат весёлые призывы.

 

Веселись, гуляй, народ, Масленица в круг зовёт!

На блины налетай, со сметанкой уплетай!

Веселись, Иркутский град, выбегай из-за оград!

Славна матушка Сибирь, покажи-ка свою ширь!

Пей герой Бородина – не жалей себе вина!

 

Кукольник держит на одной руке французского генерала, напоминающего Наполеона, а на другой – известную партизанку Василису Кожину, которая нещадно потчует француза дубиной. В такт ударам разносятся слова.

 

Раз пожаловал, мусьё,

Получить изволь своё!

Подставляй скорее спину

Василисе под дубину!

 

Появляются два подвыпивших инвалида в поношенных и оборванных мундирах казаков Сибирского полка 1812 года. Один из них на костылях, другой опирается на палку, и оба весело горланят чуть переиначенную солдатскую песню «Соловей-соловей, пташечка»

 

ПЕРВЫЙ ИНВАЛИД (запевает)
Вдоль по улице широкой молодой солдат идёт.
ВТОРОЙ ИНВАЛИД (подхватывает)
На одной ноге идёт, песню громкую поёт.
(Оба, в голос)
Соловей-соловей пташечка, эх
Канареечка, жалобно поет!
Раз, два горе не беда,
Канареечка жалобно поет!
ПЕРВЫЙ ИНВАЛИД (запевает)
Вспомни ты меня, Авдотья, поцелуй да у крыльца!

(Оба, в голос)
Как, бывало, целовала удалого молодца.

Соловей-соловей пташечка, эх
Канареечка, жалобно поет!
Раз, два горе не беда,
Канареечка жалобно поет!

ПЕРВЫЙ ИНВАЛИД. Люди добрые, сибиряки, не обессудьте, подайте на чарочку героям Аустерлица!..
ВТОРОЙ ИНВАЛИД (подхватывая) … подайте инвалидам Бородинской баталии!..
ПЕРВЫЙ ИНВАЛИД …На чарочку, да на блинчики!

ВТОРОЙ ИНВАЛИД. Не грех бы с маслицем!..

 

Перебивая их, навстречу инвалидам в толпу вваливаются с гармошкой и солдатской песней несколько только что добравшихся из Европы целых и невредимых, с «Георгиями» на груди, казаков Сибирского полка.

 

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же вы бывали?
Мы в Европах недругов бивали,
Вот где мы бывали!

Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши жёны?
Наши жёны — ружья заряжёны,
Вот где наши жёны!..

 

Увидев и признав друг друга, казаки и инвалиды бросаются в объятия с радостными криками.

 

КАЗАКИ. Да это же, никак, Петька с Игнаткой?! Точно оне! Нашенски! Живы, злодеи!

ИНВАЛИДЫ. Васька! Семен! Федька! Сибирскому полку любо! Каковы герои-то! Любо!

КАЗАКИ. Любо! Любо! Любо! Дай-ка, тебя обойму! Ну ты, братец, и зарос, распустился, есаула нашего на тебя нетути!

ИНВАЛИДЫ. А вы, небось, красавцы, с самого городу Парижу?! От мамзелек хранцуских?

КАЗАКИ (подхватывая и увлекая за собой инвалидов). От их, от их!.. Поверишь, полгода мамзельки домой не пускали!.. Еле вырвалися!... А потом ещё год от ихнева Парижу до родимого Иркуцку топали да ехали.

ИНВАЛИДЫ. И как, мамзельки-то, бают, искушёны больно в амурах-то?.. Жаль, сам не дошёл до Парижу!..

КАЗАКИ. Да каво там, искушёны, – худоба одна! Не чета нашим сибирским девкам! Вона глянь – одна другой справней да краше! (Показывают на стоящих в сторонке трёх нарядных девушек - Екатерину, Марию и Настю. Те смущённо опускают глаза, а казаки не унимаются). И впрямь красавицы!.. Хоть сватов засылай!.. Так бы глаз и не сводил!..

ИНВАЛИДЫ. Да будет вам, напялитесь ищщо на девок-то! Их тута пруд пруди наросло, пока вас не было! Давай-ка, братцы, лучше в кабак! Таку встречу пренепременно оммыть надобно!

КАЗАКИ. Любо! Любо, братцы! В кабак!.. Ох, закатим гулеванку, братцы!.. Любо!...

 

Появляется Петрушка из театрального балагана и начинает зазывать зрителей на представление.

 

ПЕТРУШКА.

Торопись, честной народ,

Открывай поширше рот!

Мы тебе представим скаску

Про заморскую Аляску.

Про сибирского купца,

Удалого молодца,

Как в Аляску он уплыл,

К людоедам угодил!..

 

Неподалеку оказывается семинарист-выпускник 20-летний Иван Вениаминов. Несмотря на простую и бедную одежду, он явно выделяется из толпы своей статью, ростом и какой-то внутренней уверенностью. Оглядевшись по сторонам – не увидит ли кто из отцов-наставников греховное любопытство к лицедеям? – он начинает было двигаться за Петрушкой к балагану, но сталкивается с Иваном Крюковым, который с явным осуждением смотрит на зазывалу. Два Ивана встречаются взглядами, и Крюков, не сдержавшись, выплёскивает вслух своё возмущение.

 

КРЮКОВ. И что за чушь городят, кловуны несчасные! На дворе год восемьсот семнадцатый стоит, а они всё про людоедов каких-то на Аляске мелят!..

ПЕТРУШКА (услышав Крюкова, кривляясь). Больно умный – не гляди, стороною проходи!

КРЮКОВ (возмущенно сжимая кулаки и направляясь к спешно отступающему Петрушке). Я тебе сейчас «пройду стороною», скоморох несчастный!

ВЕНИАМИНОВ (останавливая жестом Крюкова). Не трогайте его, Бога ради, не надо! Масленица же ноне, в такой день и лицедейство – не великий грех…

КРЮКОВ. Не враньём же на хлеб зарабатывать!

ВЕНИАМИНОВ. А вам ведомо, что враньё?

КРЮКОВ. Да я двадцать лет на Аляске той, в Русско-Американской компании прослужил! (Кивает головой, представляясь). Иван Васильевич Крюков, промышленник.

ВЕНИАМИНОВ (представляясь в ответ). Иван Вениаминов, семинарист…

КРЮКОВ (продолжая). Да «людоеды», о коих сей Петрушка кричит, во сто крат лучше многих из нас будут!.. Да ежели бы вы знали о них поболе, господин хороший семинарист!..

 

В этот момент к Ивану Вениаминову подбегает его младший 15-летний брат – невысокий и юркий Стефан и начинает нетерпеливо куда-то его тащить. Крюков, в сердцах махнув рукой на прерванный разговор, удаляется.

 

ВЕНИАМИНОВ (брату). Куда ты меня, Стефанка, волокёшь?

СТЕФАН. Пошли, братка, пошли скорей!

ВЕНИАМИНОВ. Куда, Стефанка?

СТЕФАН. Там мужики молотом по наковальне бьют, а наковальня та – с силомером.  Чем шибче бьют, тем выше гиря на силомере подлетает!..

ВЕНИАМИНОВ. Ну и пусть бьют себе на здоровье…

СТЕФАН (продолжая тянуть брата за собой). А ты ведь у нас и к молоту привычен, и силушкой Бог не обидел…

ВЕНИАМИНОВ. Ну и что?

СТЕФАН. А то! Кто пуще всех молотом вдарит, тот приз получит от купца Базанова – целую корзину калачей сдобных!

ВЕНИАМИНОВ. Мы с тобой, братец, отродясь их не едали, и едать не будем. Не по нашему достатку калачи сдобные…

СТЕФАН. Ну, Ванюшка, братка, попытай счастье! Ради меня и матушки попытай! Христом Богом молю!..

 

Сдавшись уговорам, Иван подходит к силомеру и становится в очередь. А за соперничеством молодых парней у силомера начинает исподволь следить троица упомянутых красавиц, которые о чём-то переговариваются между собой, временами негромко по-девичьи хихикая. Ведь Масленица – это место, где не возбраняется приглядеть суженого, а то и познакомиться с ним. Конечно же, внимание девушек не может не обратиться на высокого статного парня.

 

ЕКАТЕРИНА. Каков богатырь, а, девоньки?!.. (Обращается к сестре, незаметно показывая глазами на Ивана). Вон тот, Марийка…

МАРИЯ (восхищённо растягивая). Ви-ижу-у, Катюшенька, в-и-жу… Кра-са-а-вчи-ик!..

ЕКАТЕРИНА (обращаясь к подружке).  Не знаешь, случаем, Настёна, кто таков? Из чьих будет?.. Любопытственно…

НАСТЯ. А вот и знаю! Из наших он, из поповичей. Семинарист Ванюша Вениаминов. Я у дядюшки свово архиерея Михаила его раза три встречала. То самовар чинил, то часы.

ЕКАТЕРИНА (удивляясь). Часы чинил?.. Архиерею?.. Семинарист?..

МАРИЯ. Как же он смог, часы-то?

НАСТЯ. Да мало того – часы, он органчики своими руками ладит!

ЕКАТЕРИНА. Ну ты уж скажешь, – органчики!

НАСТЯ. Вот тебе крест! Настоящие, сама видала! Шкатулки музыкальные –не хуже хранцуских! С фигурами, с распевами духовными и с кадрилью новомодной даже!..

МАРИЯ. Как же он додумался-то до такого?

НАСТЯ. Да своим умом! Говорят, головастый больно и руки золотые. В учёбе тоже прилежней всех. Прямо, Господь в темечко поцеловал… Вот только…

ЕКАТЕРИНА. Чего, «только»?..

НАСТЯ. Беден, как церковная мышь! Сирота, сын пономаря покойного из приленского захолустья. Да ещё и мать-старуха у него на шее, брат младшой Стефанка – вона вертится круг иво, как юла. Проныра!..

ЕКАТЕРИНА. Ну, бедность – не самый великий грех.  И мы не больно богаты…

МАРИЯ (лукаво). Да ты, никак, сестричка, уже суженого себе приглядела?..

ЕКАТЕРИНА (с шутливым вызовом). А кабы и так?!. Небось, присказку-то помнишь: «Нынче Масляна, девкам власть дана!» А ты што, сестрица, супротив? Али сама глаз на иво положила?

МАРИЯ (смеясь). Уступаю, уступаю старшой сестрице!

НАСТЯ. Зря стараетесь, подруженьки! Не вам одним он приглянулся. Я, грешным делом, у дядюшки-архиерея все про Ванюшу сего повыпытала...

МАРИЯ. Ах ты, какова!.. И молчит!..

ЕКАТЕРИНА. Небось, окрутить уже успела?..

НАСТЯ. Какой там!.. Он нынче семинарию оканчивает, с отличим, конечно. И архиерей благословил Ванюшу сего в Академию духовную, в Петербург. Владыка говорит, с его умом – прямая дорога в епископы, а то и в митрополиты!..

МАРИЯ (радостно-мечтательно). Так то ж ещё лучше! Нас с Катькой в Петербург заберёт, в столице жить станем!

НАСТЯ. Размечталась! Али забыла: в Академию только монахов берут!

МАРИЯ (разочарованно). Монахов…

ЕКАТЕРИНА (вздохнув). Да, монахов…

НАСТЯ. Так что, девоньки, не про нас Ванюша Вениаминов. Богов жених…

 

Глаза у девушек гаснут. Но пока они обсуждали меж собой Ивана, подошла его очередь испытать силушку. Вениаминов легко вскидывает над головой увесистый молот и наносит сильнейший удар по наковальне, от которого наковальня разлетается в куски, а гиря на силомере улетает куда-то в поднебесье! Толпа ахает. Девушки тоже невольно вскрикивают от восторга! Иван поворачивает к ним лицо и встречается глазами с Екатериной. Их обоих будто пронзает молнией. Словно загипнотизированный, Иван выпускает из рук молот и медленно направляется не к хозяину уничтоженного аттракциона, в отчаянье и восторге потрясающему корзиной с калачами, а к незнакомой девушке. К корзине бросается его брат Стефан, хватает её и пытается всунуть в руки Ивану. Но тот отмахивается, глядя то на девушку, то куда-то в небо поверх толпы.

 

ВЕННИАМИНОВ (двигаясь сквозь толпу к Екатерине, протягивая к ей руки). Ангелы! Слышь, ангелы поют! Благословляют, ангелы…

СТЕФАН (тряся за рукав брата, тыча ему в грудь корзиной, непонимающе, а потом и с опаской). Ты чё, братка, каки ангелы?! Али от радости одурел?! Чё с тобой, Ванька?! Очнись! Окстись! Каки ангелы?! Сюда гляди – калачи-то какие!

ВЕНИАМИНОВ. Ангелы поют… Благословляют ангелы… Слышь?..

ЕКАТЕРИНА (двигаясь ему навстречу). Благословляют…

Сцена вторая

 

Петербург, 1878 год. Летний дворец. Кабинет императора Александра II. Немолодой уже, 60-летний монарх, на минуту оторвавшись от дел, с любовью и соучастием глядит через приоткрытую стеклянную дверь своего кабинета на аллею Летнего сада. По аллее под звуки духового оркестра среди придворных, петербургских кавалеров и дам высшего света прогуливается одинокая 30-летняя княгиня Екатерина Долгорукова, которую другие вельможи пытаются кто незаметно, а кто и демонстративно обходить стороной. Задумавшись и вздохнув, император поизносит вслух пришедшее на ум стихотворенье Фёдора Тютчева, точно, на его взгляд, отражающее ситуацию на аллее.

 

АЛЕКСАНДР.

Чему молилась ты с любовью,
Что, как святыню, берегла,
Судьба людскому суесловью
На поруганье предала.

Толпа вошла, толпа вломилась
В святилище души твоей,
И ты невольно постыдилась
И тайн и жертв, доступных ей.

Ах, если бы живые крылья
Души, парящей над толпой,
Ее спасали от насилья
Бессмертной пошлости людской…

 

Еще раз вздохнув, он подходит к столу и тоже не без печали берёт в руки только что полученное прошение об отставке митрополита Иннокентия, пробегает его глазами.

 

АЛЕКСАНДР. Опять на покой просится. Пишет, что восьмой десяток разменял, немощен стал и незряч… А ведь такой богатырь был, такой человечище!..  Эх, годы-годы, что же вы с нами делаете и как быстро летите! Вот уже и 1878-й за половину перевалил. А когда он к нам в Петербург впервые со своей Аляски прибыл, на календаре только 1839-й значился. Считай, сорок лет минуло. Я совсем ещё мальчишкой был.  Государь-батюшка Николай Александрович с явным умыслом его во дворец пригасил – нам с Костей в научение. Я тогда только-только из первой поездки в Европу вернулся, влюблён был по уши в принцессу Машеньку Гессенскую. Как в тумане пребывал – никого, кроме неё, видеть даже не хотел. Два года на своём настаивал и уговорил-таки Государя и матушку, обвенчался. А как романтический туман рассеялся… оказалась на месте прелестной принцессы педантичная и сухая немка с русским именем Марии Александровны… Если бы молодость знала… Любовь ушла, а близкими друзьями с императрицей мы так и не стали… Кабы не ангел мой Катенька (бросает опять тёплый взгляд в окно), не с кем было бы словом человеческим перемолвиться – одни поданные вокруг… (Возвращается к письму Иннокентия).  Да, сдаёт наш старец… Сдаёт… А тот год… В тот год я только-только глубинку русскую своими глазами увидал, в Сибири побывал, до самого Тобольска добрался. Великим первооткрывателем себя возомнил. А тут некий Иоанн Вениаминов объявился, простой священник. И сей Иоанн земной шар играючи обогнул, где-то на краю света племена дикие в веру христианскую обратил!.. Помню, как мы с Костей им восхищались, хоть и виду, конечно, старались не подавать… Какие же юные и чистые мы тогда были, как в судьбу счастливую России нашей верили…

 

Александр растворяет двери в Летний сад и начинает с ностальгией и теплом как бы со стороны смотреть на самого себя и на ту памятную встречу.

 

Сцена третья

 

Петербург, 1839 год. Летний дворец. По аллее среди придворных идут, увлечённо, но негромко о чём-то беседуя, цесаревичи Александр, Константин, их наставник Жуковский и только что добравшийся с Аляски сорокалетний священник-протоиерей Иоанн Вениаминов. В руках у Константина – свёрнутая в рулон небольшая карта. Он садится на скамью, разворачивает карту на коленях и начинает разговор с Вениаминовым. Александр и Жуковский становятся рядом. Проходящие вельможи, не подают вида, но, конечно же, не могут не обратить внимания на простого священника, с которым так запросто и дружески общаются царские дети.  

 

КОНСТАНТИН (двигая пальцем по карте). Итак, Ваше Высокопреподобие, выйдя из гавани Гонолулу Сандвичевых островов, вы направились к мысу Горн и…

ВЕНИАМИНОВ… пересекли меридиан сего мыса 28 февраля нынешнего 1739-го года по проливу…

КОНСТАНТИН (подхватывая) …проливу Дрейка…

ВЕНИАМИНОВ (удивляясь). Вы поразительно осведомлены, Ваше Императорское Высочество!.. (Обращается к Жуковскому). Это ваша наука, Василий Андреевич? Вот уж не думал, что господин пиит Жуковский, помимо изящной словесности, так искушён и в навигации!..

ЖУКОВСКИЙ (поясняя с улыбкой). Что вы, что вы, отец Иоанн! Пииты в таких делах бессильны! С Великим Князем Константином Николаевичем с четырёх лет занимается морскими наукам наш прославленный адмирал Фёдор Петрович Литке.

АЛЕКСАНДР (вступая в разговор). Надо же, чтобы хоть один из Романовых в совершенстве знал морское дело. Наша семья решила, что Константин у нас будет адмиралом. Первым адмиралом среди Романовых…

ВЕНИАМИНОВ (по-простецки бестактно). А вы, Ваше Императорское Высочество, Александр Николаевич?.. Вы кем по профессии будете?..

АЛЕКСАНДР. Императором Всероссийским…

ВЕНИАМИНОВ

КОНСТАНТИН (иронично о брате). Ага, и уже императрицу себе приглядел в Германии. (Ревниво глянув на Александра и подчеркнуто продолжая свой разговор с Вениаминовым). Говорят, Ваше Высокопреподобие, всё дно пролива Дрейка усеяно погибшими кораблями, а шторма там не прекращаются ни в какое время года?

ВЕНИАМИНОВ. Так и есть, Ваше Высочество.

КОНСТАНТИН. И не страшно вам было?

ВЕНИАМИНОВ. Боязно, Ваше Высочество, боязно. Хоть и доводилось не раз из Охотска до Русских колоний Америки на ботах добираться и вкруг островов Алеутских на байдарах по морю ходить, а таких свирепых штормов, как у мыса Горн, ни разу не видывал!  Но Бог миловал – только на неделю сей мыс нас задержал… Всего же в пути от форта Росс на Аляске – до Кронштадта ровно семь с половиной месяцев были. Быстро дошли. А сколь удивительного повидали – и не пересказать!..

КОНСТАНТИН (мечтательно). Хотел бы я на вашем корабле оказаться!..

ЖУКОВСКИЙ. У вас ещё всё впереди, Ваше Высочество! Уверен, что вас ждут путешествия более замечательные… Да вы и так в ваши лета уж во скольких плаваниях побывали…

КОНСТАНТИН (Жуковскому, с подростковой категоричностью). Но пока за пределы Европы ни разу выйти не позволили. Ни одного настоящего океана не видал! Для вас, поэтов, конечно, и воображаемых путешествий достаточно. (Иронично цитирует стихотворение Жуковского «Море»). «Безмолвное море, лазурное море, //Стою очарован над бездной твоей…»  (Поднимается со скамьи с видом подростка, которого не понимают взрослые).

ЖУКОВСКИЙ (не находя сразу, что ответить). Но, Ваше Высочество…

АЛЕКСАНДР (снисходительно улыбнувшись пассажу младшего брата и предлагая жестом прогуляться по саду. Обращаясь к Вениаминову). А как вы, Ваше Высокопреподобие, относитесь к стихам поэтов светских?

ВЕНИАМИНОВ. С большим почтением. Особливо к сочинениям Александра Сергеевича – любимейшего нашего поэта! Не раз поражался, какую звучность он предал языку русскому, какие слова в нём сыскал!..

АЛЕКСАНДР. Да… (Цитирует, явно имея в виду свою возлюбленную Марию Генесскую). «Я помню чудно мгновенье, // Передо мной мелькнула ты, //Как мимолётно виденье, //Как гений чистой красоты…» Гений чистой красоты… Тоньше и красивей не скажешь…

ВЕНИАМИНОВ. Да… Царствие ему Небесное! Как узнал, что он от пули дантесовой сгинул, – душа оборвалась…

ЖУКОВСКИЙ. И мы все в печали были. А уж Государыня как горевала… И Государь…

АЛЕКСАНДР. В день смерти Александра Сергеевича Государь с матушкой всю ночь спать не ложились, каждый час посыльного отправляли за докладом… До самого конца…

ИННОКЕНТИЙ (Жуковскому).  Говорят, что Государь все заботы о семье Пушкина на себя принял?..

ЖУКОВСКИЙ. Да, все долги оплатил из собственных средств, даже карточные… без малого сто тысяч… И написал Пушкину в последний час: будь покоен о будущем детей своих и жены, мы не оставим их своей заботой…Коли уж всё так вышло, постарайся умереть достойно, по-христиански…

ВЕНИАМИНОВ. Митрополит Филарет Московский, отец мой духовный, тоже Александра Сергеевича любил. Наставлял по-отечески. Он ведь, владыка Филарет, и сам пиит изрядный. (Обращаясь к Жуковскому). Вам-то, Василий Андреевич, уж точно  поучение ведомо, что владыка Пушкину написал?

ЖУКОВСКИЙ (декламируя вместо ответа). 

                                Не напрасно, не случайно
                                Жизнь от Бога нам дана;                           

        Не без воли Бога тайной
                                И на казнь осуждена…
АЛЕКСАНДР. А по какому случаю поучение?                             

ЖУКОВСКИЙ. В молодости, Ваше Высочество, талант и чувства зачастую опережают разумность. И не только в литературе. Вот и Пушкин о своем гении поэтическом, не подумавши, написал: «Дар напрасный, дар случайный, // Жизнь, зачем ты мне дана?..» 

ВЕНИАМИНОВ. А после поучения владыки Филарета ответил покаянно:

                               Я лил потоки слёз нежданных,

                               И ранам совести моей
                               Твоих речей благоуханных
                               Отраден чистый был елей.
                              

                               Твоим огнем душа согрета,
                            Отвергла мрак земных сует,
                            И внемлет арфе Филарета
                            В священном ужасе поэт.
ЖУКОВСКИЙ. Точно так!.. Но откуда вам, отец Иоанн, столь хорошо сия история пиитическая известна?

ВЕНИАМИНОВ. В нашей глуши алеутской, особливо в зиму, в морозы и ветра великие только две главных ценности и остаются человеку – молитва да чтение. Стараемся все не препятствующие сану журналы и книги выписывать – и церковные, и светские, и научные… Нередко и стихи читаем, особливо – деткам. Их у нас и своих немало, да ещё и алеутские школяры...

КОНСТАНТИН (пытаясь возвратиться к разговору).А дети ваши теперь остались в Русской Америке, на острове вашем… (не может сразу вспомнить и читает по карте) …Уналашке?

ВЕНИАМИНОВ… Никак нет, Ваше Высочество. Старшие сыновья Кеша и Ганя прошлым годом в Иркутскую семинарию поступили, там же сестрица Катенька при них. А с тремя младшенькими супруга моя Екатерина Ивановна, сестрица её Мария и матушка, добравшись из Америки до Охотска морем (показывает на карте), отправилась оттуда сухопутным путём через Якутск. Полагаю, скоро уже в Иркутск прибудут. Брата своего младшего, диакона Стефана, я на Уналашке на хозяйстве оставил. Ну, а мы с самой младшей Фёклушкой – ей седьмой годок минул – на корабле вкруг света махнули (шутливо очерчивает рукой окружность в воздухе) ивсех опередили…

ЖУКОВСКИЙ (улыбаясь, но не сумев всё понять и запомнить). Да, батюшка Иоанн, признаюсь, географию вашу и семейство немалое мне в памяти стариковской не удержать…

ВЕНИАМИНОВ. Вот и владыка Филарет точно так же изволил шутить… Вы спрашиваете, милостивый государь, откуда мне о его пристрастиях пиитических ведомо? Так ведь Его Высокопреосвященство принял в Москве меня с первого раза как родного, обогрел, поселил, недостойного, на самом Митрополичьем подворье! Мне ли его сочинения не знать да не любить! А уж сколь он расспрашивал про службу мою на Уналашке…  Отправляясь нынче в Петербург, я имел дерзновение попросить владыку Филарета по-отечески прочесть моё поучение для новокрещёных алеутов и индейцев, а также наставления миссионерам дальних окраин. Буду теперь с замиранием сердца ждать его приговора трудам моим…

АЛЕКСАНДР. К слову о приговорах…Проезжая по Сибири на Аляску, не встречались ли вы случайно с ссыльными декабристами?

ВЕНИАМИНОВ. Никак нет, Ваше Высочество. Никто из них с покаянием и просьбами ко мне не обращался. А в ином свете с посягнувшими на Государя, ниспосланного Богом, я бы встречаться не желал…

АЛЕКСАНДР. А вот мы с Василием Андреевичем, путешествуя по Сибири, со многими декабристами встречи имели. Весьма интересные люди, мыслящие, не то что большинство чиновников тамошних. Если стану императором, непременно всех помилую! И ещё Александра Герцена помилую – замечательный молодой человек, мы с ним в Вятке встретились и даже подружились! Государь-император пообещал (выразительно смотрит на Жуковского) Василию Андреевичу пересмотреть дело Герцена. (Жуковский согласно кивает головой). А коли не получится, то сам, как стану императором, верну его из ссылки в первую очередь!..

ВЕНИАМИНОВ. На то ваша воля, Ваше Высочество…

 

 В это время в саду появляется и подходит сзади к беседующим сорокалетний царь Николай I, он слышит последние фразы разговаривающих, негромко покашливает в кулак, чтобы предупредить о своём присутствии, а затем громко приветствует увлёкшихся собеседников.

 

НИКОЛАЙ. Здравие желаю, господа!

 

Все трое поворачиваются к императору и склоняют перед ним головы.

 

ВСЕ. Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!

НИКОЛАЙ (иронично). Извините, что прервал либеральные планы нашего будущего императора. Но надеюсь, что предшествующие им рассказы отца Иоанна о Русской Америке были намного занимательней…

ЖУКОВСКИЙ. Да, это было необычайно познавательно, Ваше Императорское Величество.

АЛЕКСАНДР (смущённо). Очень интересно, Ваше Императорское Величество...

КОНСТАНТИН. Особенно про мыс Горн…

ВЕНИАМИНОВ. Покорнейше благодарю, Ваше Императорское Величество, за предоставленный случай быть полезным вашим наследникам!

НИКОЛАЙ. И я вас благодарю, Ваше Высокопреподобие!.. А теперь позвольте мне ненадолго похитить у вас дражайшего отца Иоанна. (Подходит к Вениаминову, берёт его под руку и отводит в сторонку). Я в последнее время много наслышан от столичных иерархов о ваших богоугодных делах, о миссионерских подвигах на окраинах Российских, о трудах научных и просветительских. Знаю, что вы награждены Священным Синодом золотым наперсным крестом, возведены в сан протоирея, а Указом нашим сопричислены к ордену Святой Анны второй степени…

ВЕНИАМИНОВ. Покорнейше благодарю, Ваше Императорское Величество, за столь высокую оценку трудов моих скромных!

НИКОЛАЙ. И сколько же лет вы там прослужили, на островах своих Алеутских?

ВЕНИАМИНОВ. Пятнадцать, Ваше Императорское Величество.

НИКОЛАЙ. А во что верили и как принимают теперь нашу веру тамошние жители?

ВЕНИАМИНОВ. Алеуты считают, что главное их божество Агугок, живёт на далеком Востоке, откуда восходит божественное солнце и где начинается земля. В луне они видят лицо человека, и думают, что на небесах есть особые люди, которые ведут меж собой войны молниями и громом. А сами по себе они, Ваше Императорское Величество, очень открытые и чистые от природы и при надлежащем окормлении духовном быстро становятся хорошими христианами, смею думать, одними из самых лучших…

НИКОЛАЙ (полушутя). Не предполагал, что лучшие мои подданные христиане живут на островах Алеутских… А они хоть что-то о Государе своём знают?..  Любопытно, как же они меня представляют?..

ВЕНИАМИНОВ (с улыбкой). Очень большим, всемогущим и всесильным Белым Господином, сказочным Богатырём, Ваше Императорское Величество…

НИКОЛАЙ (весело). Весьма лестно… А теперь поговорим всерьёз… Скажите мне честно как Государю вашему, как же управляется из Иркутска столь огромная епархия, которая простирается от Байкала до Камчатки и Америки?

ВЕНИАМИНОВ. С большими сложностями управляется, Ваше Величество. Распоряжения из Иркутска идут к нам месяцами, а порой и годами, столь же добираются к местам службы священники, и с большим недочётом. На сорок тысяч поданных ваших в Американских колониях, из коих десять тысяч уже крещены, ныне несут службу лишь четыре священника. А правящие архиереи Иркутской епархии за дальностью расстояний и трудностию пути в Америке Русской не бывали никогда… За исключением Кадьякской миссии владыки Иоасафа, которая, как вам ведомо, ещё сорок лет назад вся в пути  погибла… Между тем, число новообращённых растёт очень быстро…  Простите за дерзость, Ваше Императорское Величество, но, по разумению нашему, приходит время учредить на Аляске и Камчатке свою епархию и прислать для научения нас мудрого и сведущего в миссионерстве архиерея…

НИКОЛАЙ. Спасибо за откровенность, Ваше Высокопреподобие, мы подумаем… (Делает жест в сторону цесаревичей и Жуковского, обращаясь к Вениаминову). А вы, Ваше Высокопреподобие, не оставляйте своими поучениями наследников наших, бывайте при Дворе. (Кивает всем головой и уходит).

ЖУКОВСКИЙ (подходя к Вениаминову). И нам пора, Ваше Высокопреподобие…

 

                 Вениаминов и Жуковский откланиваются, оставляя цесаревичей, которые удаляются в другую сторону, мысленно видя перед собой кто дальние страны и путешествия, а кто свою первую любовь и либеральные реформы.

 

ЖУКОВСКИЙ (на ходу, обращаясь к Вениаминову). А как же вы попали в Америку, отец Иоанн, как решились на такое?..

ВЕНИАМИНОВ. Да вот решился…   

 

Сцена четвёртая

 

Иркутск, лето 1823 года. Начинает накрапывать дождик. Молодой 25-летний священник Иоанн Вениаминов, проходя мимо архиерейского дома, сталкивается с Иваном Крюковым, который только что вышел от владыки.

 

ВЕНИАМИНОВ. Добрый день, Иван Васильевич. Наше почтение знатным промысловикам Америки Русской!..

КРЮКОВ. Добрый день, отец Иоанн…  (С укором). И ты мимо!

ВЕНИАМИНОВ (останавливаясь). В каком смысле, изволите?..

КРЮКОВ. Да во всех смыслах… Только от владыки вашего, Преосвященного Михаила... «Порадовал» он меня – со всей Иркутской епархии ни один священник не пожелал добровольно в Русскую Америку поехать – на остров Уналашку! Дожили! Испугались все!..

ВЕНИАМИНОВ. А как не испугаться! На Уналашке сей, бают, ни кола, ни двора, снега да камни голые, шторма погибельные, скудость во всём неимоверная…  

КРЮКОВ. Да я на острове том десять лет промыслами морских бобров ведал, всё моря и тундры ближние и дальние исходил – и, как видишь, жив-здоров вернулся!..

ВЕНИАМИНОВ. Вы, Иван Васильевич, человек бывалый, отчаянный, до приключений охочий, а священники наши – народ тихий, робкий…

КРЮКОВ. Небось, ты и сам отказался?..

ВЕНИАМИНОВ. Добровольцем не вызвался, а волей своей владыка не благословлял.

КРЮКОВ (иронично). Ясно дело, к чему владыке тебя неволить! Хоть и ослушался ты его, заместо Академии жену выбрал, но теперь-то в Иркутске за лучшего священника почитаешься! Как жа, разлюбимец прихожан, златоуст! Школу первую при церкви устроил… Часы самому губернатору исправил!..  Шкатулки музыкальные для больших людей делать наловчился!  Конечно, ты архиерею тута нужон…

ВЕНИАМИНОВ. Да у меня ж семья, Иван Васильневич, сыну года не исполнилось, матушка на руках, брат младший, сестрица жёнушкина. Случись что со мной на Аляске сей, – как они потом?! По миру пойдут?!.

КРЮКОВ (не обращая внимания на продолжающий накрапывать дождь). Вот-вот, случись что… А миссионеры первые Иоасаф, Герман, Ювеналий, Макарий – которые ещё двадцать лет назад туда направились, в полную неизвестность, тоже так рассуждали?! А тёмный неграмотный алеут Пётр, ими окрещённый, тоже так думал, когда ему иезуиты испанские руки и ноги отрубали, требуя от веры православной отказаться?! Кровью истёк, а не отрёкся…

ВЕНИАМИНОВ. Царствие ему небесное, великомученику…

КРЮКОВ. Вот-вот, были люди!.. И христиане настоящие, и служители Божьи достойные!.. А теперь (передразнивая Вениаминова) «а случись что…»  Дожили… Владыке вон (показывает на дом епископа) пришлось насильно четверых призвать – сейчас жребий меж ними метать будут… Дожили, прости Господи!.. Да кабы кто добровольцем решился, я бы на всё рукой махнул и назад в Америку с ним вернулся. В помощники бы пошёл бесплатные!.. А тут – жребий метать, тьфу!..

ВЕНИАМИНОВ (пристыженно). Такова воля Господня, на кого уж жребий падёт…

КРЮКОВ. Господь тут ни причём, людишки измельчали!.. Ты хоть представляешь, как алеуты ждут вас там, на краю света, как истиной веры Христовой жаждут?!. Мы им с отцом Макарием одну-единственную часовню сколотили из досок. Печки в ней не было, щели – в палец, снег зимой на полу, а они босые стояли!.. На снегу босые!.. И за всю службу даже шелохнуться не смели, ногами переступить – так слово каждое ловили, хотя и не понимали-то почти ничего!.. А ныне уж двадцать лет минуло, как нет Макария… Двадцать лет они вас ждут (саркастично), «светильников божьих», а вы!..  Дожили!.. Тьфу!..

 

В этот момент дверь архиерейского дома распахивается и из неё кубарем вылетает священник, вслед которому несётся голос разъяренного владыки: «Расстригу! Ныне же расстригу! В солдаты ушлю, ослушник!..» Упавший с крыльца торопливо подхватывается и пробегает мимо Вениаминова и Крюкова, бормоча на ходу: «Лучше уж в солдаты, чем на погибель верную… Лучше уж в солдаты…» Дождь на улице усиливается

 

КРЮКОВ (с презрением глядя вслед убегающему). Позорище! Дожили!.. (Машет рукой и уходит).

ВЕНИАМИНОВ (стоит, как побитый, сжавшись и замерев под дождём, но потом, озарённый внезапным решением, вдруг решительно расправляется, поднимает лицо навстречу летящим каплям). Господи, спасибо тебе, Господи! (Ищет взглядом Крюкова и кричит ему вслед). Спасибо, Иван Васильевич! Спасибо, дорогой! Господи, спаси меня, грешного!

 

Вениаминов размашисто осеняет себя крестом и заходит в архиерейский дом. Гремит гром, сверкают молнии. Почти сразу же священник появляется на пороге с сияющим лицом человека, принявшего очень трудное, но правильное решение, и, не замечая дождя, счастливо направляется домой.

Дома его ждут ни о чём не подозревающие мать Фёкла Савишна; жена Екатерина, светящаяся материнством и женским счастьем, – с ребёнком на руках; её младшая сестра Мария, строящая глазки 17-летнему Стефану – не вышедшему ростом, едва доходящему ей до плеча, но явно к ней неравнодушному. Обретя, наконец-то, долгожданный домашний уют, лад и достаток, семья никак не ожидает и не желает перемен. И вот, распахнув дверь в эту скромную идиллию, Вениаминов застывает на пороге перед родными, не зная, как сообщить им свою новость.

 

ФЁКЛА САВИШНА (глядя на мокрого с ног до головы, но просветлённого сына, с ужасом догадываясь, что произошло). Да ты, никак, сыночек?!.

ВЕНИАМИНОВ. Никак…

ЕКАТЕРИНА (обмирая). Согласие дал?..

ВЕНИАМИНОВ (набравшись мужества). Дал, Катенька, дал…

ФЁКЛА САВИШНА (ударяясь в слёзы). Да что же ты наделал, сыночек!.. На кого же ты нас оставляешь-то!..

ЕКАТЕРИНА (сунув ребенка Марии и бросаясь к Вениаминову). Не пущу тебя, Ванечка, никуда не пущу! Не останусь без тебя одна!

СТЕФАН (растеряно). А я, братка, чо делать стану?

МАРИЯ. Да мы же сгинем тута без тебя, Ваня! Ежели бы батюшка жив был, перебились бы, может, как-нибудь, а теперь по миру пойдём…

ВЕНИАМИНОВ (успокаивающе гладя жену). Да не оставлю я тебя, Катенька! Не оставлю, голубушка ты моя! Никого не оставляю… Вместе поедем. Все вместе поедем. И ты, матушка, с нами, куда мы без тебя…И Машенька… А ты, Стефанка, пономарём при мне поедешь, владыка благословил…

СТЕФАН. Ничо себе, благословеньице!..

ФЁКЛА САВИШНА. Так ведь, сыночек, эта жа… на погибель верную!.. Али запамятовал, как вся миссия владыки Иоасафа в море том мериканском потопла вместе с дядькой твоим Димитрием?!.  

МАРИЯ (подхватывая). Отец Макарий от хворей тамошных преставился… Отца Ювеналия дикари убили… Ни единый из иерархов добром не кончил…

ЕКАТЕРИНА (всхлипывая). Да куда же ты нас, Ванечка повезёшь?!. У нас же один ребёночекк на руках, а другой уже во мне шевелится… (Подхватывает на руки сына и говорит, глядя на него). Али забыл, как мы Кешенньку-то еле-елеу Господа вымолили, у смертушки выпросили, как трое чадушек наших до него и месяца не прожили?!.  Беречь его надо теперь, Кешеньку, как зеницу ока, а мы с им в такую даль потащимся – по холоду, по неуюту, по всем страстям дорожным! А как там, в пустыне ледяной, выживать станем с двумя детьми малыми?!

ВЕНИАМИНОВ. Господь не выдаст – и доберёмся, и выживем… Живут же люди…

ФЁКЛА САВВИШНА. Я-то уж точно не доберусь – помру где-нить в дороге, как псина бездомная…

ЕКАТЕРИНА. Тут у нас уже стены свои, обжитые, а там, поди, и домишки-то никакого нету…

ВЕНИАМИНОВ. Нету… Зато руки есть – построим.

МАРИЯ. Говорят, на островах-то тех алеуцких даже летом камни одни да мхи, ни деревца, ни овоща никакого не растёт…

ВЕНИАМИНОВ. Не растёт – вырастим... Да разве в том суть!.. Знаете, как они там слова Божьего ждут?!. Алеуты!.. Двадцать лет уже ждут!.. На снегу стоят, босые, и не переступят даже… На снегу стоят…

 

Он проходит мимо плачущих жены и матери, садится у стола, заводит и включает свой органчик. Под всхлипывание женщин начинает звучать музыка и двигаться по кругу таинственные фигуры. А вслед за ними появляется длинная телега, нагруженная нехитрым семейным скарбом Поповых и ими самими, ползущая по Сибирскому тракту к реке Лене.

 

 

Сцена пятая

 

Вениаминов и Жуковский, продолжая на ходу разговор, начатый в присутствии цесаревичей и императора, идут по Летнему саду среди гуляющих пар и одиноких господ.

 

ЖУКОВСКИЙ. Ну, и сколь же вы туда добирались, на край света ваш? ВЕНИАМИНОВ. До Аляски-то через Якутск и Охотск – не так долго – на шестой месяц уже в Новоархангельске были, в столице Американских колоний. А вот там пришлось до острова Уналашки ещё восемь месяцев оказии морской ждать. Но я время даром старался не терять – церковно-приходскую школу открыл для ребятишек, алеутский язык учить начал, словарь их составлять… Тогда в первый раз и пришли мысли перевести молитвы главные да книги богослужебные на язык алеутский.  

ЖУКОВСКИЙ. А Уналашка чем вас встретила? Неужто и впрямь дикарями?

ВЕНИАМИНОВ. Не скажите, милостивый государь! Такие «дикари» дорогого стоят. В нестяжательности, в любви к ближнему, в помощи страждущему алеуты, пожалуй, будут много выше нашей мнимой культурности и учёности. Они словно самим образом жизни своей, её скудостию приуготовлены к принятию веры. Был бы только пастырь духовный…  

ЖУКОВСКИЙ. Ну, а если с небес да на землю грешную спуститься?Как же вы зиму-то первую пережили на голом месте, да ещё с детьми малыми?

ВЕНИАМИНОВ. Да пережили… Всего и не перескажешь – сие видеть надо…

ЖУКОВСКИЙ. Пожалуй…

 

Старый поэт согласно кивает головой и, натоптавший ноги за день, с блаженством усаживается на скамью. Вениаминов же отходит от него, перемещаясь во времени и пространстве на свой далёкий остров и подключаясь к работе Ивана Крюкова, Стефана и нескольких алеутов, которые на ветру, под летящим снегом торопливо роют землянку и сооружают над ней крышу из плавника. Другие алеуты несут шкуры, покрывают ими немудрящую крышу, придавливают сверху шкуры камнями, Крюков вставляет в крышу печную трубу. У костра неподалёку греется Екатерина со вторым ребёнком на правой руке и чуть подросшим иркутским первенцем Кешей на левой. Её сестра Мария что-то мешает в котле. Стефан явно красуется перед ней своей работой, Мария посмеивается над ним. Вокруг бегают алеутские ребятишки. Чуть в сторонке мужчины-алеуты готовятся к последнему осеннему промыслу китов и моржей, вострят наконечники острог, проверяют байдару и занимаются другими своими делами. Женщины скоблят бобровые и тюленьи шкуры и шьют из них одежду и обувь. Звучат незатейливые алеутские напевы. На возвышении поодаль стоит и внимательно, с интересом наблюдает за новоприбывшими русскими не видимы ими алеутский «шаман» Смиренников. За его спиной – Два Ангела.

И вот уже землянка готова, отец Иоанн с молитвой освещает её, окропляя святой водой, приглашает внутрь женщин с малыми детьми и галдящих алеутских ребятишек. За ними ныряет и шустрый Стефан. Из трубы вырывается отсвет огня, потрескивает печь. Добавляя жилью уюта и гостеприимства, внутри начинают звучать голоса.

 

ЕКАТЕРИНА. Затепли свечу, Машенька

СТЕФАН. Дайте-ка, я вам подсоблю – дровишек подброшу да чайник поставлю.

ФЁКЛА САВИШНА. Ты бы не нам, а мужикам вона помог!  

СТЕФАН. Да погреюсь чуток, маменька, – и побегу на подмогу.  

ФЁКЛА САВИШНА (алеутским ребятишкам). Вы потише малость, рабизоны алеутские, чай не на улице теперь!

ЕКАТЕРИНА. А ты, Машенька почитай им Пушкина из журнала последнего. Там про зиму как раз. Хоть и не поймут, да, небось, угомонятся малость…

МАРИЯ.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя.

Та как зверь она завоет,

То заплачет, как дитя…

 

Заботливо отправив женщин с детьми в тепло, отец Иоанн берёт несколько топоров, подходит к бревну и показывает алеутам, как надо бревно обтесывать. Крюков в это время учит их обращаться с пилой. Поначалу у алеутов не получается ни то, ни другое, но вот уже топоры начинают стучать ровно и дружно, а пилы размеренно петь на фоне молитвы «О строительстве храма», которую читает отец Иоанн. Отдельные слова за ним подхватывают алеуты.

 

ВЕНИАМИНОВ.«Господи Боже наш, помянув словеса Божественного писания «аще не Господь созиждет дом, всуе трудишися зиждущие», — припадаем к Твоея благости недостойнии раби Твои и смиренно молим: простри с высоты всещедрую руку и небесным Своим благословением благослови сие строительство во славу Твою совершити. Буди Сам устроителем храма сего и вразуми нас во еже ведети, како и что творити, дабы созидающе дом Твой, ниже оставляли есмы в забвении домы и сердец наших, памятуя, яко Церковь не токмо стены, но и люди, являющие Тело Христово, а не вразумляющихся и вносящих раскольные мысли отведи от нас…

 

Остров Уналашку накрывает полярная ночь, но перестук топоров и звон пил не прекращается. А затем к ним добавляются удары молота по наковальне. Словно разбуженное ими, над арктической тундрой поднимается весеннее солнце, оно освещает силуэт выстроенного за зиму православного храма и отца Иоанна, который заканчивает выковывать крест для храма. Спустив с купола веревку, сидящий наверху Стефан с помощью Крюкова и алеутов поднимает и устанавливает крест. Звучит благословение Господу из уст Вениаминова, оттирающего пот со лба, Марии, Екатерины и Фёклы Савишны, раздаются радостные крики и хлопанье в ладоши маленьких и взрослых алеутов, полнятся счастьем взоры и знаки далёкого «шамана» Смиренникова, звучит небесное пение его Двух Ангелов и незримого хора за ними.

Закончив со своими делами на Уналашке, Вениаминов возвращается к скамейке поэта Жуковского, который поднимается навстречу священнику, и они продолжают прогулку по Летнему саду. 

 

ЖУКОВСКИЙ. Да вы герой, батюшка! Герой! На испытания и подвиги такие мало бы кто решился!..

ВЕНИАМИНОВ. Какой я герой! Я же и ехать-то поначалу не хотел, спасибо Господу, что вразумил и направил вовремя! Истинно в псалме Давыдовом речётся: «От Господа стопы́ человеку исправляются, и пути́ его восхо́щет зело́. Егда́ падёт, не разбие́тся, я́ко Господь подкрепляет руку его...»

ЖУКОВ. Направляет Господь стопы – да не всем… Не жалует Господь Вседержитель на Руси нашего брата-поэта… Не жалует… Может, в непростое время живём…

ВЕНИАМИНОВ. На всё воля Божия… Да и когда в России простые времена-то бывали?..

ЖУКОВСКИЙ (продолжая). Грибоедова персы растерзали, Бестужева горцы изрубили, Рылеев повешен, Кюхельбекер сослан, молодой бунтарь Лермонтов на Кавказ угодил…  Глянешь вокруг – пусто, как в чистом поле. Одни романисты остались. А ведь было время, когда я в шутку предлагал создать целую страну пиитическую: Пушкин, Державин, Давыдов, Крылов, Вяземский, Батюшков, я… Министром просвещения в нашей стране я назначил Карамзина, а папою нашим – Филарета…

ВЕНИАМИНОВ. И чем Высокопреосвященство Филарет на сей прожект ответил?

ЖУКОВСКИЙ. Улыбкой ответил – посмеялся. А ежели всерьёз, то владыка Филарет – человек мудрости редкой, и взгляды свои отстаивать умеет твёрдо. От него в Петербурге всем достаётся – и власть имущим, и либералам нашим салонным. Казалось бы, маленький хрупкий старичок, а непобедим какой-то высшей силой…

ВЕНИАМИНОВ (иронизируя над самим собой). А я ведь, Василий Андреевич, тоже, грешным делом, целый сундук рукописей с собой в столицу притащил. Правда, более научных и практических – «Грамматики алеутской», словаря Русско-Алеутского, Букваря да переводов Катехизиса и Евангелия от Матфея. Из-за них-то мне и в Петербург с Аляски ехать пришлось.  Тут же ни единый человек языка алеутского не знает. Пять лет назад тиснули первую мою книжицу «Начатки христианского учения» – так там ошибка на ошибке сидела, стыдно перед неграмотными алеутами было…

ЖУКОВСКИЙ. Мне ведомо, вы не только переводами церковными занимаетесь. Намедни читал записки ваши о мифах алеутских. Увлекательно, и слог очень недурной, прямо писатель, да и только… Хвалю-хвалю!..

ВЕНИАМИНОВ. Премного благодарен, милостивый государь!.. Только я в писателях себя, упаси Боже, числить не смею. Какой я писатель – священник простой. К тому же в нынешние дела писательские лучше и не ввязываться….

ЖУКОВСКИЙ. Увы, нами, пиитами, правят то несбыточные мечты, то неосуществимые прожекты, то неразделённая любовь…

ВЕНИАМИНОВ. Сие видно по стихам молодости вашей…

ЖУКОВСКИЙ (тяжело вздыхая). И не только молодости… Мне, как и Петрарке, Господь послал свою Лауру, только назвал её Машенькой Протасовой.  Не получив согласия на брак, я любил Машеньку шестнадцать лет, до самой её смерти. А потом любил и после смерти… (Вздыхает, но делает усилие и меняет тон на более весёлый). УВас-то, отец Иоанн, Слава Богу, всё не так!..

ВЕНИАМИНОВ. Слава Богу!

ЖУКОВСКИЙ. Жена, верно, любит вас поболее, чем декабристки, поскольку не только в Сибирь – даже в Америку неведомую за вами последовала!

ВЕНИАМИНОВ. Да и я её люблю не менее! И с каждым годом всё сильнее…Без её опоры и советов я бы на Уналашке, пожалуй, пятнадцать лет никак не выдюжил…

ЖУКОВСКИЙ (раскланиваясь). Счастливый вы человек, отец Иоанн! Передавайте вашей жёнушке поклон от меня глубочайший! Многие ей лета!.. И деткам вашим – благословение строго пиита!

ВЕНИАМИНОВ. Непременно передам, Василий Андреевич! Как только они в Москву приедут. Или я к ним в Иркутск доберусь…

 

Сцена шестая

 

Скромный рабочий кабинет архиерейских покоев на Московском подворье Троице-Сергиевой лавры. За окнами видны силуэты Кремля. В обиходе это подворье называют Митрополичьим, поскольку с 1815 года оно стало постоянной резиденцией московских митрополитов. Уже без малого 20 лет хозяин этих покоев – владыка Филарет. За его окнами – обычная жизнь обители – звучат колокола и молитвы, проходят по своим делам монахи и священники, ищут приюта и крова паломники, что-то выкрикивают юродивые, просят Христа ради нищие. Сам Филарет сидит за столом и внимательно читает какое-то письмо. В дверь стучит, открывает её и входит только что возвратившийся из Петербурга, не скрывающий радости Иоанн Вениаминов, обласканный вниманием царских особ.

 

ВЕНИАМИНОВ. Благословите войти, Ваше Высокопреосвященство? Явился с отчётом пред ваши очи. Не помешал?.. Смею надеяться, ваше драгоценное здоровье пребывает в…

ФИЛАРЕТ (поднимаясь и радостно обнимая Вениаминова). Проходи, проходи, батюшка Иоанн… Как-съездил-то в столицу?

ВЕНИАМИНОВ (торопливо и радостно).Хорошо съездил, Ваше Высокопреосвященство! Их Высочествам Наследникам престола был представлен, их Величеством принят, в Священный Синод передал на утверждения переводы Катехизиса, Евангелия от Матфея, «Грамматику алеутскую», «Словарь русско-алеутский»…

ФИЛАРЕТ. Хорошо-хорошо... А теперь присядь-ка, о сочинениях твоих поговорим. (Берёт со стола рукопись, читает вслух её название). «Наставление священнику для обращения иноверных»… Ты знаешь, отец Иоанн, я никого зазря хвалить не стану. А тебя нынче похвалю. Не возгордись только, но есть в тебе самом и в трудах твоих что-то…  апостольское… (Останавливает Вениаминова, решившего было возразить владыке из скромности). Молчи, молчи!.. (Цитирует вслух отрывок из «Наставления»). «…Блажен, кого изберет Господь и поставит на служение! Но сугубо блажен тот, кто со всею ревностью, искренностью и любовью подвизается в деле обращения и просвещения, перенося труды и скорби...» (Комментирует). Верно начал. И наставлений дал множество преполезных миссионерам. Особливо о терпимости и снисхождении к новообращаемым, о том, чтоб их от старых обычаев языческих вдруг и насильно не отводить… Мудро, мудро… А сии слова (показывает пальцем в рукописи) особенно на душу мне легли. (Цитирует). «Для того, чтобы повлиять на сердце, нужно говорить от сердца, потому что уста наши говорят от избытка сердца…». Тут и добавить нечего!..  (По-доброму улыбается). Пиит, да и только!

ВЕНИАМИНОВ. Покорнейше благодарю, владыка!..  Какой уж там пиит!.. Пытался, чем мог, помочь пастырям, что следом за нами, грешными, пойдут к народам неведомым…

ФИЛАРЕТ (беря другую рукопись и читая название).  «Указание пути в Царствие Небесное»… А сие поучение ты для алеутов, говоришь, написал и на языке их напечатать желаешь?..

ВЕНИМИНОВ. Ежели Ваше Высокопреосвященство и Священный Синод благословят...

ФИЛАРЕТ. И впрямь от сердца написано… Будто для отроков… Благословляю!.. ВЕНИАМИНОВ. Премного благодарен, Ваше Высокопреосвященство!.. Алеуты и есмь отроки человеческие. В морях своих студёных – смелости они необыкновенной, на китов огромадных и моржей свирепых с одними копьями на байдарах ходят. А в ином – наивны и неумелы, чисто дети малые. (Улыбается). Порой и смех, и грех!.. Помню, дал им первый раз пилу, чтоб бревно распилили, показал, как надо. А они сели пред бревном на землю и давай, сидячи, его шырыкать. Я им тогда и говорю, мол, лёжа-то, поди, ещё способней пилить будет! Они тут же и легли… (не выдерживает и заливается здоровым смехом).

 ФИЛАРЕТ (тоже начиная хохотать, хлопая себя по бокам).  С пилой?!. Легли?!. Бревно пилить лёжа?!. (От смеха выпускает из рук рукопись, и она разлетается по полу).

ВЕНИАМИНОВ (смеясь). С пилой, владыка, с пилой!.. А вот был ещё случай!.. (Но не может рассказать, захлёбываясь от смеха. Наклоняется и начинает собирать листки).

В это момент звучит негромкий стук в дверь, она приоткрывается, и в кабинет с извиняющим и серьёзным видом заглядывает один из диаконов-служителей канцелярии Митрополичьего подворья.

 

ДИАКОН. Благословите, Ваше Высокопреосвященство, вам письмо…

ФИЛАРЕТ (продолжая смеяться). Так подавай его сюда, братец… Ох, и насмешил же  меня отец Иоанн!..

ДИАКОН (продолжая стоять, обращаясь извинительным тоном к Филарету и непонимающе глядя на неприлично хохочущего Вениаминова). Простите, ради Бога, Ваше Высокопреосвященство, вас просили… лично… в канцелярию…

ФИЛАРЕТ (возмущённо поднимаясь и выходя вслед за диаконом).  С каких это пор я самолично за письмами в канцелярию ходить должен?!  Я, что, мальчик на побегушках?!

ДИАКОН. Простите, ради Бога, Ваше Высокопреосвященство… (Что-то шепчет на ухо митрополиту на ходу).

 

Оставшись ненадолго один, Вениаминов, всё еще не успокоившись от смеха, продолжает собирать рассыпавшиеся листы и складывать их по порядку на стол митрополита.  Но митрополит возвращается на удивление быстро, держа в руках один распечатанный конверт с вынутым из него письмом и один невскрытый пакет.  На лице Филарета не осталась и следа недавнего веселья. Вениаминов не сразу  замечает это и пытается продолжить весёлую беседу.

 

ВЕНИАМИНОВ. Так вот, владыка разлюбезный, был еще один случай с алеутами прикурьезнейший... (Ловит взгляд Филарета, сбивается и замолкает).

ФИЛАРЕТ (показывая на кресло напротив). Ты присядь-ка, Иоанн, присядь…

ВЕНИАМИНОВ (нерешительно опускаясь в кресло). Простите, ради Бога, Ваше Высокопреосвященство… забылся… своими анекдотами неуместными... Простите, ради Бога…

ФИЛАРЕТ (собравшись с духом). …Это ты прости, Иоанн, прости… выпало мне несчастье сообщить… (Встаёт с кресла, подходит к Вениаминову, начинающему что-то понимать, обнимает его за плечи). Крепись, сын мой… Письмо мне пришло от владыки Иркутского… И тебе тоже…   

Филарет протягивает Вениаминову нераспечатанный конверт. Иоанн, понимая, что произошло что-то нехорошее, невольно выпускает из рук почти собранную рукопись, которая вновь разлетается по полу. Дрожащей рукой он принимает от митрополита письмо.

 

ФИЛАРЕТ (продолжая). 24 ноября в Иркутске… скончалась супруга твоя Екатерина Ивановна… И матушка Фёкла Савишна… И сын младший Александр… И свояченица  Мария Ивановна…

ВЕНИАМИНОВ (не веря). Как скончались?!. (Не веря). Не может того быть!.. И Катенька, и матушка, и Сашенька, и Маша?!.

ФИЛАРЕТ. Да, все четверо, царствие им Небесное… Моровое поветрие в губернии Иркутской их встретило…

 

Вениаминов лихорадочно разрывает конверт, быстро пробегает глазами письмо, надеясь, что оно не подтвердит страшную весть. Но письмо всё подтверждает. Он роняет письмо, и падает головой на стол, сотрясаясь в рыданиях. Митрополит утешающе кладёт Иоанну руку на плечо.

 

ВЕНИАМИНОВ. Господи, за что же мне кара-то такая, Господи?! Нет, не может того быть, Господи!..

ФИЛАРЕТ. Крепись, сын мой, крепись…

ВЕНИАМИНОВ. Катенька, Сашенька, матушка, Машенька!..  За что же, Боже Праведный, забрал ты ангелов моих безвинных?!

ФИЛАРЕТ. На всё воля Господня, сын мой… Слава Богу, что остальные детки живы…

ВЕНИАМИНОВ. За что же мне казнь такая, за какие грехи великие, Господи?!.

ФИЛАРЕТ. Не за грехи, а в испытание, сын мой…

ВЕНИАМИНОВ (резко поднимаясь). Они же теперь одни в Иркутске остались, деточки мои, – Кеша, Ганя, Катенька, Прасковьюшка, Оленька… Такая беда на них свалилась!.. Такое горе!.. Как же они там?! Мне надо ехать, срочно ехать в Иркутск!.. Владыка, я сей же час на почтовую станцию… Прямо сей же час!..

ФИЛАРЕТ (останавливая). Не надо Иоанн, не надо сейчас. Куда ты, на ночь-то глядя… Приди в себя хоть немного… Теперь уж торопиться некуда…. Ступай в свою келью, помолись до утра. А утром я тебя благословлю… Помолись, легче станет…  (Филарет берёт Вениаминова под руку и помогает выйти из кабинета).

 

Сцена седьмая

 

Потрясённый горем Вениаминов входит в полутёмную монашескую келью и, не зажигая свечи, сначала падает ниц в рыданиях на жесткое деревянное ложе, а потом сползает с него на пол, становится на колени и начинает каяться, вымаливать прощение у умерщих.

 

ВЕНИАМИНОВ. Простите, Христом Богом прошу, простите, Катенька, Сашенька, матушка, Машенька, что не оградил вас от беды, оставил без защиты своей и помощи! Простите меня, погубителя вашего!.. Будь бы я рядом, может, и сумели бы все вместе от беды оградиться!.. Простите, что не утешил вас в смертный час, не разделил путь ваш скорбный на небеса. Христа ради, простите… злодея великого за себялюбие, что не поехал вместе с вами через Иркутск, а возжелал на корабле вкруг света поплыть… соблазнился на мир греховный посмотреть, легким путём с писаниной своей никчёмной в столицы попасть, учёным себя возомнил… Да хоть бы Стефана с вами отправил – чем-то, может быть, и помог бы – мужик всё-таки... Нет мне вовеки прощения ни от вас, ни от Господа за себялюбие и глухость сердечную!.. Простите, что не слушал вас, решал всё по-своему. Ведь говорила же ты, Катенька, при расставании, что предчувствие томит тебя недоброе, а я… На острове Акун, помнишь, Катенька, алеутский шаман крещенный Иван Смиренников… предлагал мне с «ангелами» его встретиться, что будущее предрекали. Выслушай я их тогда, может, и оградились бы через их пророчества от беды нынешней… Погубитель!.. Нет мне прощения!..

 

Резкая боль не выдержавшего сердца пронзает левый бок Вениаминова, невольно заставив схватиться за него. Свет перед глазами священника меркнет, он клонится и проваливается в темноту. Но через мгновение чернота медленно расступается, и отец Иоанн видит себя в недавнем прошлом, на острове Уналашка. Над белоснежной тундрой, среди сотен ярких созвездий плещется-переливается полярное сияние, под которым Вениаминов возвращается из храма домой – в меховой малице, похожей на рясу, сверкающую от инея. Кажется, что вместе с сиянием с небес льётся какая-то божественная музыка или ангельское пение. Переполненный красотой стихии и собственной любовью ко всему сущему, а особенно – к ждущим его у домашнего очага близким, он время от времени останавливается и, вскинув руки к небу и Господу на нём, начинает кружиться от избытка чувств, выкрикивая в высоту славословия Всевышнему.

 

ВЕНИАМИНОВ. Слава тебе, Господи! Спасибо тебе, Всевышний, что ты создал такой прекрасный мир! Спасибо тебе, Господи, за Катеньку мою, за деток наших милых! За то, что все мы живы-здоровы и счастливы на Земле твоей! Спасибо тебе, Господь милосердный, за все испытания, за паству мою алеуцкую! Слава тебе, Господи!

 

Вениаминов едва подходит к землянке, как её дверь распахивается, и оттуда гурьбой вываливается куча ребятишек – его собственных и алеутских мальчишек и девчонок. Следом за ними выскакивают Мария и Екатерина с мячом в руках. От неожиданности Вениаминов отшатывается назад, запинается и падает.

 

РЕБЯТИШКИ (подлетая и наваливаясь на священника). Тятенька! Батюшка! Тятенька! Отец Иоанн! Батюшка! Тятенька! Отец Ван!

ЕКАТЕРИНА (весело хохоча вместе с Марией). Ага, не ожидал!

МАРИЯ. Испужался, однако, зятюшка!

ЕКАТЕРИНА. Неча без нас сияньем любоваться! А ну его, ребятушки-козлятушки!

ВЕНИАМИНОВ. Сдаюсь! Сдаюсь! Одолели козлята волка!

РЕБЯТИШКИ. Играть! Играть, тятенька! В мяч! Отец Ван, в мяч! Играть! Тятенька!

ВЕНИАМИНОВ. Играть, так играть! (Весело поворачивается к Екатерине). А ну, матушка коза-дереза, подавай-ка мяч!

 

Екатерина бросает мяч, попадая Иоанну прямо в грудь, он картинно падает… И вновь погружается в темноту. Приходит в себя, застывший в келье в слезах и горе, но тут вокруг него вдруг разливается неяркий свет и появляются собранные в дальнюю дорогу, с узелками на палках Екатерина, Мария и Фёкла Савишна. Потрясённый священник поначалу не может поверить в это, истово крестится и шепчет.

 

ВЕНИАМИНОВ. Боже Праведный!.. Неужели?! Мерещится мне с горя?.. Умом тронулся?..

ЕКАТЕРИНА. Не мерещится, Ванюша…

МАРИЯ. Не мерещится…

ФЁКЛА САВИШНА. Услышали мы, сыночек, как терзаешь ты себя…

ЕКАТЕРИНА …и не смогли утерпеть…

ФЁКЛА САВИШНА. Утешить пришли...

МАРИЯ. И попрощаться…

ВЕНИАМИНОВ. Простите меня, Христа ради!..

ФЁКЛА САВИШНА. Господь простит, сыночек, не казнись…

ЕКАТЕРИНА. Мне не за что прощать тебя, Ванюша милый…

МАРИЯ. А мне тем паче.  

ВЕНИАМИНОВ. А разве немало все вы через меня страданий испытали?! Вспомни-ка, Катенька, как вы с матушкой да Машенькой, воле своей вопреки, первый раз в Америку ехали в страхе и неведении, сколь в дорогах лишений и неудобств перетерпели, как на острове в яме земляной, почитай, год жили…

ФЕКЛА САВИШНА. В тесноте да не в обиде…

ЕКАТЕРИНА. Да разве плохо мы там жили?.. В любви да согласии… Помню, свеча горит, лампадка под иконой Божией Матери Иверской теплится, дрова в печке потрескивают, ребятишки посапывают сладко… Стефан нам Священное писание читает, а ты органчик ладишь для алеутов. Над крышею землянки метель пляшет – не напляшется, а у нас тепло и мирно… Так хорошо…

ФЁКЛА САВИШНА. Не скрою, не единожды я тебя поперву, как в Америку-то поехали, под дождями да снегами, на хлябях да ветрах недобрым словом поминала. А потом поняла – ты ведь не себе, а Богу да людям служишь… А и впрямь, немало доброго на Уналашке было… Помнишь, сыночек, каким счастливым ты из плаваний своих на байдарах с островов дальних возвращался. Как рассказывал потом, сколь душ новых в Веру Христову обратил, сколь китов да медведей белых повидал…  

ЕКАТЕРИНА. А разве забудешь, как храм наш первый мы все вместе поднимали, школу строили, деревья первые на острове садили… Как я тебе пятерых деток на Уналашке той родила... Как ты с ними да ребятишками алеуцкими в мяч играл, будто парнишка…

ВЕНИАМИНОВ. Помню, Катенька… Всё помню, мои родные… Я только теперь и понял, где было счастье моё настоящее, чего я теперь лишился, кого потерял…

ФЁКЛА САВИШНА. А ты не потерял нас…

ЕКАТЕРИНА. Не потерял, Ванюша… Мы всегда с тобой будем…

МАРИЯ. А Стефанке передай, пусть не горюет по мне, он молод ещё – другу невесту себе сыщет…

ВЕНИАМИНОВ. А Сашенька, почему Сашенька не с вами?

ЕКАТЕРИНА. С ним позже нас случилось… В пути он ещё…

ВЕНИАМИНОВ. Простите меня, милые, за обиды вольные и невольные, за глухость мою и за трусость! Кабы тогда послушал Смиренникова, не испугался… Прости, Катенька, что сгубил тебя, милая!..

ЕКАТЕРИНА. Да я всю жизнь Бога благодарила и на небесах благодарить буду, что послал Он мне тебя, Ванечка!.. Ведь тебя ж в Академию отправить хотели, небось, теперь бы уже в епископах ходил, в столицах служил, а ты вместо того на мне женился и остался в простых священниках…

ВЕНИАМИНОВ. Да я бы любовь твою, Катенька, ни на одну Академию не променял!.. Прости, что не уберёг тебя! Всех вас не уберёг! Простите, Христа ради!..

ФЁКЛА САВИШНА. Ты, сыночек, помолись за нас. Помолись в Печорской лавре у мощей святых угодников, и в Троицкой Сергиевой лавре тоже помолись…

ЕКАТЕРИНА. Об одном прошу тебя, Ванечка, деток наших заботами своими и любовью родительской не оставляй, ты теперь в мире земном один у них остался. А мы уж ТАМ молить за вас Господа станем…

ВЕНИАМИНОВ. Прости меня, Катенька, голубушка моя ненаглядная!.. Постой!..

 

Боясь, что жена сейчас исчезнет, Вениаминов с мольбой протягивает к ней руки. В это время раздаётся негромкий стук в дверь, и видения тут же тают. Излучавшийся ими свет меркнет. Дверь в келью отрывается и на пороге появляется Филарет с горящей свечой.

 

ВЕНИАМИНОВ (поначалу невидяще, медленно возвращаясь в реальный мир). Владыка, вы?..

ФИЛАРЕТ (внимательно присматриваясь к Вениаминову). А кому же ещё тут быть?.. Я, конечно… Ты как, сынок?.. Молишься?..

ВЕНИАМИНОВ Молюсь, владыка…

ФИЛАРЕТ (убеждаясь, что Вениаминов в здравом уме). Ну, Слава Богу… А то я тут проходил мимо, и почудилось мне, будто ты с кем-то разговариваешь… Грешным делом подумал, уж не помутился ли с горя разумом…

ВЕНИАМИНОВ. Немудрено и помутиться в такой день…

ФИЛАРЕТ. Вот и я уснуть не смог. Всю ночь думал о тебе, Иоанн, о беде твоей теперешней… И вложил мне Господь в голову, что сама жизнь нынче так повернула, путь тебе путь в монашество указав... 

ВЕНИАМИНОВ. Владыка милостивый, на мне же теперь – шестеро детей. Всех содержать и кормить надо, догляд за ними иметь… А ежели монахом стать, из мирской жизни уйти – на кого они останутся?! Нет, монашество не по мне… Вы лучше совет дайте, как быть мне ныне утром?.. Благословите…

ФИЛАРЕТ. Совет… Совет мой таков: в Иркутск ехать тебе, Иоанн, теперь не следует. Там ты уже ничего не поправишь. За детей не переживай. Я напишу архиерею Иркутскому, чтобы за ними пока люди добрые приглядели, а там видно будет… По книгам твоим в Петербурге не скоро ещё колесо завертится – не думай о них… С монашеством тоже торопить и неволить не стану, но коли решишься, в любой день тебя постригу самолично… А пока (словно он слышал недавние слова матери Вениаминова) ступай-ка в паломничество по обителям святым… Благословляю… (Крестит Вениаминова и целует отечески). Начни с Сергиева Посада нашего, а потом – куда ноги поведут, но непременно чтоб в лавре Печорской побывал у святых угодников… Молись денно и нощно, Иоанн, и Господь вложит в твой разум и сердце решение…

 

Владыка выходит, Вениаминов берёт молитвослов, опускается на колени и начинает читать заупокойную молитву вдовца.

 

ВЕНИАМИНОВ. Христе Иисусе, Господи и Вседержителю! В сокрушении и умилении сердца моего молюся Тебе: упокой, Господи, душу усопшия рабы Твоея Екатерины, в небесном Царствии Твоем. Владыко Вседержителю!.. Преклоняюся пред сею Твоею волею, и молюся Ти от всего сердца моего, приими моление мое сие о рабе Твоей Катерине, и прости ей, аще согреши словом, делом, помышлением, ведением и неведением…

 

От пережитого потрясения и потери сил молящийся священник начинает клонится и проваливается то ли в сон, то ли в бессознательное состояние. Вдруг за спиной его снова возникает сияние. Вениаминов оборачивается и видит Двух Ангелов. Они то ли печально поют, то ли едва слышно плачут.

 

ВЕНИАМИНОВ. Ангелы… Ангелы Ивана Смиренникова…

 

Вениаминов поднимается с пола и направляется к Ангелам. Но в этот момент келью озаряет яркая вспышка света, потом заливает темнота, и скорбящий священник перемещается в прошлое…

 

Сцена восьмая

 

Русская Америка, 1828 год. Иоанн Вениаминов приплыл на байдаре вместе с Иваном Крюковым с Уналашки на дальний алеутский остров Акун. Непредвиденные препятствия задержали его поездку сюда более чем на полгода, и поэтому, ступив на берег, отец Иоанн очень удивляется, увидев, что его дружно встречают все жители острова.

 

ВЕНИАМИНОВ (приветствуя островитян по-алеутски). Аанг, агитаданис! (Добрый день, друзья!)

КРЮКОВ (представляя Вениаминова). Адах Иоанн – ачиханах Агугум Кирест икуак танах Уналашка. (Отец Иоанн – учитель веры Великого Бога Христа приплыл к вам с острова Уналашки)

АЛЕУТЫ (удивлённо и радостно). Слышите?! Они говорят по-нашему! Слышите!.. И Божий человек говорит!  Вот это чудо!..

 

Счастливые алеуты наперебой спешат к священнику, целуют ему руки и полы одежды, кланяются в пояс. Вениаминов благословляет каждого из них крестным знамением.

 

ВЕНИАМИНОВ (Ивану Крюкову, несколько смущённо). Иван Васильевич, я гляжу, нас тут ждали, как гостей великих. Радуются-то как все! И нарядные какие!..

КРЮКОВ. А чего вы хотите, батюшка! Тут священник православный один-единственный был – миссионер отец Макарий… Лет тридцать назад, думаю… Окрестил тогда их отцов,  отслужил пару раз и уехал… Так что вы для них – как чудо с небес!.. Дожили, Слава Богу!

ВЕНИАМИНОВ. Но откуда они узнали, что мы сегодня здесь будем?

КРЮКОВ. Ума не приложу, батюшка... У них на Акуне посыльный наш только в конце прошлого лета был, когда вы сюда собирались. Ну, а потом шторма осенние начались, зима наступила… Ума не приложу, как они узнали… А мы сейчас у тойона их спросим… (Машет кому-то рукой и подзывает). Фёдор Петрович!.. Тойо-он!.. Фёдор Жаров, подойди-ка сюда, батюшка просит.

 

Старающийся казаться выше своего небольшого роста, степенно ожидающий позади всех, не желающий терять своё начальственное достоинство в толчее, тойон-староста подходит к священнику, раздвигая соплеменников.

 

ТОЙОН (целуя руку Вениаминову). Рады видеть вас на нашем острове, батюшка Иоанн…

ВЕНИАМИНОВ. А как вы узнали, что мы сегодня будем? И откуда вам ведомо, что меня Иоанном зовут?

ТОЙОН (как о чём-то привычном). Так нам Иван Смиренников рассказал. Мол, приплывёт сегодня к полудню на байдаре (смотрит на Вениаминова снизу-вверх) Большой Человек Божий с золотым крестом на груди. Величайте его отцом Иоанном…

ВЕНИАМИНОВ. А он-то как узнал?

ТОЙОН. Так он всё знает. И лечит всех. Он же шаман…

ВЕНИАМИНОВ (с опаской). Шаман?

ТОЙОН. Ну да, только не любит, когда мы его так называем.

ВЕНИАМИНОВ. Почему же?

ТОЙОН. Говорит, мол, его, крещённого, нельзя так называть!.. Обижается… А мы уже привыкли: шаман да шаман… Вот он и бабу мою в прошлом годе вылечил. Она ногой в песцовую ловушку угодила, обе кости ей сломало, а он попросил своих небесных друзей – и всё. Через месяц уже плясала… Шаман!..

ВЕНИАМИНОВ (озадаченно). Неисповедимы пути Господни… Крещённый шаман!..

КРЮКОВ. Да это ж Аляска, отец Иоанн, тут и не такое повстречать можно!..

ВЕНИАМИНОВ (обращаясь к тойону). Сейчас мы все на службу пойдём, а потом, сударь любезный Фёдор Петрович, отправьте-ка ко мне сего Смиренникова…

ТОЙОН (уже на ходу). Да он сам к вам придёт, он же всё знает…

 

Тойон приглашает миссионеров и соплеменников к своему чуму, у которого звенит подвешенный на перекладине колокол. Скоро оттуда раздаётся голос отца Иоанна, который начинает читать алеутам проповедь – свое «Указание пути в Царство Небесное».

 

ВЕНИАМИНОВ. Люди не для того сотворены, чтобы жить только здесь, на земле, подобно животным, которые по смерти своей исчезают; но для того единственно, чтобы жить с Богом и в Боге, и жить вечно. А жить с Богом могут одни только христиане, которые веруют во Иисуса Христа… Всякий человек желает и ищет себе благополучая и счастия. Но никто и никогда без Бога не найдет истинного счастия и совершенного благополучая… А посему, братие, ежели хотите вы жить с Богом в Царствии небесном, — будьте христианами православными…

 

Относимый ветром голос священника становится всё тише и тише, и вот уже слух не ловит его. На берег тем временем выходит «шаман» Смиренников, садится на камень, прислушивается к голосу Вениаминова.

 

СМИРЕННИКОВ. Всё правильно говорит, как в Священном Писании. Складно, только по-своему. (Повторяет слова Вениаминова). «Жить с Богом могут только одни христиане, которые веруют во Иисуса Христа…» Верно… А теперь Евангелие от Матфея читать начал… (Вдруг иронично хмыкает и несогласно мотает головой). Хм… хм… Не то…

 

В этот момент неподалёку от Смиренникова появляются Два Ангела, здороваются с ним, кивая головами. Он тоже обрадованно раскланивается им в ответ.

 

СМИРЕННИКОВ. Вовремя пришли, я только подумал совета испросить. Как мне быть-то пред батюшкой Иоанном? Боязно, хоть и вижу, – человек-то светлый…

ПЕРВЫЙ АНГЕЛ. Не бойся его…

ВТОРОЙ АНГЕЛ. Расскажи ему всё и о себе, и о нас…

ПЕРВЫЙ АНГЕЛ. Слушайся слов его. Он человек большой и мудрый. И вера его истинная, как и наша.

ВТОРОЙ АНГЕЛ. Он скоро по морю без края, что лежит на закате, поплывёт вокруг всего света Божьего на большой байдарке с парусами – к великому русскому царю-вождю…

СМИРЕННИКОВ (поражённо). Вокруг всего света?!.

ПЕРВЫЙ АНГЕЛ. Вокруг… И будет за труды свои обласкан царём и возвеличен. Но не одни радости его ждут…

ВТОРОЙ АНГЕЛ. …жену и детей своих батюшка Иоанн пошлёт сухой дорогой к большому Байкал-озеру…

ПЕРВЫЙ АНГЕЛ. И им надо остерегаться большой беды…

ВТОРОЙ АНГЕЛ (поворачиваясь в сторону Вениаминова и предупреждая). Он идёт сюда!

 

Ангелы удаляются на ближнюю вершинку и наблюдают за встречей Смиренникова и Вениаминова, оставаясь невидимыми для священника.

 

ВЕНИАМИНОВ. Добрый день, мил человек!

СМИРЕННИКОВ (прикладываясь к руке священника). Добрый день, батюшка Иоанн.

ВЕНИАМИНОВ. Как тебя величать-то, сударь мой?

СМИРЕННИКОВ. Иваном Смиренниковым величать в крещении. Иоанном, как и тебя…

ВЕНИАМИНОВ. А раз ты крещён, Иоанн, то почему же на службу не пришёл?

СМИРЕННИКОВ. Я и отсюда всё слышал…

ВЕНИАМИНОВ (не веря). Мудрено отсюда-то услышать…

СМИРЕННИКОВ (понимая, что священник ему не верит). Поучение твоё слышал о Пути в Царство Небесное… Евангелие от Матфея слышал…

ВЕНИАМИНОВ (удивлённо, переспрашивая). Евангелие от Матфея?!.

СМИРЕННИКОВ. Только ты начало там пропустил. Предков Иисуса Христа… (Видя, что священник по-прежнему ему не верит, начинает цитировать по памяти первые стихи Евангелия). Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его; Иуда родил Фареса и Зару от Фамари; Фарес родил Есрома; Есром родил Арама; Арам родил Аминадава…

ВЕНИАМИНОВ (потрясённо перекрещиваясь). А ведь точно, пропустил я, для краткости, чтоб понятней и неутомительней твоим соплеменникам было… Но откуда ты знаешь Евангелие?! Мне сказывали, на острове вашем ни одного грамотного нету!

СМИРЕННИКОВ. И я неграмотный… Но молитвы главные и Новый Завет знаю.

ВЕНИАМИНОВ. Откуда же?!.

СМИРЕННИКОВ. Да поначалу от отца Макария услышал, запомнил немного. А дальше они меня наставлять стали. Два Белых Небесных Друга моих (показывает вверх) – оттуда. Они и о приезде твоём рассказали…

ВЕНИАМИНОВ. Какие «два Белых Небесных Друга»?!.

СМИРЕННИКОВ. С неба, говорю… Вскоре, как уехал отец Макарий, сошёл ко мне с небес один, а потом и другой. На алеутов наших не похожи – в одеждах белых и лицами светлы. Сказали, что посланы Богом, чтоб учить меня и оберегать. И вот уже почти тридцать лет и зим приходят. Помогают мне, а порой и иным людям, если Бог разрешает… Вон, пять снегов назад, когда голод великий у нас был, попросил я их – и на другой день прямо у селения на берег кита большущего волнами выбросило. Все холода в сытости прожили…

ВЕНИАМИНОВ (пытаясь проверить, не нечистые духи ли являются Смиренникову). А кому они учили молиться – себе или Богу?

СМИРЕННИКОВ. Только Богу Творцу Единому! И сами молились вместе со мной подолгу. Говорили, что силой Господа Всемогущего всё возможно, что нельзя начинать никакого дела, не благословясь. Говорили, что Богу противны убийство, воровство, обман, корысть и нечистота…

ВЕНИАМИНОВ. Похоже, и впрямь ангелы Божии…

СМИРЕННИКОВ (вздыхая). Только одно мне обидно – из-за них меня шаманом звать стали. Я даже как-то попросил их, чтобы больше не приходили, мол, не хочу быть шаманом. Но они сказали, что им оставлять меня не велено.

ВЕНИАМИНОВ. Почему же ангелы сии тебя среди прочих избрали? Не говорили они?

СМИРЕННИКОВ. Не говорили…

ВЕНИАМИНОВ. А сам над тем не размышлял?

СМИРЕННИКОВ. Как же, размышлял, конечно, не раз, за какие-такие заслуги ко мне, недостойному, Господь ангелов своих приставил? Я же ничем не лучше прочих островитян. Видно, дело тут всё в корнях моих. У алеутов издревле считается, что пришли они сюда с восхода солнца. А я ещё мальчонкой от прадеда слыхал, что мы, Смиренниковы, – крови иной, посколь пращура нашего на остров Акун совсем с другой стороны занесло, с далёкой красивой земли на закате, где растут деревья до неба, травы в пояс и звери диковинные не в море обретаются, а на суше. Знамо дело, никто из алеутов, окромя меня, малолетнего, в чудеса сии не верил…  

ВЕНИАМИНОВ (размышляя вслух). Уж не с сибирских ли окраин пращур твой на Акун добрался?

СМИРЕННИКОВ. То мне не ведомо. Только сказывал прадед, что живут там люди в любви и довольстве, и поклоняются не алеутскому богу Агугоку, а Великому Небесному Белому Господину-Тойону. Полвека назад я про то услыхал, а душа до сих пор томится – видно, кровь зовёт…     

ВЕНИАМИНОВ. Занятная история… (Не сразу решаясь). А могу ли я… ангелов твоих…  видеть?

СМИРЕННИКОВ. Не знаю, спросить надо. Они тут недалеко. Я схожу к ним?..

ВЕНИАМИНОВ. Сходи…

Смиренников уходит к своим Белым Небесным Друзьям, а Вениаминов остаётся ждать, в замешательстве от всего услышанного. В волнении он начинает ходить по берегу, думая, не зря ли попросил Смиренникова пойти к ангелам.

 

ВЕНИАМИНОВ (рассуждая вслух). А что, ежели и самом деле я увижу ангелов Божиих, и они подтвердят сказанное стариком?.. Но я же грешный человек, не достойный говорить с ангелами. Удержусь ли потом, чтобы не возмечтать много о себе?.. И есть ли нужда говорить с ними, если учение их – христианское?.. Не любопытство ли грешное заставляет меня искать встречи с посланниками Божиими?.. Да и можно ли позволить такое без благословения архиерея?.. Пожалуй, что нет…

 

В это время Смиренников довольно быстро возвращается и, судя по всему, он получил ответ от своих небесных друзей.

 

ВЕНИАМИНОВ (не выдерживая, первый). И что твои ангелы небесные, желают ли они принять меня?

СМИРЕННИКОВ. Они сказали: ты можешь увидеться с ними, если пожелаешь. Только спросили: «Зачем ему видеть нас, когда он сам учит тому, чему учим и мы? Или он желает убедиться воочию, что мы не диаволы?..»  Так и сказали… Однако, пойдем, я отведу тебя к ним.

ВЕНИАМИНОВ (охваченный благоговейным страхом, принимая решение). Они правы – мне незачем видеть их. По всему ясно, что они не диаволы, а потому, Иван, слушай их наставления, если только они не будут противны Святому Писанию. Лечить соплеменников не возбраняю, но только сказывай, что не своей ты силой лечишь, но Божией, и советуй прилежнее молиться и благодарить Бога; не запрещаю тебе и проповедовать веру Христову, но только детям…

СМИРЕННИКОВ. Небесные Друзья ныне рассказали мне, что ждёт вскорости тебя и твоих близких…

ВЕНИАМИНОВ (категорично обрывая Смиренникова). Нет! Никому, даже мне самому, не говори ни слова о будущем! Это грех! Грех прорицания!.. А теперь ступай с Богом!.. (Вениаминов благословляет крестным знамением Смиренникова и вспоминает его просьбу). Да… соплеменникам твоим я непременно велю, чтобы никто впредь не называл тебя шаманом.

СМИРЕННИКОВ. Вот за то поклон низкий, отец Иоанн!

 

Смиренников уходит, а Вениаминов, оставшись на берегу, вновь задумывается, правильное ли он принял решение.

 

ВЕНИАМИНОВ. Верно ли я поступил?.. Когда ещё в жизни случай представится поговорить с ангелами?.. Но и самовольство в таком деле непохвально… Надобно испросить благословения архиерея. Вернусь домой – тотчас напишу письмо владыке Михаилу…

 

Сцена девятая

 

У ворот Митрополичьего подворья Филарет обнимает и крестит на прощание Вениаминова, благословляя его на странствие, которое продлится целый год. И вот уже отец Иоанн с котомкой и посохом идёт в толпе странников и других россиян по огромной стране от храма к храму, от лавры к лавре, согбенный в раздумьях и сомнениях, – сквозь осень и зиму, весну и лето. Время от времени вдалеке появляются его умершие жена, мать, сын и свояченица, и он пытается то догнать их, то отпустить из своего сердца. Откуда-то то ли с неба, то ли из его души звучат строки Тютчева, обращённые к Екатерине:

 

Вот бреду я вдоль большой дороги
            В тихом свете гаснущего дня…
            Тяжело мне, замирают ноги…
            Друг мой милый, видишь ли меня?
           

Все темней, темнее над землею —
            Улетел последний отблеск дня…
            Вот тот мир, где жили мы с тобою,
            Ангел мой, ты видишь ли меня?
          

 Завтра день молитвы и печали
            Завтра память рокового дня…
            Ангел мой, где б души ни витали,
            Ангел мой, ты видишь ли меня?

 

И она слышит эти слова, оглядываясь, видит своего Ивана. Но, разрывая его сердце надвое, в противоположной стороне от умерших встраивается «лесенка» живых детей Иоанна, оставленных в Иркутске (пятеро старших) и в Петербурге (самая младшая): Иннокентий (16 лет), Гавриил (15), Екатерина (14), Ольга (10), Прасковья (9), Фёкла (8)… Падают листья, метёт метель, звенит капель, гремят летние грозы, а он всё шагает и шагает, мечется и мечется неприкаянно из стороны в сторону. Наконец, Господь вкладывает в его сердце и душу непростое решение стать монахом – Иоанн прощается с умершими родными, просит прощения у живых детей и поворачивает назад. Когда это происходит, он расправляет плечи, светлеет взором, снимает с себя темную рясу и оказывается в белом подряснике. Два Ангела подходят к нему, накрывают чёрной мантией, как бы скрывая от мира, и ведут к Митрополичьему подворью.  Перед Филаретом Два Ангела снимают с Иоанна мантию, он простирается ниц, ползет по полу и застывает у ног владыки, раскинув руки и словно обратившись в белый крест. Звучат церковные песнопения, сопровождающие постриг. Как и требует обряд, митрополит испытывает твёрдость постригаемого троекратно роняя на пол ножницы. Будущий монах смиренно поднимает и подает ножницы владыке, целуя его руку. Приняв ножницы в третий раз, митрополит крестовидно постригает ставшего на колени посвящаемого. Новоявленный монах облачается в рясу, Филарет одевает ему на голову чёрную камилавку, вручает деревянный крест и чётки.

 

ФИЛАРЕТ (осеняя крестом). Во имя Отца и Сына и Святага Духа нарекаю новоявленного во монашестве архимандрита именем Иннокентий память Святителя Иннокентия Чудотворца... 

 

Сцена десятая

 

Петербург, начало зимы 1840 года. По Невскому проспекту в сторону Зимнего дворца идут, беседуя, Василий Жуковский и архимандрит Иннокентий. Разговор их – о необыкновенной встрече на алеутском острове с «шаманом» Смиренниковым, получившей известность в петербургских и московских кругах.

 

ЖУКОВСКИЙ. Ну и как, благословил вас тогда архиерей Иркутский на встречу с ангелами?  

ИННОКЕНТИЙ. Владыка благословил, только наставлял во время беседы помнить молитву Господню. Испросить же велел о судьбе новообращенных алеутов, и о пользе их у Бога…

ЖУКОВСКИЙ. И что поведали ангелы?

ИННОКЕНТИЙ. Ничего… Ответ архиерея из Иркутска на моё письмо пришел только на третий год. К тому времени старец Смиренников скончался блаженно, предсказав день и час своей смерти. Говорят, собрал вокруг себя детей и внуков, помолился перед иконой, наставил их, простился со всеми и тихо испустил дух…

ЖУКОВСКИЙ. И что же ангелы его?

ИННОКЕНТИЙ. Больше на острове том никому не являлись… Сокрылись… ЖУКОВСКИЙ. Жаль… А я бы не утерпел три года ждать… Не знаю теперь, чему больше удивляться – чудным ли ангелам алеутским, или вашему смирению, отец Иоанн?..

ИННОКЕНТИЙ (поправляя). Иннокентий…

ЖУКОВСКИЙ (поправляясь). Простите покорнейше, забыл, что вы теперь вы архимандрит Иннокентий (чуть иронично и пафосно) Ваше Высокопреподобие…

ИННОКЕНТИЙ (смущённо). Да будет вам навеличивать, Василий Андреевич…

ЖУКОВСКИЙ (продолжая свою мысль). …Чем больше узнаю я вас, тем более понимаю, какой вы истинный и бескорыстный служитель церкви русской!..

ИННОКЕНТИЙ (смущённо). Да какой уж там!.. Не конфузьте, Бога ради!.. Вот Преподобный Герман Аляскинский, что три года назад почил, – вот кто был истинный праведник, аскет и молитвенник! Сорок с лишком лет прожил в одиночку на острове Еловом, десятки тысяч алеутов ближней и дальней округи окрестил. И до конца жизни простым монахом подвизался, ни одного сана не принял!.. А уж каким заступником был сирым и обиженным перед властями Америки, сколь воззваний и обвинений власть имущим отправил!.. Куда нам до него!.. А какой проповедник был, мудрец какой! Представляете, прибыл к отцу Герману на остров главный правитель Русской Америки капитан Яновский – хотел старца неугомонного удалить силою из Америки, чтоб им, властям, не мешал. Кончилось же тем, что расстались они лучшими друзьями, а через нескольких лет Яновский сам постригся в монахи… Когда Герман упокоился, сказывают, с его острова в небо столб света восстал. Зелёный, как сияние северное, и преяркий, как Лик Господень!.. По столбу тому душа Германа, видно, и вознеслась на небеса… Вот это был праведник!.. И что мы перед ним?!.   

 

В ответ на это утверждение Жуковскому остаётся только развести руками. На какое-то время собеседники замолкают. В это время они проходят мимо афиши, приглашающей на комедию «Ревизор» Гоголя. Иннокентий останавливается, рассматривая крупный броский текст.

 

ИНННОКЕНТИЙ (читая вслух). «Ревизоръ»… «Комедия Николая Гоголя»…

ЖУКОВСКИЙ. Уже третий сезон идёт. С неизменным успехом… На премьере Государь смеялся до слёз. А в конце сказал: «Всем от Гоголя досталось, а мне – больше всех!»  …И впрямь, кому уж достаётся от нынешнего брата-писателя, так это Государю, Отечеству многострадальному, да ещё Церкви вашей. Может, в том особенная природа русского гения?.. Не думаем мы порой, чем вольности пиитические в неокрепших умах отзываются… Знали бы вы, сколь раз заступался я перед Государем за Пушкина, за того же Гоголя, за Шевченко, теперь вот за Лермонтова бьюсь – надо пренепременно его с Кавказа вытянуть, говорят, геройствует там без меры…  Да, немало шишек через всех них я от императора и властей наших получил!.. И что было мне было ответить Государю после восстания двадцать пятого года, когда два десятка декабристов показали на допросах, будто как раз стихи Пушкина и подтолкнули их к бунту! Другой бы монарх после того в кандалах Сергеича сгноил, а наш его в столицу вернул, к себе приблизил, цензором личным ему стал. Правда, и тут недовольные нашлись, мол, должность при дворе столь великому поэту дал не по рангу! А должность сия позволяла Пушкину в любой день к Императору являться и никакой службы при дворе не нести…

ИННОКЕНТИЙ. И какого ещё Государя России надобно?..

ЖУКОВСКИЙ. Не знаю, что и сказать… Мне кажется, в самый миг смерти своей Пушкин понял что-то очень важное. Так тихо и таинственно удалилась душа его. Я тогда сидел рядом с ним. Никогда на его лице я не видал ничего подобного. Не умею это сказать словами. Это был не сон и не покой, какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание… Увы, это всё случилось в мой день рождения…

ИННОКЕНТИЙ. В день рождения?!

ЖУКОВСКИЙ. Да, 29 января. С той поры я уже три года не праздную день рождения и, наверное, не буду праздновать больше никогда…

ИННОКЕНТИЙ. Но время и молитвы лечат, любезнейший Василий Андреевич… Вы ещё не настолько стары… (Вздыхая). Я тоже посчитал после смерти Катеньки, что жизнь моя кончена, целый год не о чём другом думать не мог, а потом понял, что всю мою любовь к ней мне теперь надлежит отдать Богу и ближним…

ЖУКОВСКИЙ. Нет, я уже не смогу… Отечеству я послужил, наследника престола воспитал – как сумел и насколько позволили – теперь на него мои надежды. И на всех вас, кому мы империю передаём. А мне пора на покой. В России после смерти Пушкина я уже жить не смогу. А вот перед кончиной приеду сюда непременно. В Отечестве нашем трудно жить, но хорошо помирать… Ну вот, за разговорами мы с вами и к Зимнему подошли… Пора прощаться…Удачи вам, батюшка в Высочайшей аудиенции. Напишите потом пару слов, чем закончится… Всего вам наидобрейшего!..

ИННОКЕНТИЙ. И вам доброго здравия и покоя душевного, Василий Андреевич, храни вас Господь! 

Сцена одиннадцатая

Петербург. Зимний дворец. Рабочий кабинет Николая I. Царь стоит у стола и держит в руках какую-то бумагу, похоже, Императорский Указ. В кабинет входит Вениаминов.

 

ИННОКЕНТИЙ (кланяясь). Позвольте войти, Ваше Императорское Величество?..

НИКОЛАЙ. Проходите, проходите, Ваше Высокопреподобие. Поздравляю вас с возведением в сан архимандрита, хотя и знаю, сколь печальные обстоятельства этому предшествовали. Примите наши самые искренние соболезнования.

ИННОКЕНТИЙ. Благодарю покорнейше за участие, Ваше Императорское Величество… Особенно признателен Вам и Августейшей Супруге Вашей за заботу о судьбе осиротевших детей моих.  Только ваши Высочайшие распоряжения принять дочерей моих в опекаемый Вами пансионат Патриотического института, а сыновей в Санкт-Петербургскую духовную семинарию, позволили мне решиться на монашеский постриг… Теперь я спокоен за детей и всецело могу отдаться служению Господу Богу и Вам, Ваше Императорское Величество…

НИКОЛАЙ. Немалое участие в заботах сих принял наставник ваш духовный Филарет Московский. (С улыбкой). Весь Синод претряхнул, всю семинарию столичную на ноги поднял, как услыхал, что там мест для сыновей ваших изыскать не могут. Устроил им разгон. И поделом.  Быстро вакансии отыскались! Передайте владыке наш поклон…

ИННОКЕНТИЙ. Непременно, Ваше Императорское Величество. Буду денно и нощно молиться за здравие владыки Филарета, как и Вашей Императорской фамилии…

НИКОЛАЙ (меняя тему разговора).Помните, вы говорили нам о трудностях управления из Иркутска вашей огромной епархией. Так вот, мы приняли решение о утверждении новой Камчатской, Курильской и Алеутской епархии.

ИННОКЕНТИЙ. Да, я уже имел счастье узнать, Ваше Императорское Величество.

НИКОЛАЙ. В новую епархию надобно назначить и нового архиерея. Священный Синод предложил мне на выбор трёх кандидатов. И я пригласил вас сегодня, чтобы сказать, что я хочу сделать епископом … вас… Вы молоды, полны духовных сил и благих помыслов и в то же время лучше других знаете те края, искренне радеете за обретение Истиной Веры, за просвещение окраинных народов… Такой архиерей нам и нужен в Русской Америке…

ИННОКЕНТИЙ. Ваше Императорское Величество, покорнейше благодарю за столь высокую и нежданную честь! Но, по недостоинству моему и лишь недавнему возведению в сан архимандрита, никак не ожидал столь скоро стать епископом!.. Мне будет нелегко и непросто нести сей высокий сан…

НИКОЛАЙ. Я тоже не ожидал стать царём, но стал им по Велению Божиему через несколько дней после смерти батюшки и отречения старшего брата. Да ещё и в день восстания 25 декабря. Думаете, архимандрит, мне было легко в моих молодых летах принять корону с таким грузом?!. Легко было начинать царствование с суда над государственными преступниками, среди которых оказались известнейшие люди России, любимцы общества, герои Отечественной войны, мои собственные кумиры?!. Вы знаете, как я мальчишкой рвался на эту войну, как мечтал сразиться с Наполеоном!.. А вместо того вынужден был жестоко наказывать его победителей!..  И наказал, хотя сей груз до сих пор давит душу…

ИННОКЕНТИЙ. А я вот не научился даже диаконов своих отчитывать, а в краях наших, от власти удалённых, немало персон, кои заслуживают архиерейского порицания…

НИКОЛАЙ. Вот и учитесь, Ваше Высокопреосвященство, ставить на место любого, вплоть до Государя европейского! Вот, полюбуйтесь (показывает Иннокентию несколько писем) на их нынешнюю свободу нравов! (Возмущённо). Посланник наш на прошлой неделе сообщил из Парижа, что там готовят спектакль об амурных тайнах Екатерины Великой!.. Императрицы Всероссийской!.. Я, конечно, пишу императору Луи-Филиппу, чтобы он остановил эту мерзость, а он мне отвечает, что, мол, у них в стране демократия и он не в праве навязывать свою волю автору пиесы и её постановщикам… Пришлось написать ещё раз (подаёт Иннокентию, чтобы тот прочёл) вот, прочтите копию.

ИННКЕНТИЙ (читая вслух). «…Поскольку Ваше Императорское Величество не в силах отменить сей спектакль, мы соблаговолим прислать на его премьеру триста тысяч зрителей в серых шинелях. Будьте любезны сообщить точную дату! Николай, Император Всероссийский»... (Не в силах сдержать улыбку, смотрит с восхищением и вопрошанием на царя).

НИКОЛАЙ. Уже отменили… Мазать грязью Отечество мы не позволим ни чужим, ни своим! Я ведь и тогда, при декабристах, в ретроградах не ходил, видел всё несовершенство государства нашего. Но отличие от них, понимал, что внезапные и быстрые перемены будут губительны для России в её тогдашнем… да и нынешнем состоянии… России нельзя жить без монарха… и без Православия. Без веры и царя русский человек просто немыслим.

ИННОКЕНТИЙ. Истинно так, Ваше Императорское Величество…

НИКОЛАЙ. А посему принимайте, Ваше Преосвященство, сей архиерейский крест и несите его с терпением и радением, а коли надо будет – и со строгостию. (Берёт перо, подписывает Указ и вручает его Иннокентию).

ИННОКЕНТИЙ (принимая Указ). Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! Буду служить Богу и Отчеству верой и правдой!..

НИКОЛАЙ. Только обратив алеутов, камчадал, якутов и прочих иноверцев под сень Православия и собрав их воедино под нашей российской короной, мы сможем сохранить обретённые огромными трудами и жертвами дальние окраины Империи Российской и наши Американские колонии. Помните, где поднят русский флаг, он уже никогда не должен опускаться!.. Сообщите, будьте любезны, в Синод о моём решении.

ИННОКЕНТИЙ (кланяясь в ответ). Ваша воля свята для нас, Ваше Императорское Величество!..  

НИКОЛАЙ. У вас есть к нам ещё просьбы, Ваше Преосвященство?

ИННОКЕНТИЙ (замешкавшись, смущённо). Ваше Императорское Величество, простите покорнейше… (Залезает в свою котомку и достаёт из неё музыкальную шкатулку). Вот, обещал прошлый раз Их Высочеству цесаревичу Александру преподнести на память дело рук своих…  

НИКОЛАЙ (улыбаясь такой простоте). Спасибо, непременно передам… Счастливого пути вам, архиерей Иннокентий, к месту службы! (Лёгким поклоном даёт понять, что аудиенция закончена).

ИННОКЕНТИЙ (кланяясь и выходя). Премного благодарен, Ваше Императорское Величество!

 

Вениаминов выходит, а царь, не удержавшись, оглядывается по сторонам и с детским любопытством нажимает на кнопку шкатулки. Звучит музыка, таинственные фигуры начинают скользить по кругу.

 

 

Конец первого действия

 

 

Действие второе

 

Сцена двенадцатая

 

Добравшись по июльской Лене с её верховий, к пристани Якутска подходит под веслами и парусом паузок. Среди его пассажиров, оживлённо и с любопытством разглядывающих маковки Спасского монастыря, купола нескольких городских соборов и старинные башни острога, с отрешенным видом стоит у борта епископ Иннокентий. Чуть поодаль от владыки – его брат Стефан, уже священник, и неизменный попутчик Иван Крюков, которые разговаривают друг с другом.

 

ПАССАЖИРЫ НА ПАЛУБЕ. Якутск, Якутск показался! Вона, вона, гляди, острог старинный… Ага, вижу, какие-башни-то огроменные! А там, видно, монастырь Спасский?.. А там што за собор?.. Преображенский… Свято-Троицкий… Красивый!.. Купола-то так и сияют!.. А в-о-она – церковь Богородицкая, за Логом… А там, вишь, Никольская… Сколь тут храмов-то – не перечесть, сразу видать – не наше захолустье…

КРЮКОВ. Ну вот и добрались от родного Иркутска до града Якутского, Слава Богу! Дожили! Сколь раз уж проплываю по Лене, а наглядеться не могу… Рай земной!..

СТЕФАН. Особливо Столбы Ленские в душу запали, словно соборы какие старинные… Даже и тоску сердечную подврачевали после встречи печальной в Иркутске. Съехались с братом с двух сторон света к одному погосту – половину семьи, почитай, помянуть.  Кто ж такое мог загадывать… Вот и Машенька всё надо мной посмеивалась, веселилась, как с Уналашки-то они уплывали, мол, не засохни тут один от тоски, а то и без того маленький, не дорастёшь до жениха… И я вместе с ней смеялся, а ноне – из ума не выходит…

КРЮКОВ (уходя от грустной темы). Теперь нам в Охотск к сроку поспеть надо – к последнему кораблю на Новоархангельск…

СТЕФАН. Да,за Якутском рай кончится – ад пойдёт, трактом Охоцким именуемый. Тыща вёрст по горам да долам вьючными тропами. Добраться бы до распутицы…

КРЮКОВ. Не впервой, доберёмся. Бог не выдаст, свинья не съест!.. Владыка-то сейчас властями якутскими встречен будет, да на службу потом отправится, а нам с тобой не до того – надо лошадей проверить, вьюки запаковать, провианта прикупить… 

СТЕФАН (показывая на берег). Встреча-то, видать, пышная готовится, гляди, Иван Васильевич, сколь народу к пристани собралось!

КРЮКОВ. Оно и понятно – многие из них ни разу в жизни живого архиерея не зрели… (Оборачивается к молча подошедшему к ним Иннокентию и видит его невесёлое состояние). С каким почётом нашего владыку встречают, а он что-то запечалился…

ИННОКЕНТИЙ (делая безуспешную попытку ободриться). Да увидел вот храмы – и Иркутск опять вспомнил, потом – Петербург, детишек своих, там оставленных… Как они плакали, со мной прощаясь… особенно Фёклушка младшенькая… Я же ведь с ней ещё никогда не расставался, росла всегда при мне, даже вокруг света со мной плыла. Главной утешительницей мне была, хоть и маленькая… А как Прасковьюшка с Олюшкой меня не отпускали, на грудь припав, сколь слёз пролили со мной вместе… Самая старшая Катенька – и та не выдержала, хоть она и при муже теперь, при хорошем человеке, дай Бог им счастья… Всё хотелось ещё раз расцеловать их да благословить, хоть и сил в душе уже не оставалось…Ах, детки, детки мои бедные, свидимся ли когда ещё? Простите, что отдал вас Богу и добрым людям… (Вытирает слёзы с глаз).

СТЕФАН (невеселый сам, но утешающий брата). Ну будет, будет, братушка, не на паперти же они остались… Сама Государыня-Матушка под своё крыло приняла… Даст Бог, вырастут…

КРЮКОВ. Ещё не раз свидитесь, владыка… (Шутливо, взбадривая Иннокентия). Сей же минут повелеваю как крестный отец твой алеутский – отставить хандру! Выше голову, доброволец Русской Америки!.. Смотри-ка, владыка, всё здешнее начальство и общество встречать вышло!..

   

Звучит праздничный благовест, раздаются восторженные голоса людей, приветствующих епископа Иннокентия, сходящего с паузка на пристань. Среди встречающих – Якутский областной начальник Илья Рудаков, бывший морской офицер. Рядом с ним – областной инспектор школ, поэт Дмитрий Давыдов с портфелем в руках, духовные лица, несколько русских чиновников Областного управления, почётные граждане-якуты, их жёны. Епископу подносят хлеб-соль, букет полевых цветов. Иннокентий всех благословляет.

 

РУДАКОВ (прикладываясь к руке владыки и представляясь). Ваш покорный слуга Илья Дмитриевич Рудаков, Якутский областной начальник. Милости просим, Ваше Преосвященство! Очень надеемся, что, несмотря на то, что вы спешите и следуете проездом, милостиво осчастливите нас архиерейским благословением. Не скрою, мне особенно приятно приветствовать вас как бывшему начальнику Камчатки, оставившей в душе моей лучшие воспоминания молодости.

ИННОКЕНТИЙ. Покорнейше благодарю, милостивый государь, дорожные планы наши не позволят оставаться в гостях у вас надолго, однако я с удовольствием побеседую с вами вечерком. Я наслышан, любезный Илья Дмитриевич, о вашем походе вкруг света на шлюпе «Диана» в Русскую Америку, о многих добрых делах ваших на Камчатке и надеюсь в ближайшее время лицезреть их плоды.

РУДАКОВ. Польщён, Ваше Преосвященство… Всецело к вашим услугам!.. Разрешите представить, – областной инспектор школ Дмитрий Павлович Давыдов. Между прочим, – родной племянник знаменитого поэта-героя Дениса Давыдова и тоже стихотворец.

ДАВЫДОВ. Счастлив лицезреть Вас, Ваше преосвященство!

ИННОКЕНТИЙ. И мне очень приятно…

РУДАКОВ. А это – мои помощники по Областному управлению, наши священнослужители, почетные граждане Якутска, их очаровательные жёны… Я потом представлю вам каждого в отдельности, а теперь прошу, как вы изволили пожелать, первым делом проследовать в собор. Наши прихожане уже ждут вас…  Прошу покорнейше, Ваше Высокопреосвященство, собор у нас – вот он, рядом с берегом…

ИННОКЕНТИЙ (Прислушиваясь к колокольному звону). Никак, монастыря Спасского благовест?Премного наслышан о вашей обители. Если память не изменяет, она почтеннейшая в епархии?..

РУДАКОВ. Так и есть. Без малого двести лет… А вот епископов живых за два столетия только двое у нас и побывало. Вы – третий… Посему и праздник такой ныне…

ДАВЫДОВ (с видом знатока истории).  Архиепископ Иннокентий Иркутский ровно сто лет назад сюда приезжал. А после него только преосвященный Софроний бывал. Иннокентий тогда два года на Лене и Вилюе миссионерствовал, скольких окрестил….  

РУДАКОВ. Ну, сегодня-то, Слава Богу, некрещённых якутов почти нету… Нам бы теперь только храмов побольше да священнослужителей. Некоторым священникам окормлять приходится тысяч по пять-шесть прихожан. Времени на литургии не остаётся, едва крестить и венчать успевают. Вот и выходит, крещены-то многие, а устав церковный блюдёт малая толика…

ИННОКЕНТИЙ. У нас в Америке и на Камчатке та же беда… Но, вам в утешение, с нами в попутчиках прибыли в Якутск три молодых священника. Им бы, пока молоды, наречия местные выучить, миссионерством заняться да переводами. По своим алеутам знаю, ничто так в веру не обращает, как молитвы и службы на родном языке.

РУДАКОВ. Наслышаны-наслышаны о ваших переложениях богослужебных книг на языки американские...

ДАВЫДОВ (Иннокентию, доставая на ходу из портфеля и показывая какой-то журнал). Вот, Ваше Преосвященство: и до Якутска наконец-то дошли столичные журналы с вашими американскими очерками. С нескрываемым интересом прочёл! Вы просто открыли для нас Алеутские острова!..

ИННОКЕНТИЙ. Премного благодарен… Но ваша Якутская область не менее удивительна и загадочна, да к тому же и преогромна! Вот уж где можно развернуться и нам, миссионерам, и вам учёным людям и литераторам… А вы, милостивый государь, о чём теперь пишите, ежели не секрет?

ДАВЫДОВ. Конечно же, не секрет, Ваше Преосвященство. Начал недавно большую историческую поэму «Покорённая Сибирь» – о знаменитом казачьем атамане Ермаке.

ИННОКЕНТИЙ. Да, Ермак Тимофеевич личность известная, достойная пера сочинителя… (Обращаясь и к Давыдову, и к Рудакову). А я вот от Андрея Васильевича Жуковского слыхал, что в последний день жизни на столе Александра Сергеевича Пушкина лежала рукопись, едва начатая, – о вашем якутском казачьем атамане Владимире Атласове, открывателе Камчатки… Пушкин окрестил его «Ермаком Камчатским» и, судя по всему, собирался сочинить роман про Атласова. Жаль, не успел…

ДАВЫДОВ. Вы с самим поэтом Жуковским знакомы?! Счастливейший вы человек! Мы в глуши своей и слыхом не слыхивали о великом замысле Александра Сергеевича. А сами умом не дошли. Впрочем, нам ли при наших скудных талантах состязаться с гением всероссийским!.. Дай Бог, чтобы в своём городке кто-то нас читал…

РУДАКОВ. Уж не прибедняйтесь вы так, Дмитрий Палыч! (Обращаясь к Иннокентию). Он у нас пиит не хуже дядюшки своего!.. Да и мы все стараемся в делах, как можем. И по церковной части тоже. Только вот Иркутск от нас не близок, непросто с архиереями по каждому вопросу сноситься. Священников на месте рукоположить не имеем прав, в Иркутск отправлять приходится – в такую даль да при нынешней дороговизне прогонов. (Вздыхает). Вот кабы нам нашу область да к новой епархии Камчатской присоединить… К вам, Ваше Высокопреосвященство, под крылышко… Заполучить бы такого архиерея-сподвижника…

ИННОКЕНТИЙ (отшучиваясь). Не смущайте соблазнами… Хотя я и сам, грешным делом, подумывал, что так сподручнее было бы… А уж ежели совсем возмечтать – так в вашей области свою епархию учреждать надобно.

РУДАКОВ. Вот и замолвите за нас, сирых, словечко в столицах. Нам-то, провинциалам, в Синоде и рот открыть не дадут, а вы там в уважении!.. А уж как вас в Якутске-то чтут!.. (Показывает на людей, собравшихся во дворе Свято-Троицкого собора). Смотрите, сколько народу пришло на службу!

 

Иннокентий, Рудаков и Давыдов раскланиваясь, под приветствия прихожан и колокольный звон входят в храм. Люди торопятся на ходу приложиться к руке архиерея и получить благословление.

 

Сцена тринадцатая

Измучившись в трудной дороге, Иннокентий и его спутники наконец-то добираются из Якутска до океанского побережья. Поздним вечером, в темноте, их встречает шум морских волн, еле видимый указатель «Охоцкъ» на полосатом верстовом столбе и стоящий у берега корабль с алеутским названием «Квихпакъ», на который они торопятся подняться.

 

СТЕФАН. Успели, кажись, Слава Богу! (Кричит вахтенному матросу). Эй, на вахте, принимай владыку!

ВАХТЕННЫЙ (подойдя к трапу с фонарём). Рады стараться, Ваше Высокопреосвященство, Ваше Преподобие! Только вас и ждём!

КРЮКОВ. Когда отходим, служивый?

ВАХТЕННЫЙ. Капитан сказал, как рассветёт – сразу и выйдем. Торопиться надо, шторма со дня на день начнутся.

СТЕФАН. Чудом не опоздали!

КРЮКОВ. Да, дороженька от Якутска – упаси Боже! Еде дожили!

СТЕФАН. Тыщу вёрст по такой хляби отмерили!

ИННОКЕНТИЙ. Кабы Господь ни помог, поди, не и добрались бы... Еле на ногах стою…

ВАХТЕННЫЙ. А вы пожалуйте отдыхать в каюту, владыка. Или чая подать прикажете?

ИННОКЕНТИЙ. Какой там чай – до койки бы дойти.

ВАХТЕННЫЙ. Как пожелаете…

 

Иннокентий снимает камилавку, рясу и в белом подряснике буквально падает на кровать, тут же начиная засыпать под покачивание корабля и шум волн. После изнурительной дороги корабельная койка кажется верхом блаженства, и владыку окутывает светлый сказочный сон. Он оказывается на прекрасном якутском лугу-аласе, в центре которого высится огромное дерево. Вокруг дерева ведут с песней хоровод-осуохай то ли красивые якутские девушки, то ли белоснежные журавли-стерхи.  Неподалёку меряются силой воины-богатыри. Беспечно веселятся дети. На тучных лугах пасутся косяки лошадей и стада коров. С небес летит гомон птичьих стай. Звучит хомус. Явно поражённый картиной всеобщей гармонии, владыка пытается увидеть уходящую в небеса вершину дерева. И в это время навстречу Иннокентию с улыбкой выходит его знакомый «шаман» Смиренников в белом одеянии жреца. Смиренников приветствует владыку, который в своём белом подряснике тоже чем-то похож на него.

 

СМИРЕННИКОВ (приветствуя по-якутски). Уруй айхал!

ИНОКЕНТИЙ (отвечая тоже по-якутски, изумляясь живому Смиренникову и недоверчиво перекрещивая его  и себя). Уруй тускул… Но ты же, брат Иоанн… ты же…

СМИРЕННИКОВ. Почил в бозе?... Да нет, я просто откочевал в страну своих далёких предков, о которой так мечтал на Акуне… Добро пожаловать в Средний мир народа саха, владыка Иннокентий!

ИННОКЕНТИЙ. Неужто пращуры твои были из якутов?!

СМИРЕННИКОВ. Выходит, что так… Подойдите-ка, сюда, будьте любезны, владыка… (Показывая вокруг). Мы с вами встретились в Среднем мире саха, в мире людей, а вон та-а-ам…

 

Смиренников подводит Иннокентия к обрыву; под ним зияет бездна из которой несутся трубные рыки исчадий преисподней.

 

СМИРЕННИКОВ … а вон та-а-ам Нижний мир. Мир нечисти. Владения семи племён демонов-абаасы, царство зла, вечного мрака и холода, где в море смерти плавает Луо-рыба с двумя хвостами. И всем этим правит главный демон, самый злобный враг людской – однорукий, одноногий и одноглазый Арсан Дуолай…

ИНОКЕНТИЙ (торопливо крестясь). Страсти-то какие! Спаси и помилуй, Господи!.. Так там, выходит, преисподняя?..

СМИРЕННИКОВ. Можно сказать, и так… Но есть ещё ад–кыраман, куда попадают на вечные муки души тяжких грешников...

 

В это время начинают раздаваться громкие удары молота, из нижнего мира вырываются отсветы пламени. Владыка испуганно отступает от края бездны.

 

ИННОКЕНТИЙ. А это что? Кто это?

СМИРЕННИКОВ. Это покровитель кузнецов Кудай Бахсы, куёт волшебное оружие для богатырей Среднего мира. Он сильнее любой нечисти, не боится её, и посему живёт на границе Нижнего мира. За это якуты и ставят кузнецов выше шаманов…

ИННОКЕНТИЙ (пытаясь не показывать испуг, но всё так же крестясь и шепча молитву). Господи, спаси меня грешного!.. А мы… Мы туда не пойдём?!

СМИРЕННИКОВ. Нет, конечно! Служители добра туда не ходят. Мы… в небеса полетим – в Верхний мир – к иным властителям…

ИННОКЕНТИЙ. Как в небеса?!

СМИРЕННИКОВ. Очень просто. Мы же во сне…

ИННОКЕНТИЙ. Но христианину и во сне грех великий подвизаться в язычестве!

СМИРЕННИКОВ. А якуты и не язычники вовсе! Они хранители древней веры. Когда-то наше Божество не имело имени, это было просто небо – Тэнгри. А потом на небе появился главный Бог – Юрюнг Айыы (Аар) Тойон – Большой Белый Господин, похожий на Бога Отца христианского, который создал всё видимое и невидимое, всё сущее в Среднем мире и, конечно, нас людей.

ИННОКЕНТИЙ. И впрямь, прости меня, Господи, словно Всевышний… …

СМИРЕННИКОВ. Так чего робеть тогда, владыка, полетели!.. (Показывает). Во-о-н там, видите, высоко-высоко, на девятом небе сияние белое? Оно и исходит от Юрюнг Айыы (Аар) Тойона, оттуда он вершит судьбами всех людей-якутов.

ИННОКЕНТИЙ (переспрашивая). На девятом небе?

СМИРЕННИКОВ. Да, на девятом. А на небесах пониже – вершители людских судеб Дьыалга Хаан, Тангха Хаан, Одун Хаан и громовержец Аан (Сун) Дьаахын…

ИННОКЕНТИЙ. Прямо, как Илия Пророк – Громовержец…

СМИРЕННИКОВ. Во-о-он там, на шестом небе богиня покровительница женщин, дарующая им детей и семейное счастье – Айыысыт. Можно сказать, Богородица якутская… И рядом с ней бог лошадей наших Дьэсэгэй… Покровитель птиц (показывает на танцующих стерхов) Хотой Айыы властвует ими с четвёртого неба. Ну а на первые три лучше не заглядывать – там не только светлые божества обретаются, но и боги брани и прочих страстей человеческих.

ИННОКЕНТИЙ. Как всё выстроено-то по ранжиру – складно…

СМИРЕННИКОВ (возвращая себя и владыку в Средний мир). Потому, думаю, якутам и веру христианскую принимать было не столь трудно. Они и праздники православные под свой образ жизни приспособили: в Егорьев день на летние усадьбы переезжают, в Еремеев день – хлеб сеют, в Николин день – они его особо почитают! – начало лета празднуют, в Петров день – сенокос начинают… Только вот кому иные из них в церкви перед иконами молятся: Иисусу Христу Господу нашему или своему Юрюнг Айыы Тойону? Свой-то понятней и ближе…

ИННОКЕНТИЙ. Вот потому Учение Христово и надо на их язык переложить, чтоб и близко было, и понятно.

СМИРЕННИКОВ (провожая Иннокентия к тому месту, откуда он появился во сне). Истину глаголете, владыка!.. Может, вы и станете для якутов апостолом тем великим… Ну, давайте прощаться. (Обнимаются). Жаль, что на всех небесах народа саха (шутливо) нет ни одного владыки морского, Посейдона якутского, а то испросили бы для вас доброго плавания на Аляску. Но от себя, однако, пожелаю ветра попутного и моря спокойного.

ИННОКЕНТИЙ. Спасибо на добром слове, брат Иоанн, а за науку особливо благодарствую!.. (Просыпается).

 

Сцена четырнадцатая

 

«Попутный ветер» оборачивается без малого ураганом. Иннокентий со своими спутниками и несколькими певчими-монахами попадают в страшный и долгий шторм. Корабль, скрипя шпангоутами и деревянной обшивкой бортов, еле выдерживает удары стихии. Измученный штормом Иннокентий с трудом стоит на коленях в маленькой каютке, неслышно шепча молитву. За тонкой перегородкой слышатся голоса отчаявшихся певчих, которые в последней надежде поют Псалом 68-й «От потопления» из «Молитв по морю плавающих».

 

ПЕВЧИЕ. Спаси, мя, Боже, яко внидоша воды до души моея. Углебох в тимении глубины, и несть достояния. Приидох во глубины морския, и буря потопи мя. Утрудихся зовый, измолче гортань мой, исчезосте очи мои, от еже уповати ми на Бога моего. Умножишася паче влас главы моея ненавидящии мя туне, укрепишася врази мои, изгонящии мя неправедно: яже не восхищах, тогда воздаях. Боже, Ты уведел еси безумие мое, и прегрешения моя от Тебе не утаишася…  Аз же молитвою моею к Тебе Боже, время благоволения, Боже, во множестве милости Твоея услыши мя, во истине спасения Твоего. Спаси мя от брения, да не углебну, да избавлюся от ненавидящих мя и от глубоких вод. Да не потопит мене буря водная, ниже да пожрет мене глубина, ниже сведет о мне ровенник уст своих. Услыши мя, Господи, яко блага милость Твоя, по множеству щедрот Твоих призри на мя. Не отврати лица Твоего от отрока Твоего…

 

Распахивается дверь и в каюту с палубы вваливается Стефан, явно страдающий от морской болезни, обессилевший и мокрый от волн.

 

СТЕФАН (обращается к Иннокентию). Сил моих нету более! Не-ету! И за что-же нам Господь такую кару послал?!  За что муки таки адовы?!  За что, братец мой единородный?! Ноги не держат, нутро всё вывернуло…

ИННОКЕНТИЙ (качаясь вместе с кораблём, но пытаясь погладить по голове Стефана). Держись, Стефанка, держись, братец… Моли Господа о спасении… Я и сам не знаю, за что нас так, за грехи какие… Ведь всего ходу-то корабельного от Новоархангельска до Кадьяка – не боле восьми дён, а нас уже 28 суток мотает… Слава Богу, что корабль ещё цел, да Господь воды с небес посылает…

СТЕФАН. Воду только что последнюю из парусов отжали, по полкружки на брата едва придётся… И солонина, сказывают, к концу подошла… Завтра есть уже нечего будет…

ИННОКЕНТИЙ. Ничего, братец, крепись… Ежели что, мы-то попостимся… Лишь бы ветер на попутный переменился, корабль течи не дал, да у команды сил достало!..

СТЕФАН. Люди веру теряют… Да и я, ежели честно, из последних сил держусь… Певчие наши (показывает на стенку) тоже уже не совсем в себе… А команда и пассажиры который день шепчутся, что над миссией проклятие висит… Епископа Иоасафа вспоминают…

ИННОКЕНТИЙ. Как и не вспомнить… Я сам уже не раз Иоасафа вспомнил. Ведь как раз у этого острова, сорок лет назад, он и ушёл в пучину. Тоже в страшный шторм… Первый епископ Кадьякский и Алеутский, до Кадьяка не добравшийся...

СТЕФАН. Со всеми священниками и певчими… Даже крестика нательного ни единого не нашли… Вот и мы теперь…

ИННОКЕНТИЙ. Не надо, Стефан, не пророчь худого…

СТЕФАН. Да кабы я один пророчил, а то все вокруг… (Вдруг замолкает и прислушивается). Никак, поют… Но не наши певчие… Не наши… Но точно, поют…  Слышишь, Иннокентий!..

ИННОКЕНТИЙ. Ничего не слышу, Стефан…

СТЕФАН. Слышишь, «Воду прошед яко сушу…»

 

В этот момент и впрямь начинает звучать канон из Панихиды «Воду прошед яко сушу», доносящийся откуда-то из-за пределов корабля. Потрясённые Иннокентий и Стефан застывают. И тут в каюту вваливается тоже мокрый до нитки и потрясённый Иван Крюков.

 

КРЮКОВ. Слыхали, поют?..

СТЕФАН. Слыхали…

ИННОКЕНТИЙ. А может, чудятся нам голоса… из-за качки и измождённости?

КРЮКОВ. Я тоже так думал, да вспомнил: мне не раз алеуты с Кадьяка говорили, будто в сильные шторма с их мыса восточного церковное пение из моря слышится. И будто бы появилось оно после гибели Иоасафа. С ним же шестеро певчих было…

ИННОКЕНТИЙ. Неужель души их неупокоенные?.. Теперь же люди-то на корабле, поди, с ума посходят!.. (Обращается к Крюкову). А команда как, как капитан?..

КРЮКОВ. Плохо! Мало того, что паруса заледенели, борта стали льдом обрастать, так ещё и голоса эти!.. И команда, и капитан воли последней лишились!.. Капитан перестал курс держать, положил корабль в дрейф, мол, так и так конец приходит!.. Дожили!..

ИННОКЕНТИЙ. В дрейф положил?!. Штурвал оставил?!. Да он что, и впрямь с ума сошёл! (Кидается к выходу). Да нас же, не дай Бог,  поперёк волны развернёт – захлестнёт разом!

 

Иннокентий выскакивает на палубу, бежит на мостик, отталкивает от штурвала безвольно висящее на нём тело капитана, хватает штурвал и начинает с усилием его крутить, выправляя накренившийся уже корабль. Бушующее море окатывает владыку ледяными волнами. Гремит гром, сверкают молнии. Понимая, что спасти их может только чудо, Иннокентий молитвенно повторяет: «Помилуй, Господи, нас грешных!.. Не допусти погибели…» В этот момент над океаном вдруг вспыхивает уходящий в небо зелёный луч, и мозг Иннокентия тут же озаряется спасительным именем...

 

ИНОКЕНТИЙ (громко выкрикивая). Герман!.. Герман!.. Преподобный Герман!.. Взываю к тебе с надеждой!.. Если угодил ты Богу и пребываешь на небесах в объятиях Его, помоги нам, грешным!.. Спаси наши души, не допусти погибели!.. Усмири бурю, Преподобный, ниспошли с Господней Помощью вера попутного!..

 

И чудо свершается. На небесах появляется образ Германа, стоящего на коленях в молитве, с двумя ангелами за его спиной. И Всевышний дарует милость – ветер почти тут же начинает стихать, волны перестают бить корабль и впереди показывается желанная земля. На палубу выскакивают обрадованные Стефан, Крюков, певчие, ещё какие-то люди и начинают радостно обнимать владыку с криками: «Земля… Земля!.. Спаслись!.. Спасибо тебе, Господи!..»

 

СТЕФАН (Иннокентию). Услышал Господь заступника нашего!

КРЮКОВ (Иннокентию). Дай я расцелую тебя, владыка!.. Слава Господи, дожили! (Вглядываясь в очертания берега). Да это никак остров Еловый… Обитель Германова…

ИННОКЕНТИЙ. Вот его и благодарите все за спасение – Германа Чудотворца, а не меня... Надо сей же час к острову пристать и панихиду Преподобному отслужить. И всей миссии Тоасафа тоже – упокоить души их…

 

Сцена пятнадцатая

В Зимнем дворце, у постели умирающего от воспаления лёгких Николая I стоят его сыновья 37-летний Александр и 27-летний Константин. Последние часы жизни императора отравлены горечью поражений в Крымской войне. В немалой степени это и стало причиной его скорой и неожиданной смерти. Сгорающий в смертельном жару отец-царь, спешно доставленный из Крыма в Петербург, прерывисто произносит сыновьям свои прощальные слова, по сути – духовное завещание.

 

НИКОЛАЙ. Вот видите, поехал в Крым… хотел дух боевой воинства своего поддержать… а всё не так вышло… И битву под Евпаторией проиграли, и болезнь подкараулила…  Простите и не судите меня строго… (Обращается к Александру). Прости, наследник мой! Хотел взять на себя всё неприятное, всё тяжкое, чтоб передать тебе Россию устроенною, счастливою и спокойною… Трудился, как раб на галерах… Но, не получилось – слишком много оставляю забот на твоих плечах… Прежде всего – войну. На победу не рассчитывай, но потерять постарайся как можно меньше. (Обращается к обоим). Помните, как сказал Господь: «Царство, которое разъединилось, падёт. Так и семья!» Живите меж собой дружно, храните семью Романовых. (Поворачивается к Константину). Ты, Константин, не вздумай за спиной брата чего замышлять! Помнишь, как я тебя в детстве выпорол за то, что ты речи вёл, будто более Александра имеешь прав стать моим наследником?

КОНСТАНТИН. Да, помню сей урок, батюшка. Не повторюсь более в детской глупости…

НИКОЛАЙ (продолжая). Надеюсь… Ты лучше флотом займись – война все изъяны его обнаружила… Не углядел я за флотом…

КОНСТАНТИН. Займусь, Ваше Величество, будет исполнено.

НИКОЛАЙ (Александру). А ты, наследник, с Костиными приятелями-либералами да с Герценом твоим любимым поосторожней будь. Реформы – реформами, но дай им волю – они Россию, как Францию, в крови утопят, гильотин понаставят на каждом углу… Любые свободы должны быть в свой час дадены, общество для них созреть должно… А главное – храните Россию нашу, каждую её пядь. (Произносит с трудом, затихая). Помните, где русский флаг был однажды поднят, он никогда… более… не должен… опускаться…

 

Сцена шестнадцатая  

 

Москва, Митрополичье подворье. Филарет молится за упокой почившего императора Николая.

 

ФИЛАРЕТ. Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего Государя Императора Николая Александровича, яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих…

 

Закончив молитву, Филарет начинает читать письмо, пришедшее от Иннокентия с далёкой Камчатки. В это же время сам Иннокентий едет в повозке, которую тянут собаки по диким заснеженным горам под пение ветра. Вместе с Иннокентием держат нелёгкий путь Стефан и Иван Крюков, а также двое каюров-проводников из камчатских тунгусов-эвенов. Одетые в оленьи кухлянки, меховые штаны и торбаза, чтобы согреться и размяться, все они время от времени соскакивают с нарт и торопливо шагают рядом с ними.

 

ИННОКЕНТИЙ (в письме, звучащем его голосом в келье Филарета). Милостивейший Архипастырь и Отец! Шлю Вам поклон свой нижайший и сообщаю о путешествии моём по Камчатке и Охотской области. Из Камчатки выехал я 29 ноября и 3 апреля прибыл в Охотск, проехав за три месяца более пяти тысяч верст на собаках и отчасти на оленях. Более 25 дней проведены вне всяких жилищ. Мороз иногда был очень жесток…

ФИЛАРЕТ. Господи, спаси и сохрани сподвижника своего Иннокентия! Ни одному из русских иерархов не доводилось ещё вносить своё благословение в подобныя юдоли и в таких лишениях!..

ИННОКЕНТИЙ (продолжая). Повозочка моя, в которой я ехал, была весьма похожа на гроб, то есть, так же узка и длинна и такой же формы, только тем отличалась от гроба, что на задней части был навес. Нередко случалось ехать по узкой дороге, пробитой между глубокими снегами; и тогда мне казалось, что я еду во гробе по длинной могиле: ибо только стоило остановиться и велеть зарыть себя. Но благословен Господь, хранящий меня во всех путях моих! И я всецело благодарен Ему за жребий свой…

ФИЛАРЕТ. Будто про него в душе строки намедни сложились (читает свои стихи).   

Когда креста нести нет мочи,
Когда тоски не побороть,
Мы к небесам возводим очи,
Творя молитву дни и ночи,
Чтобы помиловал Господь.

Но если вслед за огорченьем
Нам улыбнется счастье вновь,
Благодарим ли с умиленьем,
От всей души, всем помышленьем
Мы Божью милость и любовь?!   

(Повторяет строку). Благодарим ли с умиленьем?.. Долго ли помним мы добро и помощь Всевышнего? А вот Иннокентий никогда не забывает…

ИННОКЕНТИЙ (продолжая письмо). Паства моя здешняя, хотя не велика числом (всего до восемнадцати с половиною тысяч), но очень немала добрыми примерами. Не одни алеуты, как я думал прежде, умеют делиться последнею рыбою с голодающими, не одни они терпеливы, кротки, послушны, миролюбивы и набожны. Почти все здешние народцы имеют такие же качества, что боле всего и утешает нас в служении Господнем в сих краях… Поручая себя молитвам Вашего Высокопреосвященства, имею честь быть с сыновнею преданностью нижайший послушник Иннокентий.

 

Филарет берёт бумагу, перо, садится писать ответ-благословение и постепенно растворяется в наступившей московской ночи. 

Тем временем небольшой караван епископа Камчатского останавливается у края заснеженной пропасти. Поговорив о чём-то с проводниками, к Иннокентию направляется Иван Крюков. Каюры снимают с нарт и разматывают какие-то длинные ремни. Стоящий рядом с ними Стефан берёт конец одного из ремней, обматывает его вокруг своего пояса и затягивает на узел, потом что-то прикрепляет к ногам.

 

КРЮКОВ (подойдя к Иннокентию). Пропасть тут глубокая на пути. Саженей пятьдесят, говорят, будет… Заледенелая вся… Иной дороги нету. А долина, по которой до стойбища тунгусского добраться можно, – вон там – внизу начинается…

ИННОКЕНТИЙ (поднимаясь с нарт). И что ж делать будем?

КРЮКОВ. Спускаться будем. Каюры сейчас железы с шипами нам к торбазам приладят, чтобы ноги не скользили, привяжут нас на ремни и спустят в пропасть. Ну, и сами так же спустятся… И нарты спустят… (Шутливо). Пошли-пошли снаряжаться в скалолазы, владыка!.. Не доводилось ещё такого испытать?..

ИННОКЕНТИЙ. Да Бог миловал… Ну, нас-то в пропасть спустят, а собачки как же?

КРЮКОВ. Каюры сказали, собак в кучу малу ремнями спутают, чтоб не разбежались, да и столкнут вниз по льду. Мол, не люди, не разобьются…

ИННОКЕНТИЙ (обвязываясь ремнём). Спаси, Господи, тварей Твоих безвинных и нас, грешных… Неисповедимы пути Твои…

 

Стефан, Крюков, Иннокентий и каюры, соскальзывая на ремнях в пропасть, приземляются в глубокий снег. Чуть в стороне с отчаянным лаем летят в пропасть огромным комом собаки. При их «приземлении» от сильного удара лопаются связывавшие ремни, и испуганные собаки с визгом и воем разбегаются по долине. Каюры пытаются их остановить.

 

ПЕРВЫЙ КАЮР (кричит вслед собакам). Стой, Волчья Пасть!.. Назад!..

ВТОРОЙ КАЮР. Ко мне, Белый Хвост!.. Стой!.. Вернись!..

ПЕРВЫЙ КАЮР. Не вернутся, однако…

ВТОРОЙ КАЮР. На стойбище побежали…

СТЕФАН. И что делать теперь?!

ПЕРВЫЙ КАЮР. Оннако, ногами стойбище идти…

СТЕФАН. А припасы наши, свечи, утварь церковную – тут на нартах и бросим?

КРЮКОВ. А что с ними тут случится… Разве волки молебен ночью устроят!..

ИННОКЕНТИЙ (обращаясь к первому каюру).  И сколь тут вёрст будет до стойбища?

ПЕРВЫЙ КАЮР. Билиизко, бёрст десят…

СТЕФАН (иронично). И впрямь, недалеко совсем…

ИННОКЕНТИЙ. Ну, с Богом, пошли…

 

Тем временем ветер в долине усиливается и начинается настоящая пурга, которая скоро превращает всё вокруг в белое марево. Через какое-то время проводники сбиваются с пути. Один из них показывает жестами, что надо идти вправо, другой утверждает, что влево. Путники останавливаются в нерешительности, еле держась под порывами ветра.

 

СТЕФАН (показывая в третью сторону). А мне кажется, мы и вовсе поначалу туда шли…

КРЮКОВ. Был бы снег поглубже, можно было бы зарыться и переждать до утра, а тут всё ветром вымело… Идти надо, иначе замёрзнем… Только куда идти?!

ИННОКЕНТИЙ (опускаясь на колени). Молиться надо, и Господь направит стопы наши… Спаси и помилуй, Господи!..

СТЕФАН (тоже опускаясь на колени, с надеждой). Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!Направь стопы наши, Отец Небесный!

КРЮКОВ. Эх, сейчас бы сюда Смиренникова с его ангелами, чтоб дорогу указали!..

Словно откликаясь на взывание к памяти Ивана Смиренникова, в метельной мгле вдруг показываются два белых «ангела». Восприняв этот знак, путники быстро поднимаются с колен и устремляются к «ангелам».

 

КРЮКОВ. Ангелы! Спасители наши!..

СТЕФАН. Путь указуют!.. Спасители!..

ИННОКЕНТИЙ. Неужто Смиренников послал?!

 

Приблизившись к небесным посланникам, люди видят, что «ангелы» – это два охотника-тунгуса, в забитых снегом кухлянках и закуржавевших от мороза малахаях, – потому и такие белые. Но это не уменьшает радости Иннокентия и его спутников. Они начинают радостно обнимать своих спасителей.

 

ПЕРВЫЙ «АНГЕЛ». Собака стойбище прибежал…

ВТОРОЙ «АНГЕЛ».  Моя понимай, беда оннако… Спасай надо бозий человек…

ПЕРВЫЙ «АНГЕЛ» (подхватывая под руку Иннокентия). Сапсем замерзай, оннако большой люди… Быстрей чум нада грейся…

СТЕФАН (Иннокентию, на ходу). Как же они не убоялись в такую пургу искать нас пойти?!  Сами же могли сгинуть!..

ИННОКЕНТИЙ. Могли, да не побоялись! Вот таковы люди здесь, Стефан. Сами гибнут, а других спасают…

СТЕФАН. А знаешь, брат, я, когда понял ныне, что смерть совсем рядом с нами кружит, то загадал про себя – коли спасусь, то останусь навсегда в сиих краях миссионером. Язык выучу, людей тунгусских окормлять и просвещать стану. Как ты алеутов… Может, и монашество приму.  Машеньки теперь нету, насмешницы моей, а к прочим душа не лежит… Благословишь, владыка, остаться?

ИННОКЕНТИЙ. Благословлю, брат! Люди тунгусские и камчатские того стоят… Только мне, выходит, без тебя в Америку возвращаться… Без единой души родной…

 СТЕФАН. Без меня, брат...  Да ты не кручинься, скоро на моё место сынок твой Ганя заступит…

Сцена семнадцатая

По Летнему саду в погожий июльский день среди петербургского бомонда прогуливается 47-летний моложавый император Александр, как тогда было принято, – без охраны и сопровождения. Навстречу ему идёт Екатерина Долгорукова – красивая юная воспитанница Смольного института с длинной косой, читая на ходу какую-то книгу.  Увлечённая чтением, она не замечает остановившегося императора и буквально сталкивается с ним.

 

ДОЛГОРУКОВА (смущенная своей неловкостью и одновременно испуганно пряча книжку за спиной). Ой, простите, Ваше Величество! Простите…

АЛЕКСАНДР (с улыбкой). Зачитались?

ДОЛГОРУКОВА. Зачиталась, простите, Ваше Величество!

АЛЕКСАНДР (продолжая улыбаться). И что за книга, разрешите полюбопытствовать?

ДОЛГОРУКОВА (не желая ни лгать, ни говорить правды). Это… это… м-м-м…

АЛЕКСАНДР. А хотите, я сам скажу, что за книга у вас в руках?

ДОЛГОРУКОВА (не зная, что ответить) ….

АЛЕКСАНДР. Роман господина Дюма «Записки учителя фехтования».

ДОЛГОРУКОВА (поражённо). А как вы узнали, Ваше Величество?

АЛЕКСАНДР. Очень просто. Это последняя книга, которую запретил наш покойный батюшка-государь Николай Александрович.

ДОЛГОРУКОВА (испуганно). Ваше Величество, если об этом узнает директриса нашего Смольного института, меня тут же исключат!

АЛЕКСАНДР (делая свирепое лицо). Я непременно ей доложу! Сегодня же! И повелю своим указом…

ДОЛГОРУКОВА (едва не теряя сознание от страха, дрожащим голосом). Сжальтесь, Ваше Величество, прошу Вас…

АЛЕКСАНДР (негромко рассмеявшись). Ага, поверили!.. Неужели я так похож на доносчика!..

ДОЛГОРУКОВА. Но… Но Вы такое лицо сделали, Ваше Величество… (Обессиленно). У меня чуть ноги не отнялись…

АЛЕКСАНДР (явно увлечённый девушкой, беря её под руку и поддерживая). Да я сам этот роман ещё наследником прочитал… И смею заметить, многое там из жизни наших декабристов Сибири довольно верно описано, хотя не без фантазий, присущих господину Дюма…  Впрочем, декабристы – дело прошлое, я ведь их давно помиловал…

ДОЛГОРУКОВА (восхищённо). Вы так великодушны, Ваше Величество! Не зря вас называют Освободителем!.. Петрашевцев помиловали, Достоевского нам вернули… Крепостное право отменили, столько реформ произвели!.. Наверное, это очень трудно – управлять Россией?

АЛЕКСАНДР (с улыбкой). Отнюдь! Управлять Россией нетрудно, но совершенно бесполезно! Такая уж у нас страна. Вот и роман Дюма в ваших прекрасных ручках – тому пример. Но учтите, батюшкиного запрета на «Учителя фехтования» я не отменял, так что будьте осторожны… (Шутливо с испугом оглядывается по сторонам). Да что мы всё о Дюма да обо мне. Давайте и о вас. (Полушутя). Не изволите ли представиться, мадмуазель, Императору Всероссийскому?

ДОЛГОРУКОВА (лукаво улыбаясь). А я уже однажды была представлена вам… Вы не помните Полтаву лет восемь назад, военные манёвры, поместье Тепловку князей Долгоруковых и маленькую Катеньку…

АЛЕКСАНДР. Виноват, Ваша Светлость Екатерина Михайловна!.. О, Боже, как быстро вырастают девочки! Так это вы тогда пришли к нам в ставку и потребовали показать живого царя! А потом сидели у меня на коленях…

ДОЛГОРУКОВА (смущаясь). Да, имела такую детскую непосредственность… Простите, ради Бога, Ваше Величество…

 

В это время на аллее показывается вице-губернатор Санкт-Петербурга Лев Перовский со своей маленькой дочкой, которая издалека узнала царя и тянет отца к Александру. Пытаясь привлечь внимание царя, она срывает с головы белый платочек и машет им. Долгорукова видит это и шутливо обращает внимание Александра на девочку.

 

ДОЛГОРУКОВА. Позвольте, Ваше Величество, там, кажется, ещё одна ваша юная поклонница…

СОФЬЯ. Император! Император! Я хочу к нему, папа!

ПЕРОВСКИЙ. Сонечка, Соня, так нельзя! Это невоспитанно!

ДОЛГОРУКОВА. Бедный папочка… Это же…

АЛЕКСАНДР (узнавая). Да-да, новый губернатор нашего Петербурга Лев Николаевич Перовский.

СОФЬЯ (продолжая размахивать платком). Я хочу с ним познакомится, папа!

АЛЕКСАНДР (Екатерине). Нельзя же отказать столь настойчивой барышне, вдруг потом вырастит в такую же красавицу, как вы… (Обращается к Перовскому). Господин Перовский, Ваше Превосходительство, прошу, подойдите к нам, представьте вашу даму.

ПЕРОВСКИЙ (пунцовый от стыда). Простите, ради Бога, Ваше Величество! (Представляет). Моя дочь Сонечка, Софья Львовна.

СОФЬЯ (делая книксен и довольно улыбаясь, добившись своего). Софья Перовская!

АЛЕКСАНДР (склоняя голову и представляясь). Александр Павлович, рад был познакомиться. (Обращаясь к Перовскому). Очаровательная у вас дочка! Прелестный непосредственный ребёнок…

ПЕРОВСКИЙ (смущённо склоняясь в поклоне). Премного благодарны, Ваше Величество…

АЛЕКСАНДР. Да-да… (Поворачиваясь к Долгорукой). А не кажется ли вам, Ваша Светлость, что мы должны были свернуть в ту аллею?

ДОЛГОРУКОВА (приходя на помощь Александру). Да-да, именно так, Ваше Величество...

 

Силуэты Александра и Екатерины растворяются в боковой аллее, Перовский что-то неслышно выговаривает дочке за невоспитанность, но она довольна, что добилась своего.

 

Сцена восемнадцатая

 

Столица Русской Америки Новоархангельск. Конец тёплого летнего дня. Иннокентий сидит в своей келье, из окна которой виден недавно построенный Храм Архангела Михаила с большими часами на колокольне. Иннокентий, время от времени поглядывая на часы, пишет письмо-наставление своей дочери Прасковье.

 

ИННОКЕНТИЙ (повторяя вслух написанное). «Июня 4 дня. Русская Америка. Новоархангельск… Милая Пашенька, доченька родная!.. Спасибо тебе за письма твои. Я читал их с удовольствием. Хвалю, благословляю и одобряю твое намерение идти в монастырь. Ты пишешь, что хотела бы идти в монастырь дальний, а не в Петербургский. Но монастыри все равны, — нет на свете монастыря, в котором можно найти спокойствие душевное без молитвы и подвигов…»

 

И вот уже это письмо приносит в свою келью и, в волнении внимая советам отца и духовного наставника, читает юная монахиня Поликсения (в миру Прасковья) в монастыре под Петербургом, где она недавно подвизалась послушницей.

 

ПОЛИКСЕНИЯ (читая вслух). Ты говоришь, что «желала бы молиться Богу с душою, которая бы горела любовью к Нему». Приятно и утешительно слышать такие речи. Но я скажу тебе, что исполнение этого желания есть верх совершенства христианина, и очень, очень немногие его достигают. О, если бы ты достигла хотя бы даже сотой доли твоего желания, — ты была бы счастливейшая!.. Ты желаешь со мною поскорее свидеться, и я, конечно же, тоже, но уж больно далеко мы теперь друг от друга! Увидимся ли мы ещё с тобою на земле – не знаю, но дай нам, Господи, увидеться на небеси!..

 

И вновь Иннокентий в своей новоархангельской келье дописывает письмо дочери, произнося вслух последние фразы, а она внимательно слушает его, постепенно растворяясь в петербургском далеке. 

 

ИННОКЕНТИЙ. В институте столичном на учении у нас осталась теперь только младшенькая Феклушенька-Кушенька, от коей привёз мне на днях письмо Ганя. Коли свидитесь, передавай ей, чтоб лучше училась и не важничала. А я будущим летом собираюсь добраться до Байкала и оттуда проплыть по Амуру до самого моря, ежели Бог даст! Ну, а коли жив останусь, то и до вашего Петербурга доберусь. Скажи от меня поклон всем, кто тебя любит! А тебе шлёт поклон брат твой Ганя, коего после семинарии я рукоположил во священники, и теперь большие надежды на него имею. Прощай, моя милая! Господь с тобою, Пашенька!

 

Иннокентий еще раз смотрит на часы, понимает, что у него еще есть минутка, запечатывает конверт с письмом и как раз вовремя выходит на крыльцо – большие куранты на колокольне собора начинают отбивать шесть часов. Почти сразу же слышится довольный гул собравшихся перед храмом индейцев, а следом за последним ударом курантов раздаются восторженные выкрики и даже пальба из ружей. На крыльцо к архиерею поднимаются Иван Крюков и Мария Максутова, а следом из дома выходит Гавриил в облачении священника. Максутова и Крюков прикладываются к руке архиерея. Гавриил кланяется им.

 

ИННОКЕНТИЙ (с улыбкой). Рад видеть вас в добром здравии, дражайшая правительница наша Мария Владимировна, и вас, сопутник мой верный Иван Васильевич!

КРЮКОВ. Добрый день, владыка!

МАКСУТОВА. Всё шутите, владыка! Какая я правительница – мужняя жена всего-то… А день и впрямь на редкость добрый! Какой же вы праздник устроили, владыка! Такие куранты сделали! Ну что за руки у вас, что за голова – не то что золотые, а даже и не знаю, какие! Индейцы прям с ума сходят от радости! Да что там индейцы – муж мой как заслышит теперь куранты ваши, так и воссияет, словно медный самовар!

ИННОКЕНТИЙ (шутя). Вот видите, как разом угодил и жителям диких островов, и самому правителю Русской Америки Его Сиятельству Дмитрию Петровичу Максутову!

МАКСУТОВА. Вы бы заглянули вечерком к нам на огонёк вместе с сыном вашим новоприбывшим, представили бы его обществу. Дмитрий Петрович покорнейше вас просит. Такое событие (показывает на колокольню с курантами) непременно отметить надобно! (Обращается к Крюкову). И вы, Иван Васильевич, будьте любезны к нам!

ИННОКЕНТИЙ. Да уж точно, завершение постройки столь желанного храма, да ещё под бой курантов, – не грех отметить! За честь сочтём сделать к вам визит.

КРЮКОВ. Буду пренепременно.

ИННОКЕНТИЙ (представляя Максутовой сына). А вот и сын мой Гавриил, прошу любить и жаловать. Надеюсь, теперь первым моим помощником станет на ниве миссионерской.

КРЮКОВ. Жаль, что с Кешей не получилось, было бы теперь у вас два помощника…

ИННОКЕНТИЙ (с горечью). Знал бы ты, Иван Васильевич, как душа моя по нём изболелась. Они ведь в одной семинарии с Ганей учились, из одной миски тюрю хлебали, а столь разными людьми вышли. Представить не могу, что единокровный сын мой, над коим сам Государь попечительствовал, столь никчемным человеком оказался…

МАКСУТОВА (изумлённо). Да неужто, владыка?

ИННОКЕНТИЙ (с болью). Горько и стыдно говорить о том, дражайшая Мария Владимировна, но Кеша наш стал… пьяницей и побирушкой…

МАКСУТОВА. Беда-то какая!.. У такого-то отца!..

ИННОКЕНТИЙ. Да, видно, плохой я отец был… Рано детей своих оставил без догляда отцовского… А теперь уж не поправить… И ещё… (Поворачивается к сыну). Тебе, Ганя, в науку: нельзя ничего у Бога выпрашивать сверх того, что Он Сам даёт. У нас с матушкой вашей, как ты знаешь, до Кеши трое младенцев умерло, едва родившись. И Кеша готов был умереть, даже уже умирал, но я молитвам своими иступлёнными, можно сказать, вырвал его у смерти.  Господь Милосердный отдал его мне, но и наказал меня им же. Теперь один Всевышний знает, что с ним станется, хотя молюсь о нём, несчастном, каждый день… Слава Богу, что ты, Ганя, вырос утешителем и доченьки мои любезные...  (Поворачивается к расстроенным Максутовой и Крюкову, меняет тон). Да вы ещё не знаете, как же Ганя меня ныне обрадовал! Говорит, что осенью возвратится к нам в Новоархангельск с невестою! И зовут будущую дочь мою – представляете! – Екатериной Ивановной! Как жену мою, Катеньку и дочку старшую! (Улыбаясь). Теперь останется только завещать Гавриилу, чтобы он своего будущего сына непременно женил на Екатерине Ивановне! (Обращается к сыну). Ну как, готов выполнить сие завещание?

ГАВРИИЛ. Готов, ежели Господь сына пошлёт!

МАКСУТОВА. Дай Бог, чтоб так и вышло! Поболее бы Катерин да Иванов нам на этой вот (показывает) земле принять, а то хоть Америка-то наша и прозывается Русской, а русского народу – раз-два и обчёлся…

КРЮКОВ. И тысячи не насчитаешь…

ИННОКЕНТИЙ. Могло бы намного более быть, ежели бы начальство вашего Дмитрия Петровича да мой Синод в столицах уши свои почистили, да и души тоже…  Вместо помощи – одни препоны. Вот Ганя рассказывает, пошел он от моего имени с прошениями по наипервейшим нашим нуждам к обер-прокурору Святейшего Синода графу Протасову, так тот его тут же отправил к директору канцелярии Сербиновичу и заместителю Войцеховичу. Делать нечего – пошёл к ним, но за целых пять визитов ни тот, ни другой ничего дельного и решительного так и не ответили. Ну, Войцеховичу я уже не удивляюсь, а вот почему Сербинович так с прошлого раза изменился?

ГАВРИИЛ. Судя по всему, владыка, подарка он от вас хотел или взятки, да не получил. Вот и потерял интерес к нашим делам. Чего ему нужды каких-то миссионеров неведомых!

ИННОКЕНТИЙ (саркастически). Да, конечно, без жалованья священники живут – ну и пусть! От голода и холода в скудости своей еле дюжат – ну и ладно! По десять тысяч прихожан в одиночку окормляют – ну и замечательно! А вот взятка – это, брат, дело  другое – сердцу близкое!  Только я сам никогда взяток не брал и другим давать не буду! 

КРЮКОВ. Уж точно! Вас, владыка, в таких делах и Соловками не исправить!

ИННОКЕНТИЙ. Да я бы и на Соловки с лёгкой душой пошёл, кабы удалось из Синода таких вот чиновников метлой вымести! Превратили управление церковью Божией в «министерство по делам веры»! И алчность туда свою чиновничью втащили, лизоблюдство да доносительство!..

МАКСУТОВА. Да не горячитесь вы так, владыка! (Оглядывается по сторонам). А то и у нас чужих ушей хватает. Впрямь на Соловки угодить можно…

ИННОКЕНТИЙ. А мне терять нечего, я не за себя бьюсь – за дело!.. (Успокаиваясь)… Да, разошёлся нынче ваш архиерей… Начал за здравие, а кончил за упокой… Это в день-то праздничный… Но что поделаешь, если жизнь в России нынешней такова…

МАКСУТОВА. Вот-вот, смените гнев свой праведный на милость к нам, грешным, владыка вы наш, золотой… (Целует руку Иннокентию). Так не забудьте, вечером мы вас ждём…  А вон, похоже, к вам ещё гости пожаловали, владыка…     

 

К архиерею подходят два молодых индейца и один старый, бывший шаман колошей Хуц-Ги-Сати. Индейцы благодарно прикладываются к руке Иннокентия. Он благословляет их как давних знакомых, а со старцем даже троекратно целуется.

 

ИННОКЕНТИЙ (старцу). Рад, рад видеть тебя в добром здравии, брат во Христе Поликарп! (С улыбкой). Как твоя медвежья шкура поживает?

ХУЦ-ГИ-САТИ. Да цела, Слава Богу! 

ГАВРИИЛ (Крюкову). Что за медвежья шкура?

КРЮКОВ. Да это имя его прежнее так по-нашенски переводилось – Хозяин-Медвежьей-Шкуры. А по- ихнему, по-индейски – Хуц-Ги-Сати.

ХУЦ-ГИ-САТИ (Иннокентию).Не устаю дивиться тебе, брат Иннокентий! (Показывает на куранты). Глаза и уши не верят! Как ты смог оживить и заставить петь железо?!

ИННОКЕНТИЙ (улыбаясь). До вот, получилось с Божией Помощью…

ХУЦ-ГИ-САТИ. Племя Великого Ворона гордится тобой! (Поднимает руку, прощаясь по-индейски). Мира тебе, Божий пастырь! (Уходит со своими молодыми спутниками).

КРЮКОВ. Порадовал ты, ныне, владыка, индейцев-колошей наших. Праздник первостатейный им устроил. Дожили! Веселятся, будто дети.

ГАВРИИЛ. Так и есть! Со всей округи собрались от мала до велика. Никак надивиться не могут – к каждому бою часов сходятся!

КРЮКОВ. Для них же это чудо неслыханное. Да ежели по правде, то и для нас тоже. Гляжу я на колокольню, на часы столь огромные и не верю, что ты, сам, владыка, не только со всеми стрелками-шестерёнками и осями-пружинами всё это в чертежах рассчитал, но и показал, как отковать надо, а потом собрал собственными руками! Ну, где ещё в России и Америке такого архиерея найдёшь?!  

ИННОКЕНТИЙ (довольно посмеиваясь). Глаза боятся, а руки делают. Зато теперь все колоши прихожанами нашими станут. Они к вере-то не так отзывчивы, как алеуты. Пусть поначалу на площади потолпятся, потом в храм с другими войдут, а потом и крещение примут. Капля камень точит…

КРЮКОВ. Да, колоши обычаев своих языческих крепко держатся. Но тебя-то, владыка, они ещё до архиерейства «Большим русским шаманом» величать стали. А теперь и вовсе будут готовы каждому слову твоему вторить…

ГАВРИИЛ. А за что же, тятенька, вас шаманом-то окрестили?  

ИННОКЕНТИЙ. Господь помог…

ГАВРИИЛ (непонимающе). Господь? Шаманом?

ИННОКЕНТИЙ. Господь… Да нимало ещё сей старец индейский, коего я только что благословил… А случилось это, Ганя, давненько, когда ты ещё в семинарии Иркутской учился, а Стефан в здешних местах со мной миссионерствовал…

 

К селению колошей с островерхими вигвамами, расположенными на отдельном острове, подходят с берега священник Иоанн Вениаминов, его брат диакон Стефан и постоянный их спутник Иван Крюков. Еще не доходя до жилищ, они начинают понимать, что в селении какая-то беда – издали доносится женский плач, дымится большой костёр, слышатся тревожные удары в бубен. При приближении нежданных гостей бубен замолкает.

 

ВЕНИАМИНОВ (Стефану). Наконец-то мы к колошам добрались, а то всё что-то мешало – то погода плохая, то дела неотложные. Плохие, брат, мы с тобой миссионеры, прости нас грешных, Господи!..

СТЕФАН. Да уж какие есть… Да и что мы против штормов да пурги сделаем?..

КРЮКОВ. Главное – добрались. Только невесело что-то нас встречают. Никак приключилось у них нехорошее…

ВЕНИАМИНОВ. Похоже, будто женщина плачет. И не одна…

 

Перед самым селением путникам неожиданно преграждают дорогу несколько воинов с копьями, направляя их в грудь пришельцам. Из-за воинов выходит Хуц-Ги-Сати – старец-шаман с бубном в руках, на котором нарисован чёрный ворон. Фигуры чёрных воронов с распростёртыми крыльями высятся и на нескольких шестах за спинами индейцев, символизируя власть главного божества над племенем.

 

ХУЦ-ГИ-САТИ (недобро обращаясь к Вениаминову как к главному).  Остановись, русский колдун, не входи в наше селение, если хочешь остаться живым! Это тебе говорю я – большой шаман Хуц-Ги-Сати!

ВЕНИАМИНОВ. Я пришёл с миром.

ХУЦ-ГИ-САТИ. Ты пришёл со своим богом, а он нам не нужен! У нас и без того беда! Большая болезнь приплыла по морю, которую вы, русские, зовёте оспой. Половина племени ушло на небо. Твоё счастье, колдун, что болезнь пришла раньше тебя, а то ты был бы уже мёртв!.. Или ты послал оспу вперёд себя?!

ПЕРВЫЙ ВОИН (вскидывая копьё). Ты послал нам большую болезнь?!

ВТОРОЙ ВОИН (тоже замахнувшись копьём). Ты злой хозяин оспы?!

СТЕФАН (выступая вперёд и прикрывая брата). Не смейте, дикари! Вы поднимаете руку на служителя Всемогущего Бога Христа!

КРЮКОВ (шаману). Останови их, старик, мы пришли с добром! Но на большой лодке с нами приплыло много воинов с огненным боем, и они отомстят за нас!

ХУЦ-ГИ-САТИ (воинам). Опустите копья…

ВЕНИАМИНОВ. Почему ваши люди не обратились к нам за помощью?

ПЕРВЫЙ ВОИН. Наш шаман запретил.

ХУЦ-ГИ-САТИ. Да, запретил, мы никогда не будем поклоняться ни вам, ни вашим богам!

ВТОРОЙ ВОИН. Хуц-Ги-Сати сказал – сам победит оспу.

КРЮКОВ. И что, победил?

ПЕРВЫЙ ВОИН. Нет, она оказалась сильней…

ВЕНИАМИНОВ. А наших людей оспа не тронула. Наш Всемогущий Бог и наш лекарь не пустили оспу к нам в селение.

ХУЦ-ГИ-САТИ. Ты хочешь сказать, что ты сильнее меня, что ты Великий шаман?! Что твой бог сильнее моего Йэла – Великого Чёрного Ворона?! Ты врёшь, жалкий колдун!

СТЕФАН. Он говорит правду! Наш бог Всесилен!

КРЮКОВ. Это правда! (Обращается к воинам). Приплывите к нам и посмотрите сами! 

ВЕНИАМИНОВ. Пусть ваши люди придут к нашему лекарю, он поставит им железным пером знак на руке, и они останутся жить!

ХУЦ-ГИ-САТИ. Знак русского дьявола!.. Нет!.. Убирайтесь отсюда!

ВОИНЫ (поднимая копья). Убирайтесь! Пошли отсюда! Убирайтесь, если хотите жить!

ВЕНИАМИНОВ. Мы уйдём, но вы подумайте, что лучше – наш Милостивый Бог или ваша злая смерть?!

 

Вениаминов, Стефан и Крюков разворачиваются и идут к берегу. Шаман делает знак, и воины вскидывают копья, чтобы метнуть их в спины уходящим русским, но в этот момент между ними появляются два ангела в белом, излучающие ослепительный свет. Потрясённые воины опускают копья. Ангелы исчезают. И тут один из воинов втыкает в землю копьё и бросается вдогонку за пришельцами. Ещё несколько секунд – и следом за ним бежит другой воин. Шаман не может их остановить и зло отшвыривает бубен.

 

 

Сцена девятнадцатая

 

В Москве, недалеко от Митрополичьего подворья встречаются на улице два молодых человека в студенческих мундирах – двоюродные братья Николай Ишутин и Дмитрий Каракозов. У Каракозова в руках небольшой чемоданчик – он только что с вокзала.

 

ИШУТИН. Привет, Димка, привет, братец! Наконец-то в Москву выбрался из своей Пензы.

КАРАКОЗОВ. Здравствуй, здравствуй, брат! Рад тебя видеть, Коля!

ИШУТИН. За Пензу хвалю – молодец, что кружок средь гимназистов создал – пусть ума набираются. Но главные дела теперь не в Пензе и Саратове делаются, а в Москве да Питере. Тут нам с тобой, Дмитрий Каракозов, и быть надобно. Великие свершения нас ждут. Я только позавчера из Питера вернулся – ездил разведать, много ль там молодых социалистов наших взглядов.

КАРКАКОЗОВ. Ну и как, нашёл кого?

ИШУТИН. Нашёл. И предостаточно. Отличные ребята. С их организатором главным познакомился, с Иваном Худяковым – умнейший парень. Кабы таких побольше, да собрать в один кулак – мы бы всю эту страну замшелую перевернули к чертям собачьим!

КАРАКОЗОВ. Переворачивать Россию, конечно, надобно, вот только у нас в глубинке народ это не очень-то понимает. Не раскачаешь их, особенно крестьян…

ИШУТИН. Да, это дело непростое. Но на то мы и на свет явились! На то «Организацию» свою создали! Понимаешь, для начала надо пример показать нового общества, коммуны создать, а при них школы, фабрики образцовые... Пусть люди увидят, как надо жить и развиваться всем вместе, без всяких сословий. Ну, а кто не увидит – тех же крестьян – будем актами поднимать: сначала на бунты, а потом и на революцию.

КАРАКОЗОВ. Какими актами?

ИШУТИН (оглядываясь по сторонам). Ясно какими – террористическими… У нас же пока не тряханёшь как следует на самом верху – никто не зашевелится!.. Мы для этого внутри организации специальную группу создали – особо секретную – несколько человек. Только как брату тебе открываю. Я для того тебя и вызвал, знаю, не подведёшь… Ну, мы об этом ещё поговорим вечером, а пока вот тебе, Дима, ключ – иди устраивайся у меня. Вместе будем жить – так удобнее и безопаснее. Почему бы двум двоюродным братьям не снять одну квартиру?..

КАРАКОЗОВ. И впрямь! Ни у одного полицейского вопросов не возникнет.

ИШУТИН. Ну, мне ещё надо в коммуну нашу забежать – в переплётную мастерскую, а потом кое-кого из ребят о встрече предупредить. Увидимся в «Аду».

КАРАКОЗОВ (непонимающе). В каком аду?   

ИШУТИН. В обыкновенном! (Опомнясь). Забыл, что ты давно в Москве не был. Да недалеко это (показывает) – вон там, на углу Грачёвки и Цветного бульвара, в доме Внукова. Я специально поближе квартиру снял. На двух верхних этажах у Внукова – трактир «Крым» – там капиталисты новые деньгами сорят, а внизу под домом – целое подземелье, его и прозвали «Адом» – самое отчаянное место, брат, самое разбойное! Там, Дима, любое удовольствие заполучить можно, а люди поприличнее и полиция даже нос туда сунуть боятся.  Вот в том «Аду» и встретимся…

КАРАКОЗОВ (потрясённо). В «Аду»Нечего сказать, хорошее местечко для встречи…

ИШУТИН. Зато там на нас никто внимания не обращает: говори, что хочешь, встречайся с кем хочешь – ничего из преисподней наверх не всплывёт. (Усмехаясь и показывая на Митрополичью резиденцию). А ты что, хотел бы в келье у Филарета встретиться?! КАРАКОЗОВ (усмехаясь в ответ). Ну в «Аду», так в «Аду», всё равно рано или поздно там очутимся…

ИШУТИН. Не так просто там очутиться, братец, – буфетчики и вышибалы только посвящённых людей вниз проводят. Подойдёшь в «Ад» к семи часам и скажешь главному буфетчику, что ты от Николая Ишутина, мол, брат его Дмитрий Каракозов. Велишь, чтоб провели не на «Чёртову мельницу», как обычно, а в «Адскую кузнецу» – так малая зала называется, где мы соберемся. Сегодня только самый тайный круг будет, они меж собой друг друга «смертниками» зовут, а я их «Адом» окрестил – по трактиру и по делам будущим. Да я и переплётную мастерскую нашу с коммуной заодно «Адом» назвал.

КАКРОЗОВ. А переплётную-то к чему «Адом»?

ИШУТИН. Да неужели не понятно, Дима, что кое-для кого книги, которые мы там печатать и переплетать начали, похуже ада станут! Вот сейчас «Манифест» Карла Макса и Фридриха Энгельса тискаем. В России их переводить с немецкого запретили, так мы сами перевели! Не книга – бомба! Наизусть выучить хочется! (Цитирует). «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир!» Недаром говорят, что словом и воскресить можно, и убить насмерть. Вот и будем уничтожать власть предержащих с двух сторон – и духовно, и физически, устроим преисподнюю всем, кто на пути нашей новой России встанет! И представляешь, Димка, ты во всём этом будешь одним из первых! Ди-и-и-мка! (Радостно трясёт брата). Мог ли ты о делах таких мечтать в своей замшелой провинции?!

КАРАКОЗОВ (потрясённо). Точно, не мог…

ИШУТИН (мечтательно). Эхма, да как народ прозреет, как поднимется – он ещё про нас с тобой песни петь будет! Именами нашими улицы назовут!..

 

 

Сцена двадцатая

 

Иннокентий стоит на берегу Байкала, задумчиво глядя на необъятную ширь великого озера-моря, будто стараясь запомнить и унести с собой его величие и суровую красоту. На его клобуке уже блестит алмазный крестик – знак возведения в сан архиепископа. В это время начинает звучать издалека, постепенно приближаясь, известная песня «Славное море, священный Байкал…»

 

Славное море – священный Байкал,
Славный корабль – омулевая бочка.
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
Молодцу плыть недалечко.

Долго я тяжкие цепи влачил,
Долго бродил я в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил,-
Ожил я, волю почуя.

Славное море – священный Байкал,
Славный мой парус – кафтан дыроватый.
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
Слышатся бури раскаты…

 

ИННОКЕНТИЙ (размышляя вслух). И то Слава Богу, что по дороге на Амур в родных местах побывать удалось, могилкам родным поклониться, царствие им Небесное… Прощай-прощай, Байкал-батюшка, доведётся ли когда ещё встретиться… А вот поклон от тебя я Амуру новообращённому передам непременно, ежели Господь благословит добраться… (Слушает песню). Хорошая песня, и слова-то как за душу берут… Сразу видно – народ сложил…

В это время к Иннокентию из-за спины подходит какой-то не очень весёлый человек в тёмно-серой накидке и такой же тёмной шляпе, надвинутой на глаза. Видно, что его плохому зрению мало помогает пенсне. Он не сразу узнаёт владыку, но и тот не с первого раза угадывает в подошедшем заметно постаревшего поэта Дмитрия Давыдова.

 

ДАВЫДОВ. Народ, говорите, сложил, Ваше Высокопреосвященство?..

ИННОКЕНТИЙ. А кто же ещё, милостивый государь?.. (Узнавая Давыдова). Никак Дмитрий Павлович, пиит якутский собственной персоной!.. Я слыхал, что вы в края сии перебрались, но не чаял, что посчастливиться встретиться…

ДАВЫДОВ. Он самый, Дмитрий Давыдов… (Улыбаясь). Только почему-то, владыка Иннокентий, вы меня народом поименовали…

ИННОКЕНТИЙ (непонимающе). Народом?.. Как, народом?.. Так это… выходит, вся Сибирь поёт песню, вами сочинённую?!

ДАВЫДОВ. Да, можно сказать, на вот этом самом берегу ниспосланную небесами.  Люблю я сюда приходить, морем нашим Байкальским любоваться. Только, правда, после Якутска глазами плох стал…

ИННОКЕНТИЙ. Я слышал, вы оттуда после пожара уехали?

ДАВЫДОВ. После пожара. Не смог жить возле пепелища, в кое все труды мои обратились. Я ведь тогда поэму-то про Ермака «Покорённая Сибирь» дописал. И других стихов сочинено было множество. А сколь работ краеведческих, дневников, наблюдений записанных… И всё прахом… Да и любовь моя несчастная следом в пепел обратилась – кому нужен нищий погорелец?.. Не дай Бог такое пережить… Едва не ослеп от всего этого… Года два перо в руки взять не мог… А потом вдруг нежданно-негаданно песня сия явилась…

ИННОКЕНТИЙ. Это вам Господь в утешение послал. Не всякому пииту удаётся сочинить столь великую песню, чтоб её за народную почитали...

ДАВЫДОВ. Спасибо на добром слове. А какие теперь в Якутии новости? Я ведь всё едино её забыть не могу, особливо Лену-красавицу, саранки луговые, ночи белые… Ну, о том, что Якутскую область к вашей Камчатской епархии присоединили, я уже слышал…

ИННОКЕНТИЙ. Да, я и кафедру свою в Якутск перенёс, семинарию туда из Америки перевёл, – так сподручнее. Долго и непросто дела сии вершились, через препоны многие. Равнодушие к вере ныне есть болезнь общая, а столица российская ею поражена в самой сильной степени.Давно пора создать отдельную Якутскую епархию, только в Петербурге и слышать об этом не хотят, мол, им сверху виднее! Поверите, Дмитрий Павлович, настолько я с иными чиновниками синодскими в неприятие вошёл, что малым делом за дерзость свою уже готов был на Соловки собираться… Слава Богу, терять мне нечего…

ДАВЫДОВ. Да, как сказал классик,о времена, о нравы!.. Недавно вот прочёл статью господина Погодина и, к сожалению, слово в слово с ним согласился. (Цитирует). «Государь, очарованный блестящими отчетами, не имеет верного понятия о настоящем положении России. Став на высоту недосягаемую, он не имеет средств ничего слышать: никакая правда до него достигнуть не смеет, да и не сможет; все пути выражения мысли закрыты, нет ни гласности, ни общественного мнения, ни апелляции, ни протеста, ни контроля…»

ИННОКЕНТИЙ. Да, о народе, который трудится, проливает кровь, носит все тяготы, страдает и, между тем, дышит самой чистой преданностью и царю, и Отечеству, часто у чиновников и мысли нет. Народ для них будто и не существует…

ДАВЫДОВ. В такой стране ныне живём – пока царь команды не даст – чиновники пальцем не пошевелят.

ИННОКЕНТИЙ. А ведь в русском народе столько добрых качеств и столько прекрасных элементов, что из него можно сделать, поистине, первый народ, а в уважении к религии, особенно в глубинке, едва ли кто сравняется с ним…

ДАВЫДОВ. Просвещать народ надо, грамоте учить…

ИННОКЕНТИЙ. Не только грамоте, но более нравственности. А простое измерение народного просвещения числом грамотеев, что теперь вошло в моду, очень может быть ошибочно: грамотность без нравственности у простого народа есть то же, что нож у своевольного ребенка. Кто, большею частью, стал теперь причиною разных возмущений, бунтов, революций, расколов? Не грамотеи ли?!

ДАВЫДОВ. Не хотелось бы с вами соглашаться, но, увы, так оно и есть…

ИННОКЕНТИЙ. Вон, к примеру, якуты в епархии моей – много ли пока среди учёных? А какая тяга к вере! Представляете, в первую же зиму для проезда моего более чем на триста вёрст дорогу расчистили, из самых дальних мест собирались на почтовые станции, где я должен был проехать! И только для того, чтобы принять мое благословение! А видели бы вы, как они Бога за то благодарили…

ДАВЫДОВ. Да, я якутов знаю: ежели они кого полюбят или во что поверят – ничем не остановишь. А уж коли обиду затаят – тоже на всю жизнь…

ИННОКЕНТИЙ. Потому и надо к вере настоящей приводить их через душу и сердце, через язык родной…

ДАВЫДОВ. Не устаю быть в восхищении от вас, владыка!.. А куда же вы теперь путь держите, никак на Амур?

ИННОКЕНТИЙ. Туда, батюшка Дмитрий Павлович, туда. Заботы велят. А уж с Амура на Аян буду морем добираться. Ну и в Якутск потом – в свою берлогу на самые холода… Недавно в устье Амура новый форпост российский заложили, Николаевском-на-Амуре окрестили в память покойного Государя Императора. Ныне миссию там учредить хочу и сына своего Гавриила туда направить. Наши дети должны сделать то, чего не сумели мы сами. Закрепляться надо на Амуре и Сахалине, пока их соседи-китайцы да японы не присвоили. Либо враги нынешние – англичане с французами не захватили.

ДАВЫДОВ. Да, Крымская-то война хоть и к концу клонится, но дела наши неважно обстоят. И как им быть успешными, если, почитай, вся Европа вместе с турками против одной России ополчилась. Потому и англичане в морях наших восточных обнаглели… Не опасаетесь вы в Аян-то ехать – можно ведь прямо в лапы им угодить?

ИННОКЕНТИЙ. Какая им от меня корысть… Хотя англичане теперь, и впрямь, больно злы –  порядочно по зубам в Петропавловске-Камчатском получили.

ДАВЫДОВ. Получили. В газетах читал, что три русских корабля и менее тысячи человек гарнизона Петропавловска разбили втрое больший десант с шести английских фрегатов. А ихний адмирал Принс даже от позора застрелился…

ИННОКЕНТИЙ. Помышляю, вера православная не последним делом в победе той явилась. Таков уж наш русский человек – любит его власть или не любит, но когда идёт он на врага за Царя, за Родину, за Веру, его никакой супостат не остановит. Только молится надо, и Всевышний поможет…

ДАВЫДОВ. Простите владыка, оно конечно, Словом Божиим людей в бой понять можно, а вот молитвой, даже всей вашей церковной братии вместе, и одного вражеского линкора не потопить…

ИННОКЕНТИЙ. Как сказать… Вот на такой случай газетку храню... Будьте любезны… (Достаёт «Сибирский вестник» и читает заголовок). «Господь услыхал наши молитвы!»

 

Возникает картина ниспосланной на Чёрное море настоящей Божьей кары: свирепствует ураганный ветер, гремит гром, сверкают молнии, огромные валы захлестывают и увлекают на дно корабли, с которых несутся отчаянные вопли на турецкими, французском, английском, итальянском языках. И над всем этим звучит громкий степенный голос Иннокентия, читающего сообщение в газете.

 

ИННОКЕНТИЙ. «Внезапный жестокий шторм у берегов Крыма привёл к потере союзниками более 53 кораблей. Дополнительно, под Евпаторией потерпели крушение два линейных корабля и три паровых корвета. Были утеряны все посланные десантному корпусу препараты лазаретов, а также зимняя амуниция. Сия буря по тем тяжким потерям, какие она причинила союзникам, приравнивается ими к проигрышу большой битве…»

 

Сцена двадцать первая

Иннокентий, в одиночку молится в холодном и пустом осеннем храме порта Аян за победу русского воинства. Все остальные жители города покинули свои дома и спрятались в окрестных лесах, опасаясь десантов английских кораблей.

В храм с шумом вваливается несколько английских военных моряков. Судя по всему, лишь один из них немного понимает русский и с акцентом говорит на нём.  Иннокентий, не обращая внимания на англичан, начинает читать молитву о победе русскому воинству, обращённую к Георгию Победоносцу. Англичане, видя, что молящийся священнослужитель никак не реагирует на их приход в храм, пытаются несколько раз к нему обратиться.

 

ИННОКЕНТИЙ. Святый, славный и всехвальный великомучениче Георгие!.. Моли с нами и о нас умоляемаго от своего благоутробия Бога, да милостивно услышит нас, просящих Его благостыню…

АНГЛИЧАНИН. Господин пастор!

ИННОКЕНТИЙ …и не оставит вся наша ко спасению и житию нуждная прошения, и дарует стране нашей победу на сопротивныя…

АНГЛИЧАНИН (разглядев регалии архиепископа). Господин кардинал!

ИННОКЕНТИЙ …и паки, припадающе, молим тя, святый победоносче: укрепи данною тебе благодатию во бранех православное воинство, разруши силы востающих врагов…

АНГЛИЧАНИН. Господин кардинал, вы меня слышать?!

ИННОКЕНТИЙ …да постыдятся и посрамятся, и дерзость их да сокрушится, и да уведят, яко мы имеем Божественную помощь, и всем, в скорби и обстоянии сущим, многомощное яви свое заступление… (Заканчивая молитву и наконец-то оборачиваясь к англичанам).  Я слушаю вас, господа.

АНГЛИЧАНИН. Где исчезли все житель порт Аян? Почему их нет дом? Почему вы есть один целый таун…город?

ИННОКЕНТИЙ. В окрестные леса жители ушли, вас убоявшись.

АНГЛИЧАНИН. Почему вы не бояться нас?

ИННОКЕНТИЙ. А я боюсь только Бога Единого…

АНГЛИЧАНИН. Вы есть смелый кардинал...

ИННОКЕНТИЙ (поправляя). Епископ…

АНГЛИЧАНИН. Господин епископ, мы не убивать мирный житель… Мы есть цивилизованный моряк… Мы брать вас в плен…

ИННОКЕНТИЙ (смеясь). Меня в плен?! Прости вас Господи!.. Да зачем же я вам нужен? Я человек церковный, в делах ваших морских и военных ничего не смыслю. А издержек со мной понесёте немало – меня же кормить-поить надо будет.  

АНГЛИЧАНИН (пошептавшись с остальными военными на своём языке). Мы доложить ваши слова наш адмираль.

ИННОКЕНТИЙ. Когда будете докладывать, скажите ему, пусть отпустит из плена священника Михаила Махова, которого вы прошлый раз в Аяне забрали – от него вам тоже пользы нет, а мне он служить бы помог. А еще я попросил бы адмирала, коли вы с ним люди цивилизованные, корабли недостроенные в порту не жечь, да и дома тоже…

АНГЛИЧАНИН (удивленно качая головой от такой то ли дерзости, то ли святой наивности). Мы доложить ваш требование наш адмираль…  (Что-то шепчет остальным).

 

Англичане отдают честь архиерею, дружно по-военному поворачиваются и уходят. Владыка подходит к окну храма и провожает их взглядом до самого корабля.

 

ИННОКЕНТИЙ. Хорошо, что они старославянский язык не знают, да и русский-то не больно разумеют. Кабы поняли, о чьей победе я перед ними молился, наверное, на куски бы разорвали со злости… Слава Богу, пушек наших спрятанных не нашли, припасов орудийных тоже… (Вдруг неожиданно и радостно). Гляди-ка, с рейда снимаются! И впрямь снимаются! Уходят из бухты на ост-норд-ост… Ничего не тронули, сохранил нас Господь!.. А это кто там с берега идёт?.. Точно, Махов, отец Михаил! Живой-здоровый!.. Слава Тебе, Господи!.. Можно теперь и прочим людям в лесах не таиться, к делам своим возвращаться… Ну, а мне в дорогу собираться…

 

Владыка поднимается на колокольню и бьёт в набат. Над звонницей начинают кружить Два Ангела. И вскоре один за другим, поначалу с опаской, а потом всё смелее, из леса начинают выходить люди и собираться к храму.

Сцена двадцать вторая

В Летнем саду, на фоне осенних листьев, сидя на скамье, играет на виолончели что-то соответствующее времени года великий князь Константин. Гуляющие по саду люди останавливаются, заслышав музыку, разворачиваются, идут к виолончелисту и, замирая неподалеку, начинают слушать. А играет Константин прекрасно. С одной из сторон к собравшимся выходит Александр II, держа под руку Екатерину Долгорукову, с другой – министр финансов Михаил Рейтерн. У Александра поднят воротник, лицо Екатерины прикрыто вуалькой, и люди вокруг делают вид, что не узнают императора и его подружку.

 

ДОЛГОРУКОВА (Александру). Я знала, что Константин Александрович возглавляет Русское музыкальное общество, но и представить не могла, что он сам так прекрасно играет на виолончели…

АЛЕКСАНДР. И столь же хорошо на рояле и на органе. Не родись он цесаревичем, из него мог бы получиться прекрасный музыкант, певец или артист.

ДОЛГОРУКОВА (удивлённо) Артист?

АЛЕКСАНДР. Да-да. Когда мы были детьми, он часто представлял нам с Олей целые оперы, исполняя все партии от вокальных до балетных, пока однажды отец ни увидел это и жестоко его ни высмеял. Как же – цесаревич в роли балерины на пуантах! Костя обиделся, но балет и музыку не разлюбил. Впрочем, он и в своём морском деле специалист отменный, и науках естественных, и в политике… Главная моя опора и советчик, особенно в крестьянской реформе и в вопросах Американских колоний. Знали бы вы, какова мера ретроградства и корысти у сановников наших! Вот мы уже не первый год без крепостного права живём, а когда в 1661 году подготовленный Константином проект об отмене вынесли на ГосСовет, его не поддержал почти никто! Пришлось мне проявить власть и поставить резолюцию: «Быть по сему!» Слава Богу, что у нас в России не демократия – крестьяне век бы воли не дождались!

ДОЛГОРУКОВА. Я восхищаюсь вами ещё больше, Ваше Величество!.. Но, кстати, об Американских колониях… по Петербургу опять пошли слухи, что вы собираетесь тайно их продать... Неужели это так, Ваше Величество? Неужели вы сможете продать своих подданных этим безжалостным рабовладельцам?!  Вы, уничтоживший рабство в России, столь милостивый и мудрый Государь?!.  Да ещё и тайно… Некрасиво получается…

АЛЕКСАНДР (смутившись и замявшись). Но американцы теперь наши лучшие друзья, и они же недавно отменили рабство…

ДОЛГОРУКОВА. Далеко не во всех штатах!

АЛЕКСАНДР. И вообще, вопрос продажи русских колоний в Новом Свете нами не рассматривался…

ДОЛГОРУКОВА. Слава Богу! Это мне нравится!

АЛЕКСАНДР (после паузы). А мне нравится, что вы можете императору правду сказать. Увы, почти все прочие предпочитают или отмалчиваться, или произносить комплименты.

ДОЛГОРУКОВА. Но мы же друзья?

АЛЕКСАНДР (глянув на Екатерину влюблённо). Друзья… (Вздохнув). Уже больше года друзья… А коли так, я бы хотел как друг услышать ваше мнение ещё по одному непростому для меня вопросу… Только честно…

ДОЛГОРУКОВА. Конечно же, честно…

 

Константин заканчивает игру, раздаются аплодисменты. Дабы не быть «узнанными», Александр и Екатерина «незаметно» для всех исчезают в соседней аллее. Вперёд всех аплодирующих выходит и почеркнуто громко хлопает в ладоши министр финансов Рейтерн. Константин замечает его делает знак приблизиться. Остальные слушатели, понимая, что им надо остаться наедине, быстро расходятся по саду.

 

РЕЙТЕРН. Это было так прекрасно, Ваше Высочество! Я восхищён и покорён.

КОНСТАНТИН (укладывая виолончель в футляр, но не закрывая его, поднимаясь со скамьи). Давно не играл, а тут такие погоды стоят, золотая осень, вот и не сдержался – вышел в сад. Думал, в одиночестве поиграю, а вон сколько слушателей собрал.

РЕЙТЕРН. Просто, невозможно было пройти мимо столь замечательного исполнителя, Ваше Высочество! Поверьте, и я тоже невольно…

КОНСТАНТИН. Да будет нахваливать, Михаил Христофорович. Я-то знаю, что министр финансов Рейтерн спешил в Летний дворец не на зов виолончели…

РЕЙТЕРН. Да, к вам на аудиенцию, Ваше Высочество, но виолончель была прекрасной прелюдией…

КОНСТАНТИН (иронично). К печальному романсу наших финансов…

РЕЙТЕРН (меняя тон). Да… увы… Прошлая война, можно сказать, почти разорила нас.  Отмена крепостного права тоже подрезала бюджет. В ближайшие пять лет, чтобы продержаться на плаву, нам нужно будет произвести значительные займы.

КОНСТАНТИН. А нам надо не просто продержаться на плаву, а срочно реформировать армию, флот и построить несколько важнейших железных дорог.

РЕЙТЕРН. Значит, придётся чем-то жертвовать, Ваше Высочество!

КОНСТАНТИН. Экономить на флоте я не позволю никому! Даже Государю, иначе сразу уйду в отставку! Нас и так с Чёрного моря турки с англичанами попёрли, и чтобы не потерять моря остальные, надо срочно заменять парусные корабли на броненосные паровые линкоры и крейсера, ставить на них дальнобойные орудия, обучать моряков воевать на этих новых кораблях! Срочнейшим образом!

РЕЙТЕРН. Я согласен, Ваше Высочество!

КОНСТАНТИН. А в пехоте до сих пор нарезного оружия нет, битым кирпичом стволы чистим, как дикари! Пушки все – старьё! Всё надо срочно менять. Немедленно! 

РЕЙТЕРН. Согласен, Ваше Высочество, но где взять на это деньги?

КОНСТАНТИН. Есть одна мысль… Но учтите, я раскрываю вам, любезнейший Михаил Христофорович, большой секрет!

РЕЙТЕРН. Все останется между нами, Ваше Высочество!

КОНСТАНТИН. Я ещё перед войной отправлял письмо канцлеру Горчакову с предложением… продажи наших колониальных владений в Америке.

РЕЙТЕРН. Продажи Аляски?.. Интересная мысль!..

КОНСТАНТИН. Не только Аляски, но и российских владений в Калифорнии, на Сахалине и на Курилах. Но тогда Горчаков посчитал это решение преждевременным и не довёл его до Государя, за исключением предложения по Калифорнии. Как Вам известно, мы её и продали испанцам. Правда, не без скандала…

РЕЙТЕРН. Да, помню, как журналисты наши тогда возмущались…

КОНСТАНТИН. Однако, покричали – и забыли. А деньги казна получила.

РЕЙТЕРН. Учитывая, что в последнее десятилетие Русско-Американская компания не приносит нашему бюджету никаких доходов, а, напротив, получает ежегодно по 200 тысяч рублей субсидии, освободиться от этого бремени было бы совсем нехудо… Да ещё и за Аляску с островами приличную сумму получить…

КОНСТАНТИН. А иначе Соединённые Штаты рано или поздно заберут их у нас бесплатно!.. Нам же следует заняться закреплением своих новых владений на азиатском континенте, что, согласитесь, гораздо проще и надёжнее, чем бездумно лезть за океан.

РЕЙТЕРН. Совершенно верно, Ваше Высочество!

КОНСТАНТИН. Итак, если вы мой союзник, любезнейший Михаил Христофорович, то я предлагаю выступить перед Государем единым фронтом…

РЕЙТЕРН. Я весь в вашем распоряжении, Ваше Высочество!

КОНСТАНТИН. Вот и замечательно! Тогда – до скорой встречи!

РЕЙТЕРН. До скорой встречи, Ваше Высочество!

 

Константин жмёт руку Рейтерну, они раскланиваются, министр финансов уходит. Константин снова садится на скамью, вынимает виолончель, и перед тем, как начинает играть, озвучивает ещё одну свою мысль по поводу Русской Америки, может быть, самую главную.

 

КОНСТАНТИН. Если американцы или англичане и впрямь вдруг решат отобрать у нас колониальные владения, то при нынешнем состоянии флота защитить их будет практически невозможно. А поскольку за все морские границы и территории отвечаю я, то мне это и будет поставлено в вину… Быть же старшему брату ещё раз мальчиком для битья я не желаю! Хватит с меня недавней экзекуции за предателей-поляков… 

 

Сцена двадцать третья

 

Зимний воскресный Петербург. В небесах плывёт-перекликается благовест множества колоколов. Приехавшие в столицу на заседание Синодального Совета Филарет и Иннокентий направляются к зданию Священного Синода и Сената на одноимённой площади с силуэтом известного памятника Петру I. Сзади их неторопливо нагоняет спешащий по своим делам великий князь Константин Николаевич.

 

ИННОКЕНТИЙ (отвечая на ходу Филарету и размышляя вслух). …Вы правы, владыка, Вера и христианская нравственность в обществе ослабевает. Но не есть ли тому одной из главных причин изменение управления русской церковью? По крайней мере, я, грешный человек, пришёл к такому мнению. Собор или Совет Синодальный, полезен и необходим для законоположений, а вот управление и надзор должны быть у одного.

ФИЛАРЕТ. Как ранее при патриаршем правлении?

ИННОКЕНТИЙ. Точно так. Примеры тому на лицо не токмо в церкви. У нас в России только те части и хороши, где управление вверено одному; а где советы да коллегии, – там развал и беспорядок.

ФИЛАРЕТ (Кивая в сторону памятника Петру). Да, натворил дел Пётр Алексеевич! Россию-то, может, на дыбы и поднял, как Пушкин говаривал, а вот церковь взнуздал, почитай, уже на полтора столетия. Прежде бы мы с тобой к Патриарху за благословением шли, а теперь за приказами к обер-прокурору Синода маршируем – к бывшему генералу от кавалерии. Хорошо хоть во фрунт перед ним стоять пока не надобно!

ИННОКЕНТИЙ. Ну, Их Сиятельство обер-прокурор, на наше счастье, человек ещё неплохой, искренне за веру болеющий, но вот чиновники его… Каждую копейку, каждое распоряжение приходится из сих Сербиновичей-Войцеховичей со скрежетом зубовным вытягивать…. Как тут не позавидовать Английскому Миссионерскому обществу, имеющему в руках своих миллионы! Помните, мы как-то говорили об этом.

ФИЛАРЕТ. Помню, помню мечтания наши… Только кого они нынче тронут?!

ИННОКЕНТИЙ. Ужели, среди всех наших магнатов и сильных мира сего не найдется людей, готовых пожертвовать на такой предмет? Ведь Бог знает на что тратятся огромнейшие средства... Спору нет, всякое общество, имеющее целью распространение познаний, полезно, и благородное дело жертвовать на оное. К примеру, Императорское Географическое общество, в котором, мы с вами состоим под покровительством великого князя Константина Николаевича…

КОНСТАНТИН (нагоняя Филарета и Иннокентия и неожиданно вступая в разговор. Иронично).А вот и он, лёгок на помине! Добрый день, владыки! Простите, что невольно услышал часть вашей беседы... Если я не ошибся, то могу предположить, что наше Географическое общество чем-то нехорошо столпам российского православия?

ФИЛАРЕТ. Добрый день, Ваше высочество!

ИННОКЕНТИЙ. Добрый день, Ваше Высочество!.. Что вы, Ваше высочество, общество Географическое замечательно и цели у него благороднейшие, но… Как нам с вами ведомо, в час Страшного Суда нынешняя Земля и всё на ней обратится в пепел, а на новой Земле наши географические сведения и снадобья не пригодятся. А между тем вера — святая и драгоценная вера — вечна!

ФИЛАРЕТ. И хотелось бы, Ваше Высочество, видеть веру сию на достойном месте в обществе нашем, а иереев ея – не в роли жалких просителей. Тем паче, в России только на вере и держалась всегда нравственность народа и крепость государства. А разрушителей их теперь не перечесть – изо всех щелей антихристы лезут!.. (Замыкается, насупившись).

КОНСТАНТИН. Вам и возразить нечем, владыки! Согласен полностью… Но, Слава Богу, день Страшного суда ожидает нас, надеюсь, нескоро, а дела насущные стоят за плечами сегодня. Где уж тут до «английской» щедрости и благотворительства, когда государство разорено войной, частный капитал терпит убытки… (Обращается к Иннокентию). Вот и вы, Ваше Высокопреосвященство, думаю, засвидетельствуете, что некогда процветающая Русско-Американская компания нынче пребывает в совершенном упадке. Вы же совсем недавно из Аляски – какие у вас там новости?

ИННОКЕНТИЙ. Новостей немного, но довольно интересны. Компания получила золота из Калифорнии до четырёх пудов и, кроме того, купила на ранее добытое золото новое судно трехмачтовое. Промыслы морских котов ныне тоже везде очень хороши, несколько тысяч шкур ныне уже отправили вокруг света в Петербург. Дай Бог, конечно, чтобы они имели сбыт. Судно, бывшее в прошлом году в Шангае, опять пошло в Китай за чаем, ныне с намереньем купить уже не 800, а 2000 ящиков...

КОНСТАНТИН. Приятно слышать, но, тем не менее, убытки компании растут. Оно и понятно: прежних высоких прибылей нет, а везти продовольствие и припасы на Аляску, на Камчатку, на острова Алеутские приходится, как и раньше, – вокруг света или через всю Сибирь.

ИННОКЕНТИЙ.Так это от неразворотливости нашей! Представляете, Ваше Высочество, на Камчатке травы – почти в рост человека. Ежели бы скот хороший в тех местах завесть – Камчатка могла бы и маслом, и солониною не только себя снабжать, но и другие места. К тому же там много преотличной рыбы. А по Амуру, вновь приобретённому, можно такое хлебопашество поднять, столько овоща и скотины вырастить – не только Русскую, но всю прочую Америку прокормить достанет!..

КОНСТАНТИН. Да вы большой мечтатель, владыка!.. Восхищён вашим размахом! Было весьма интересно вас выслушать, особенно про дела Амурские, коим мы намерены уделить большое внимание. Но прошу извинить – опаздываю на встречу к министру финансов господину Рейтерну, он уже давно ждёт меня в Сенате. (Откланивается). Всего вам доброго, владыки, честь имею!

ФИЛАРЕТ. Благослови вас Господь!

ИННОКЕНТИЙ. Бог вам в помощь, Ваше Высочество!

 

Митрополит и архиерей продолжают свое шествие, встречные петербуржцы почтительно приветствуют двух иереев высокого сана. Неожиданно навстречу им показываются Александр II и Екатерина Долгорукова, которые прогуливаются под ручку по зимней улице. Екатерина снова под вуалькой, у царя поднят меховой воротник шинели, сдвинута на лоб папаха-кубанка, нижняя часть лица замотана шарфом. И опять идущие навстречу прохожие, делая вид, что не узнают императора и его подружку, проходят без приветствий мимо «незнакомой» парочки, которая о чём-то негромко, но увлечённо беседует.

ДОЛГОРУКАЯ. Я восхищаюсь вами, Ваше Величество! Этим решением вы войдёте в историю! Кабы не народ на улице – я бы вас расцеловала! (Осматривается по сторонам, будто и впрямь хочет расцеловать царя, и вдруг замечает Филарета с Иннокентием). Ой, там, кажется, владыка Филарет – навстречу. И ещё какой-то незнакомый иерей с ним… Величественный какой…

АЛЕКСАНДР. Это Иннокентий, Русской Америки архиерей… Да, никак попались мы Филарету…

ДОЛГОРУКАЯ. Боитесь?

АЛЕКСАНДР. Боюсь. А кто же Филарета не боится?..  Да авось не углядят, насколь мне ведомо, и Филарет, и Иннокентий глазами-то не больно остры… (Опускает лицо вниз, пряча его поглубже в шарф).   

 

Но надежды Александра не сбываются. Его узнают оба владыки. И если Филарет, сверкнув очами, демонстративно проходит мимо молча, то Иннокентий по своей простоте душевной и незнанию дворцовых интриг настолько искренне радуется случайной встрече с императором, что не замечает реакции Филарета и спешит воспользоваться ситуацией. Филарет же проходит десяток шагов и замирает в демонстративно выжидательной позе.

 

ИННОКЕНТИЙ. Добрый день, Ваше Величество! Как я счастлив вас видеть! Не смел даже надеяться на столь чудесную встречу!

АЛЕКСАНДР (скрывая досаду). Добрый день, Ваше Высокопреосвященство… И я очень рад… (Как требует этикет, представляет свою спутницу, понятно смущаясь при этом). Разрешите представить: княгиня Екатерина Михайловна Долгорукая… воспитанница Смольного института…

ИННОКЕНТИЙ (представляясь в ответ Екатерине). Очень приятно, владыка Иннокентий, духовный пастырь предалёких Американских колоний. (Обращаясь к Александру). А посему, с извинениями на нашу провинциальную неотёсанность, прошу позволения, Ваше Величество, воспользоваться случаем и отнять несколько ваших драгоценных минут.

АЛЕКСАНДР. Я вас слушаю, владыка, только (понимая, что прохожие сейчас начнут обращать на них внимание) отойдёмте немного в сторону. (Обращается к Долгорукой). Извините нас, Ваше сиятельство, Екатерина Михайловна: государственные дела… Позволите нам ненадолго уединиться?

ЕКАТЕРИНА. Конечно, конечно, Ваше Величество! С вашего позволения, я подожду вас у памятника Петру Алексеевичу (откланивается).

ИННОКЕНТИЙ. Я бы не посмел, Ваше Величество, но в последнее время многие наши проекты и прошения годами лежат в Синоде без движения, а обратиться к Вам лично либо письменно за исправлением сих дел, по нынешнем уставу, можно только через тот же Синод... Получается замкнутый круг…

АЛЕКСАНДР. А с чем же вы хотели к нам обратиться?

ИНОКЕНТИЙ. Ваше Величество, не буду плакаться обо всех наших нуждах, изложу лишь самое главное. Сибирский губернатор Николай Николаевич Муравьев давно уже просит меня об учреждении миссии на Амуре. Я обеими руками благословляю сие дело и обеими руками готов отправить на Амур своего сына Гавриила. Но из Синода не получил в ответ ни слова, хотя писал ещё в июле прошлого года. Мне не столько нужна их вещественная помощь, Ваше Величество, сколько разрешение принять амурские места в моё ведение!..

АЛЕКСАНДР. Считайте, владыка, что Вы получили разрешение.

ИННОКЕНТИЙ. Премного благодарен, Ваше Величество!

АЛЕКСАНДР. Что-то ещё?

ИННОКЕНТИЙ. Я бы имел смелость (достаёт из висящей на боку сумы с десяток исписанных и скрепленных вместе листов бумаги), если вы позволите, предложить Вашему Величеству несколько мыслей о лучшем устройстве дел в Русско-Американской компании и улучшении торговли в Северо-Восточной Сибири. Понимаю, что подобное дело совсем не мое, не церковное. Но я русский человек и, смею надеяться, не последний по любви к отечеству.  А потому считаю за грех не высказать того, что может служить к пользе его…

АЛЕКСАНДР. Спасибо за заботу об Отечестве, Ваше Высокопреосвященство! Мы непременно рассмотрим ваш проект. Что-то ещё? (Начинает искать взглядом ждущую его Екатерину).

ИННОКЕНТИЙ (поймав этот взгляд царя). Премного благодарен, Ваше Величество!

АЛЕКСАНДР. Всего вам доброго, владыка! И попрошу, в случае необходимости, обращайтесь к нам безо всяких резолюций Синода.

ИННОКЕНТИЙ. Премного благодарен, Ваше Величество!

 

Царь и владыка раскланиваются. Александр торопливо шагает к озябнувшей в ожидании его Долгорукой, а Иннокентий спешит к Филарету.

 

ФИЛАРЕТ (Иннокентию, еще не остыв от возмущения, иронично). Ну и как, облагодетельствовал Государь?

ИННОКЕНТИЙ (не понимая гнева Филарета и принимая его на свой счёт). Да, это было не слишком уместно с моей стороны, но я же в интересах дела…

ФИЛАРЕТ (кивая на царя с Долгорукой, иронично). А со стороны Их Императорского Величества – очень уместно! (Возмущённо). Да как же так можно, при живой-то матушке-государыне?! Я думал, это разговоры пустые, а вот теперь довелось воочию убедиться.

ИННОКЕНТИЙ. Вы о чём, владыка?.. (Начинает догадываться и замолкает).

ФИЛАРЕТ. Вот потому и не люблю я ездить в нынешний Питер – ни в одном, так в другом месте вымажешься. (Немного остывая). Так что живи, сын мой духовный, в снегах своих сибирских, в чистоте их и неведенье, и поменьше в столицы наезжай…  

 

Сцена двадцать четвёртая

 

По зимнему пути Иннокентий едет в Якутск, мирно подрёмывая в санях под привычный напев ветра и мысленно сочиняя очередное письмо дочери-монахине Прасковье-Поликсении.  Как бы чередуясь с отцом, она читает в своей далёкой келье это же письмо.

 

ИННОКЕНТИЙ. Мир и благословение тебе, возлюбленная и милая дочь Прасковья Ивановна! Пишу тебе с зимнего пути в Якутск. Радуюсь и благодарю Бога, что ты избрала благую жизнь. Конечно, монастырь для молодой девушки почти то же, что гроб; но гроб этот может быть источником жизни и нетления. Ты пишешь мне, что не жалеешь, что рассталась с миром. О, да укрепит тебя Господь в этой мысли!

ПРАСКОВЬЯ (читая письмо отца дальше) …Конечно, жизнь в монастыре не обещает никаких суетных радостей и удовольствий; зато и избавляет от многих хлопот, забот, печалей, скорбей и дает много, много истинных утешений. Небесный Жених твой бессмертен. Ты можешь иметь детей сколько угодно, — я разумею добрые дела и молитвенные подвиги, — и дети твои никогда не будут тебя беспокоить, а напротив того, будут утешать и радовать.

ИННОКЕНТИЙ …Не думай однакож, что ты не встретишь каких-либо искушений; нет, без искушений невозможно. Но верь, что милосердый Отец наш Небесный не попустит тебе искушаемой быть свыше сил твоих. Только молись, как можно более чаще и усерднее. В минуты твоих сердечных нестроений или искушений, пиши ко мне; если можно, хоть каждый день, и всю историю твоего сердца. С любовью и радостью буду читать такие твои письма и, по силам своим, буду отвечать. Только пиши четко и крупнее – я стал хуже видеть.

ПРАСКОВЬЯ …А в остальном, Слава и Благодарение Господу, хранящему меня во всех путях моих, как зеницу ока! Разлив рек Алдана и Маи, отсутствие ямщиков казались мне досадными неприятностями, из-за которых я опоздал на бриг «Охотск», идущий на Амур, но теперь в том виден Промысел Божий, поскольку бриг был потоплен в море неприятелем со всей его командой… На сем, прощай, моя милая, Господь с тобою…

 

В этот момент, уже поздним вечером, в полутьме, при переезде через реку Мая, повозка попадает в полынью, и Иннокентий неожиданно проваливается в ледяную воду, нырнув в неё с головой. Возчики с криками бросаются на помощь архиерею.

 

ПЕРВЫЙ ВОЗЧИК. Владыка! Владыка в прорубь провалился. Сюда скорей! Скорее!

ВТОРОЙ ВОЗЧИК (подбегая). Держи, держи его, чтоб под лёд не ушёл!

ТРЕТИЙ ВОЗЧИК (подбегая за вторым). Тащи, тащи!

ПЕРВЫЙ ВОЗЧИК. Под мышки хватай! На лёд вытягивай!

 

Через несколько минут борьбы возчикам удаётся вытащить Иннокентия на лёд. Он поднимается на ноги без уплывшей шапки и рукавиц, в ручьях стекающей с одежды ледяной воды, но не потерявший самообладания.

 

ПЕРВЫЙ ВОЗЧИК. Владыка, как вы?!

ИННОКЕНТИЙ. Жив, слава Богу!

ВТОРОЙ ВОЗЧИК. Быстро скидывайте с себя всё, владыка! Давайте в мой тулуп! Быстрей, простынете!

ТРЕТИЙ ВОЗЧИК. Вот валенки запасные!

ПЕРВЫЙ ВОЗЧИК. И бегом на берег, вон там, недалеко, изба пашенных!

 

Иннокентий бежит к избе, вваливается в неё под лай собак, пугая уже заснувших хозяев. Те вскакивают с постелей, зажигают лампу. Тут следом в дом вваливаются возчики, начинают объяснять, что случилось.

 

ПЕРВЫЙ ВОЗЧИК. Владыка, владыка это! В прорубь провалился!

ВТОРОЙ ВОЗЧИК (хозяину). Огонь, огонь быстрее разводи!

ХОЗЯИН (узнавая). Да это сам владыка Иннокентий! Марья, быстрей, такой человек в доме! Вот повезло-то!

ИННОКЕНТИЙ (смеется). И впрямь повезло. Особливо мне. Как зовут-то тебя, хозяин?

ХОЗЯИН. Иваном зовут.

ИННОКЕНТИЙ. Тезки мы с тобой. И я Иваном был до монашества.

ВОЗЧИКИ. Ну, мы пошли. Мы тут у своих приткнёмся. Отогревайтесь до утра, сушитесь.

ИННОКЕНТИЙ. Спасибо, спасители мои, дай вам Бог лет долгих и безбедных!

 

Хозяин с хозяйкой начинают суетиться, помогают владыке вытереть мокрую голову, усаживают его к печи, заворачивают в меховую полость, развешивают у печки на просушку облачение архиерея.

 

ХОЗЯИН (поднося большую стопку водки). Вот, для сугрева, примите, владыка. На здоровьице!

ИННОКЕНТИЙ (выпивая). И вам дай Бог здоровья! (Крестится на иконы в углу).

ХОЗЯЙКА (начиная греметь у печи). Я счас – быстренько ужну вам сготовлю!

ХОЗЯИН. Давай-давай, мать, побыстрей!

ИННОКЕНТИЙ. Да не надо так хлопотать на ночь глядя! Согрейте мне чашку чая – и довольно!

ХОЗЯИН. Так ведь не всякий раз владыка в гостях-то бывает!

ИННОКЕНТИЙ (смеется). Так вы поболее прорубь на реке своей сделайте – почаще гостевать буду… (Обращается к хозяину). Подай-ка, братец, мне вон ту суму непромокаемую – подарок алеутский. Как раз ныне сгодилась… Благодарствую!.. Пока сохнуть стану, газеты погляжу… 

 

Пользуясь невольным «отдыхом», владыка достаёт из сумы последние газеты, бумагу и перо.  Разворачивает «Голосъ» и начинает читать вслух.

 

ИННОКЕНТИЙ. «Сегодня, по слухам, продают Николаевскую железную дорогу, завтра – русские американские колонии; кто же поручится, что послезавтра не начнут продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии?!.» (Не может сдержаться от прочитанного). Какую бессмыслицу печатают! Разве такое может быть! Государь Император, дай ему Бог здоровья, Указ подписал о продлении полномочий Русско-Американской компании еще на двадцать лет! На Камчатку повелено хлебопашцев переселить. Другое дело, коли не научится вести дела в Русской Америке, как надобно в мире современном, не перестанут друг другу помехи чинить, а власти питерские не дадут людям свободно Аляску и острова обживать, то сии двадцать лет и могут стать для Русско-Американской компании последними. Вот о чём писать надобно! Да о том, как Амур побыстрее к России присоединить, освоить и застолбить его основательно. Город там большой губернский построить, место хорошее выбрав… Есть там такое место, я уже приглядел – где Зея в Амур впадает… (Лицо Иннокентия мечтательно светлеет). Храм бы там построить Благовещения, как в Иркутске, где я священником начинал. Семинарию открыть…  (Возвращаясь с небес на землюя). А пока, пока надо до Якутска скорее добраться – там тоже дела великие ждут, книги богослужебные на языке якутском к лету из Питера прибыть должны.

 

Он берёт перо и начинает, прихлёбывая чай с сушками из поданной хозяйкой «праздничной» чашки, делать какие-то заметки в дорожной тетради.  Хозяева, едва дыша, смотрят на живого архиерея, стараясь запомнить каждое его слово и жест.

 

Сцена двадцать пятая

 

Солнечный летний день 19 июля (1 августа по новому стилю) 1859 года. Звучит праздничный благовест. Жители города Якутска разных сословий и многие специально приехавшие из ближних и дальних наслегов селяне – принаряженные, в счастливом ожидании спешат на соборную площадь – к Свято-Троицкому храму, где сегодня должна пройти первая божественная литургия на якутском языке. В общей толпе выделяется несколько почтенных тойонов из окрестных улусов.

 

ПРИХОЖАНЕ (обмениваясь радостью). О, дье, сегодня Бог, оннако, по-нашему говорить станет!.. Учугей да учугей... Сам архиерей служить будет!..  И неужто на якутском языке?!. А вот и увидим!.. А погоды-то какие замечательные ноне – не иначе, Господь послал… Дождались, Слава Тебе Господи, святого часа!.. Неужто дожили до такого дня?! Слава тебе, Господь Вседержитель!

 

Начинается праздничная служба. Владыка окропляет святой водой только что напечатанные в Петербурге и привезённые в Якутск богослужебные книги на якутском языке, которые подносят ему священники. Во время благодарственного молебна Иннокентий сам читает на якутском языке Евангелие от Иоанна (гл. XVII, 1-24). После молебна архиерей обращается к собравшимся на службу прихожанам.

 

ИННОКЕНТИЙ. Сегодня Господь послал нам, братия и сестры мои, особый день, особое благословение и счастье – впервые за двести лет, в течении коих здешняя северная земля приобщалась к христианской вере, пройдет Божественная литургия на якутском языке. Господь и его апостолы со дня нынешнего заговорят с вами на понятной с детства родной речи, дабы до душ и сердец ваших во всей его глубине, всеохватности, силе и божественной благодати дошло Слово Всевышнего. Сему великому дню предшествовали многие упорные труды якутских иереев, которые с Божией помощью составили азбуку и грамматику вашего языка и переложили на него богослужебные книги. И вот ныне мы, освятив сии книги, отслужим по ним первую литургию. Слава Господу Иисусу Христу нашему, что он даровал нам, братия и сестры, эту бесценную благодать приобщения к Православной вере!  

 

            Начинается литургия на якутском языке, счастливые и одухотворённые якуты ловят каждое её слово, истово крестятся и кланяются в пояс. А после службы подходят к архиепископу на благословение и наперебой благодарят от души.

 

ПРИХОЖАНЕ. Дай Вам Бог, владыка, доброго здравия!! Сколь раз на службах бывал, а лишь сегодня всё понял! Будто душу и разум осветило, Ваше Высокопреосвященство! Никогда такой благодати не чаяла, спасибо, владыка!

 

К архиерею степенно подходит «делегация» из нескольких уважаемых якутских старцев-тойонов. Все они кланяются в пояс и прикладываются к руке архиерея и обращаются с просьбой-предложением.

 

ТОЙОНЫ. Ваше Высокопреосвященство, поскольку в нынешний день Небесный Отец наш Иисус Христос заговорил на языке якутов, ниспослав нам особую Божественную Благодать, мы покорнейше просим от имени всего народа нашего сей день 19 июля учредить праздником Якутского Православия. И отмечать ежегодно благодарственным молебнами и праздничными службами. Не откажите в милости, владыка!

ИННОКЕНТИЙ (счастливо). Ежели бы вы знали, дорогие мои, какое великое утешение и какая радость для меня в словах ваших! Как же я могу не благословить такой порыв душевный! Конечно же, поддерживаю и благословляю Именем Отца Небесного!

ТОЙОНЫ. И еще, Ваше Высокопреосвященство, заречные улусы уже месяц изнывают от засухи… Трава на покосах на корню выгорает... Покорнейше просим отслужить в Заречье молебен о ниспослании дождя…  И последняя просьба нижайшая от всех прихожан: не переезжайте из Якутска на Амур… Мы скорбим по пожару, что принёс вам горечи великие, труды ваши уничтожив и имущество в пепел обратив. Но мы всем миром отстроим для вас каменные палаты архиерейские – не хуже московских, Ваше Высокопреосвященство!..  Не покидайте нас, владыка!..

ИННОКЕНТИЙ (растрогано). Милые мои, молебен я в Заречье завтра же отслужу. А вот с отъездом… Тут уж (вздыхает) ничего поделать не могу. В вашей области дела церковные, Слава Богу, теперь совсем хорошо налажены, а Амур ещё только предстоит православным сделать и к России-матушке по-настоящему приобщить. Как говаривал Государь Император наш покойный Николай Александрович, «Где поднят русский флаг, он уже спускаться не должен…»  Вопрос с Амуром решён и самим временем, и властями – кафедра моя переносится в новорождённый град Благовещенск… Да вы не печальтесь так, я к вам часто наезжать буду – ведь ваша область в моей епархии так и остаётся. Не раз ещё свидимся, дорогие мои!.. Храни вас Господь Вседержитель!..

 

Поздний вечер в Якутске через день после памятной литургии. Иннокентий сидит у окна, за которым идёт сильный летний дождь. Время от времени сверкают молнии, доносятся дальние раскаты грома. Владыка поглядывает в окно, радуясь, что, с Божией Помощью, удалось спасти людей от засухи. Он счастлив и немного грустен, понимая, что прощается в эти дни со ставшей ему родной и милой Якутией. Голова владыки незаметно клонится и опускается на стол, а перед ним разворачивается то ли сон, то ли видение. Перед Иннокентием появляется Смиренников в белых одеждах. И снова, как в прошлый раз в далеком сне в Охотске, Смиренников ведёт архиерея за собой по прекрасному Среднему миру и подводит к краю ужасного мира Нижнего. Только теперь вместо древних якутских демонов под вывеской «Адъ» сидят за столами и пируют в отблесках красного пламени террористы во главе с Ишутиным и Каракозовым. Вот к «Аду» бежит, размахивая белым платочком, и заскакивает в него маленькая Софьюшка, которую тщетно пытается догнать и остановить её отец – губернатор Санкт-Петербурга Лев Перовский. Ещё миг, и из ада уже выходит взрослая девушка Софья в чёрном, засовывая в сумочку револьвер, из её кармана торчит белый платок. Перовский не узнаёт свою дочь. Чуть поодаль появляются в Летнем саду Александр II с Екатериной Долгорукой. Царь прощается с Екатериной и направляется к Летнему дворцу. В это время из «Ада» выходит Каракозов с пистолетом в руке и направляется к царю. Подойдя на расстояние выстрела, он вскидывает пистолет. Иннокентий порывается броситься на помощь, но не может этого сделать, упершись в невидимую стену. И тогда один из двух внезапно появившихся Ангелов отталкивает в сторону руку террориста, дугой подставляет крыло, и пуля Каракозова пролетает мимо Александра.

От грохота выстрела Иннокентий просыпается и трясёт головой, пытаясь освободиться от наваждения. За ночным окном грохочет гром и сверкают молнии.

 

Сцена двадцать шестая

 

В Летнем саду идёт холодный осенний дождь, но, несмотря на это звучит виолончель великого князя Константина. Сам Константин и министр финансов барон Рейтерн идут под зонтами по аллее. Вдали появляется и приближается зонт российского посланника в Америке барона Эдуарда Стёкля.

 

КОНСТАНТИН (Рейтерну). Итак, господин министр, назначена дата особого заседания по вопросу продажи наших американских колоний Соединённым Штатам. Заседание пройдёт с участием Государя-императора и министра иностранных дел канцлера Горчакова. Кроме упомянутых персон, приглашены мы с вами, морской министр Краббе и российский посланник в Вашингтоне барон Стёкль, который (оглядывается по сторонам) должен быть с минуты на минуту. Стёкль полностью осведомлён о наших с вами беседах и заинтересован в положительном исходе дела. Адмирал Краббе – мой непосредственный подчинённый. Как видите, хотя бы круг принимающих решение и весьма узок, но у нас с вами достаточно в нём союзников. Нечего и говорить, что заседание и подготовка к нему пройдут в обстановке особой секретности…

РЕЙТЕРН (с иронией). Тайная вечеря…

КОНСТАНТИН. Да, если хотите. Но, смею надеяться, Иуды среди нас не окажется, поскольку преждевременные известия об этом…

РЕЙТЕРН… приведут к большому скандалу. Особенно в нынешней болтливой печати.

КОНСТАНТИН. А ещё больше в правлении Русско-Американской компании… И, разумеется, церковь, принявшее в своё лоно тысячи тамошних прихожан-аборигенов, будет не в восторге от подобного поворота событий. Смею вас заверить, уж Филарет-то Московский точно ударит в колокола...

РЕЙТЕРН. Да, для многих продажа Аляски может стать весьма неприятным сюрпризом… Но интересы будущности государства должны быть выше личных чувств и выгод…

КОНСТАНТИН. Конечно… (Видя Стёкля). А вот и господин посланник.

СТЁКЛЬ (подходя к Константину и Рейтерну). Добрый день, Ваше Высочество! Добрый день, Ваша Светлость! Хотя, простите меня великодушно, погоды у вас в Питере ныне отнюдь не добры…

КОНСТАНТИН. Здравствуйте-здравствуйте, Эдуард Андреевич, рады видеть вас в добром здравии, хотя бы и при такой погоде!

РЕЙТЕРН. Добрый день, господин барон! 

СТЁКЛЬ (Константину). Только вчера прибыл из Вашингтона, Ваше Высочество. И сразу к вам…

КОНСТАНТИН. Как поживает ваша американская жена, как здоровье президента и его окружения?

СТЁКЛЬ. Слава Богу, все живы-здоровы! Последствия гражданской войны залечиваются, но добрая память о помощи России не забывается, особенно поддержка северян нашей эскадрой под командованием адмирала Лесовского – она, по сути, и решила исход войны. Так что отношение сегодня к России правящей партии и президента, смею заверить, – самое наилучшее.

КОНСТАНТИН. Вот и надобно воспользоваться этим настроением, пока оно не улетучилось.

СТЁКЛЬ. Замечу, отношение наилучшее к России, но отнюдь не к приобретению Аляски. Слишком много противников у этого проекта – и в печати, и во власти. Так и говорят: зачем нужен Америке этот огромный кусок снега и льда?! Хотя умный человек сенатор Джон Уокер заметил, что демократы со временем с ещё гордостью поместят Аляску на своём знамени…

КОНСТАНТИН. И у нас противников и непонимающих хватает. Ревизоры правительства Головнин и Костливцев, недавно вернувшиеся с Аляски, хоть и повергли критике нынешние дела Русско-Американской компании, но всё же высказались за сохранение и продление её полномочий до 1882 года. А «Комитет по устройству русских американских колоний» прямо указал на необходимость их сохранения в составе империи…  Но куда важнее, господа, то, что Государь-император и канцлер Горчаков уже несколько раз по тем или иным причинам отклоняли наши предложения. Хотя теперь, как мне кажется, они весьма близки к тому, чтобы их принять.

РЕЙТРН (иронично). Странная у нас сделка намечается, господа: продающая сторона не хочет продавать, а покупающая не желает приобретать.

КОНСТАНТИН (Стёклю). Надо устроить дело так, любезный Эдуард Андреевич, чтобы именно американцы официально обратились к нам с просьбой продажи Аляски. А Россия лишь соизволила дать согласие.

СТЁКЛЬ. Поэтому с десяток самых весомых американских сенаторов и владельцев газет будет необходимо подтолкнуть к такого рода действиям… Финансово… Говоря прямо, оплатить их услуги в лоббировании нашего проекта.

КОНСТАНТИН. Не слишком, конечно, красиво и как-то не по-русски…

СТЁКЛЬ. Зато вполне по-американски…

РЕЙТЕРН. Но это повлечёт за собой дополнительные расходы, а предложенная нам сумма в четыре миллиона долларов и так, простите, господин посланник, очень невелика. К примеру, американцы купили у Франции штат Луизиану за 15 миллионов долларов, за столько же приобрели Техас и Калифорнию у Мексики…

СТЁКЛЬ. Но цветущую Флориду, которую отнюдь не назовёшь «куском льда», купили у Испании всего за пять миллионов. Я же возьму перед Государем обязательство увеличить при переговорах сумму за русские колонии в Америке до семи миллионов. В наших рублях это будет одиннадцать миллионов. Разумеется, такие хлопоты позволяют мне питать надежды на небольшое личное вознаграждение…  

КОНСТАНТИН. А вы, гляжу, в Вашингтоне совсем американцем стали.

СТЁКЛЬ. С кем поведёшься…

КОНСТАНТИН. Да, одиннадцать миллионов позволили бы нам достроить необходимейшие железные дороги от Москвы до Курска и до Киева…

РЕЙТЕРН… и не снимать этой суммы с перевооружения флота, а также…

КОНСТАНТИН (замечая приближающегося человека). Потише, господа, кто-то идёт…

 

По пустынной дождливой аллее к ведущей тайную беседу троице быстрым шагом приближается молодой человек, судя по одежде – какой-то небольшой чиновник. Он подходит и решительно обращается к великому князю Константину.

 

ОСТЕН-САКЕН (выпаливает на одном дыхании). Прошу покорнейше извинить, Ваше Высочество, за столь бесцеремонное нарушение вашего спокойствия и этикета, но прошу выслушать меня, поскольку дело идёт о вопросе государственной важности.

КОНСТАНТИН. О чём же вы хотите мне сообщить, и уместно ли присутствие при этом барона Рейтерна и барона Стёкля?

ОСТЕН-САКЕН. Вполне уместно, даже замечательно!

СТЁКЛЬ (подсказывая подошедшему). Представьтесь, будьте добры…

ОСТЕН-САКЕН. Честь имею, титулярный советник Азиатского департамента Министерства иностранных дел Остен-Сакен Фёдор Романович… Так вот, Ваше Высочество, служа в упомянутом министерстве, я невольно узнал о готовящейся продаже Американских колоний и хотел бы сообщить вам, Ваша Высочество, своё приватное мнение! Как председателю Государственного Совета.

КОНСТАНТИН. И в чём же оно заключается?

ОСТЕН-САКЕН. Сии колонии, даже приносящие сегодня немалые убытки, нельзя ни в коем случае продавать по политическим и военно-стратегическим соображениям будущего. Только при укреплении за нами севера Америки, мы можем считаться хозяевами в северных частях Тихого океана, обладание которым представляет, весьма выгодные условия для могущества государства!

КОНСТАНТИН (иронично усмехаясь). Да вы великий стратег, батенька!.. Где уж нам, простым адмиралам, до такого додуматься…

ОСТЕН-САКЕН (не обращая внимание на реплику и продолжая, пока его не остановили). Территория Русских колоний в Америке сегодня составляет полтора миллиона квадратных вёрст. Насколько мне известно, самые бросовые и непригодные земли в Сибири продаются по три копейки за квадратную сажень, а это означает что наши колонии по таким ценам стоят не менее десяти миллиардов рублей! К тому же неизвестно ещё, какие богатства таятся в недрах этих земель. А дают нам за них всего-то несколько миллионов долларов!

СТЁКЛЬ. Ну, положим, десять миллиардов за северную пустыню вам никто не даст, тем более что таких денег на покупку всем Соединённым Штатам и за десять лет не скопить. А «несколько миллионов», как вы изволили выразиться, на дороге не валяются.

ОСТЕН-САКЕН (поворачиваясь к Рейтерну). Но что они значат при годовых расходах России в 400 миллионов и внешнем долге в полтора миллиарда?! Или я называю не те цифры, господин министр финансов?

РЕЙТЕРН. Цифры правильные, но…

КОНСТАНТИН (приходя ему на помощь министру и заканчивая неприятный разговор). Мы услышали вас, господин Остен-Сакен и непременно примем ваши слова и расчёты к сведению при обсуждении вопроса продажи колоний… если он когда-нибудь действительно возникнет. Похвально, что вы так болеете за судьбу владений империи. Мы были очень рады с вами познакомиться.

 

Константин кивает головой, давая знать, что разговор закончен. Остен-Сакен довольно откланивается, а троица, продолжает свой путь под зонтами, постепенно удаляясь.

 

КОНСТАНТИН (со смешенным чувством возмущения и восхищения). Каков умник, а?! И откуда сей Моксель-Ваксель выискался?

РЕЙТЕРН. А считает-то он неплохо, и соображает недурно… Я бы, пожалуй, при другом случае его к себе в министерство забрал…

КОНСТАНТИН. Вот и заберите поскорее, предложите хорошее место и ушлите учиться за границу месяца на два-три. С глаз подальше. А то Государь-император наш тоже любит по этой аллее гулять… с Екатериной Михайловной.

СТЁКЛЬ. И после покушения Каракозова? Не опасаются?..

КОНСТАНТИН. Александр Николаевич говорит, что не намерен менять свои привычки из-за нескольких сумасшедших …

 

Сцена двадцать седьмая

 

Дождь прекращается, светит солнце. По пустынной сентябрьской аллее, пританцовывая, идёт на свидание с Александром влюблённая Екатерина Долгорукая. Она понимает, что её отношения с императором должны быть для всех особой тайной, но девушке так хочется поделиться с кем-то своими чувствами, что она рассказывает об этом деревьям у дорожки, запоздалому осеннему цветку, собранным в пригоршни золотым листьям.

 

ЕКАТЕРИНА. Когда я узнала, что в императора стреляли, эта новость потрясла меня настолько, что я заболела! Я столько плакала, не понимая, как такой ангел доброты может иметь врагов, желающих его смерти?! Я думала лишь о нём и благодарила Бога, что Он спас императора. Мне так хотелось его увидеть, и, несмотря на весь ужас и волнения этого дня, Он вскоре приехал в институт. И утешал меня тем, что его и впрямь с самого детства оберегает Господь…  Вернувшись домой, я очень долго плакала – так я была растрогана видеть его столь счастливым от встречи со мной в такой несчастный день. В этот вечер я поняла, что сердце моё принадлежит только ему одному. На следующий день я объявила родителям, что предпочитаю умереть, чем выйти за кого-то замуж. Последовали бесконечные сцены и расспросы, но я чувствовала в себе небывалую решимость…  Я имела счастье вновь увидеть его 1 июля. В тот день мы впервые оказались наедине и решили не прятать то, что нас переполняло, счастливые от возможности любить друг друга. Я объявила ему, что отказываюсь от всего, чтобы посвятить себя любви к нему, и не могу больше бороться с этим чувством. Как чиста была беседа в те часы. Невинная душой, я не понимала, что другой мужчина в подобных обстоятельствах мог бы воспользоваться моей невинностью, но Он обращался со мной, как с самым священным предметом – это было так благородно и так прекрасно!.. Словно в стихах моего любимейшего поэта Фёдора Ивановича Тютчева.  (Читает строки из стихотворенья)

Дышал он грустный, углубленный
В тени ресниц моих густой,
Как наслажденье, утомленный
И, как страданье, роковой.
И в эти чудные мгновенья
Ни разу мне не довелось
С ним повстречаться без волненья
И любоваться им без слез.

26 августа у нас случился особый день… Прощаясь, Он поклялся мне перед образом, что привязан ко мне навсегда и единственная его мечта — жениться на мне, если когда-нибудь он станет свободен. Он потребовал от меня такой же клятвы, которую я дала с радостью! С того вечера мы встречаемся каждый день, сумасшедшие от счастья любить и понимать друг друга всецело. Но, кажется, Он почти забыл о нынешних государственных делах и говорит только о своей любви ко мне. Простите меня за это, дорогие его подданные, Господа ради! (Подбрасывает вверх листья, с которым разговаривала, и кружится вместе с ними). Как колокола поют счастливо! Как поют!..

 

Сцена двадцать восьмая

 

А в Русской Америке – чёрный день. В Новоархангельске, под бой колокола и курантов Иннокентия, под звуки американского гимна с флагштока спускается российский флаг и поднимается звёздно-полосатый. Звучит оружейный салют. Американский генерал Ловелл Руссо, командующий церемонией передачи Аляски, с радостью в голосе и с ощущением собственной значимости произносит речь. В общей толпе его слушают, насупившись, стоящие неподалёку друг от друга пожилой уже Иван Крюков и столь же немолодой Хуц-Ги-Сати.

 

ГЕНЕРАЛ. Господа, мы с вами присутствуем на историческом событии! Я очень горд, что мне, простому генералу американской армии Ловеллу Руссо, выпала такая честь! Сегодня, 18 октября 1867 года, вступил в силу договор между Российской Империей и Соединённым Штатами Америки, по которому Россия уступила нам за семь миллионов двести тысяч долларов все свои владения на Американском континенте! Это сделка века, господа! Я поздравляю всех вас!.. Боже, храни Америку!.. Я уполномочен обратиться ко всем вам от имени Президента Соединённых штатов и ещё раз подтвердить, что любой из вас может хоть сейчас принять присягу и стать гражданином великой и свободной страны!

 

Американские военные и несколько самых расторопных дельцов, слетевшихся на поживу, радостно аплодируют генералу, но для русских промышленников, купцов, солдат, священнослужителей, православных алеутов и колошей это неожиданный и коварный удар. Потрясённые люди не могут сдержать потрясения и расходятся с площади, оставляя торжествовать вновь прибывших американцев одних. Кто-то из россиян тянется за бутылкой, кто-то застывает в прострации, обхватив голову руками. Не лучше состояние и алеутов с колошами. Жена правителя Русской Америки Мария Максутова рыдает, сидя на крыльце. В доме за её спиной слышится звон разбиваемой посуды.

 

КРЮКОВ (подходя к Максутовой и пытаясь погладить её по голове). Да не убивайтесь вы так, Мария Владимировна… Впрочем, чего я говорю… Как не убиваться!Без ножа зарезали! Хоть бы предупредили заранее… Я ведь тут свой век доживать собирался…

МАКСУТОВА. О чём и речь! Выходит, они ещё полгода назад договорились о продаже, а мы только узнали! Разве ж так люди порядочные поступают! Все планы порушили и наши, и компанейские, всё теперь прахом пойдёт!

КРЮКОВ. А Дмитрий Петрович как, держится?

МАКСУТОВА. В бешенстве Дмитрий Петрович: вона – слышите – с утра пьёт и посуду об пол хлещет. Да на что она теперь, посуда-то!

МАКСУТОВА (продолжая плакать). И не одни дела да выгоды компанейские нас тут держали – душой приросли к местам сим, детей народили, вырастили…

КРЮКОВ. А я вот домишко прикупил от храма недалеко, огородик завёл… В Иркутске-то у меня никого не осталось, а тут, вроде, как все свои, родные уже за столь-то лет стали… Эх, дожили, прости меня Господи!

 

Генерал Руссо, закончив церемонию и видя, как плачет жена русского правителя (уже бывшего), подходит к ней.

 

ГЕНЕРАЛ. Хочу вас искренне утешить, госпожа Максакова. Не надо так огорчаться. Я понимаю вашу потерю, но не могу понять глубину вашего горя! Вы так плачете, как будто находитесь на похоронах русского царя…

МАКСУТОВА. А я и нахожусь на его похоронах! Нет у нас больше царя, и России нет!..

КРЮКОВ. Предала нас России. Продала за семь миллионов… Продешевила!..

 

К крыльцу подходит Хуц-Ги-Сати, уже изрядно напившийся с горя. Его поддерживают двое молодых индейцев.

 

ХУЦ-ГИ-САТИ. И нас Россия продала! А мы так не договаривались! (Поворачивается к генералу). Если мы русским разрешили на своих землях жить, то это ещё не значит, что вы за свои паршивые доллары купили наше согласие! Мы не звали вас сюда! Убирайтесь к чертям, а не то мы завтра поднимем вас на свои копья!.. Вперёд, православные воины! (Пытается пьяно выхватить копьё у одного из воинов, но они, сдерживая, уводят его).

ГЕНЕРАЛ. Да, дикие нравы диких людей… (Поворачивается к Максутовой). Примите мои искренние соболезнования, госпожа Максутова и разрешите откланяться. Я думаю, приглашение господина Максутова и вас на вечерний банкет от лица Президента Соединённых Штатов будет неуместно… (Откланивается).

МАКСУТОВА (вслед). Хорошо, что Дмитрий не слышал, а то бы показал ему банкет!.. (Снова всхлипывая). Господи, как же ты допустил такое? За какие грехи наши тяжкие?.. (Делает жест рукой в сторону генерала). Второй день предлагает присягу принять, американцами стать…

КРЮКОВ. Дожили! Может, и кресты православные теперь поснимать?! Нет уж, не дождутся!

МАКСУТОВА. Говорят, только человек с десяток Америке присягнули. Остальные все в Россию собираются, ежели власти с подъемными помогут. Да помогут ли, мы ж теперь для них, как ломоть отрезанный….  

КРЮКОВ. Да, дожили!.. А я думал, постригусь тут на старости в монахи, обретусь сторожем церковным, буду огородик обихаживать, куранты владыки Иннокентия блюсти да грехи свои великие замаливать… Вот и замолил… Ну ладно, мы-то, может, правдами-неправдами уберёмся в свои вотчины, хотя нас там никто и не ждёт, а что же алеуты да индейцы восцерквлённые делать станут?! Выходит, заманила их Россия-матушка в православные чада свои, да и бросила…

МАКСУТОВА. Выходит, так… 

 

В этот момент вновь начинают бить куранты на храме, а потом вдруг раздаётся грустное православное песнопение. Максутова и Крюков поднимают поникшие головы и видят, как из-за храма с пением, держа в руках иконы, выходят с печалью на лицах взрослые и маленькие алеуты, которых возглавляют идущий впереди Смиренников в белых одеждах и два его ангела. Они покидают бывшую столицу своего недолгого православного отечества и растворяются в туманах.

 

МАКСУТОВА. Уходят…

КРЮКОВ. Навсегда уходят… Хорошо хоть владыка Иннокентий своими глазами такого не увидел, а то бы сердце, небось, разорвалось!..

 

Сцена двадцать девятая

 

Иннокентий после службы входит в келью архиерейского дома в Благовещенске присаживается поближе к окну, одевает монокль и подносит совсем близко к плохо видящим глазам свежую газету.

 

ИННОКЕНТИЙ (читает заголовок). «Русская Америка продана!»… Как?! Как продана?! (Не веря словам, пытается прочесть дальше, но глаза владыки заливает мраком). Темно… Темно!.. Как продана?!. В глазах темно!.. (От потрясения он ещё сильнее теряет зрение. Газета выпадает у Иннокентия из рук). Это что же они такое сотворили! Словом ни обмолвившись, совета ни спросив у тех, кто своей душой и кровью, жизнью всей Америку с Россией сращивали. Продали… Как же так!.. Что же будет теперь с алеутами моими, с индейцами, с эскимосами?!. Письмо Филарету!.. Сей же час письмо, может, что-то ещё исправится!.. А коли нет – в отставку!.. В самый дальний монастырь… В скит!.. Не смогу я служить такой России!.. В глазах темно… Господи, дай сил устоять! Спаси меня, Господи, грешного, просветли очи…    

 

Почти ничего не видя, Иннокентий начинает нащупывает бумагу, перо и пытается писать письмо своему духовному наставнику. Но свет вокруг Иннокентия меркнет ещё сильнее, заливая всё вокруг сплошной чернотой, а затем озаряется вспышкой видения, в котором перед владыкой предстаёт Филарет, покидающий бренный мир.

 

ФИЛАРЕТ. Не надо письма, Иннокентий, оно не успеет.

ИННОКЕНТИЙ. Только не покидай меня, отец духовный! Не оставляй в горе и смятении!

ФИЛАРЕТ. Крепись, сын мой, я буду молиться за тебя на небесах.

ИННОКЕНТИЙ. Я в монастырь уйду. Не смогу я более…

ФИЛАРЕТ. В монастырь уйти никогда не поздно. Да, у тебя отняли любимую Аляску с её кроткими чадами-алеутами, но у тебя остались Камчатка и Сахалин, земли амурские и якутские, где ты ещё не исполнил того, что предначертал тебе Господь. Не спеши с монастырём, осиль своё горе и уныние.

ИННОКЕНТИЙ. Я оскудел глазами, владыка. А ныне и вовсе почти ослеп… 

ФИЛАРЕТ. Но ты же видишь меня, Иннокентий, а значит – обрёл иное зрение взамен утраченного. И чем слабее будут зреть глаза твои ближний мир, тем дальше и зорче будет видеть душа. Помни об этом… А теперь помолись за мой упокой.

ИННОКЕНТИЙ (начинает читать молитву, при звучании которой облик Филарета медленно растворяется). Тем же милостив тому буди, и веру, яже в Тя, вместо дел вмени, и со святыми Твоими яко Щедр упокой: несть бо человека, иже поживет и не согрешит…

 

Темнота редеет, приоткрывается дверь кельи и в ней появляется силуэт протоиерея Гавриила, Судя по всему, он потрясён не только новостью о продаже Русской Америке, но ещё и письмом для архиерея о смерти Филарета, которое держит в руке. Услышав поминальную молитву Иннокентия, Гавриил догадывается, что владыка каким-то образом уже знает о кончине митрополита. 

 

ГАВРИИЛ (всё же произнося вслух). Его Высокопреосвященство Филарет...

ИННОКЕНТИЙ. Я знаю, Ганя, ступай… (Продолжает прерванную молитву) …Но Ты Един еси кроме всякаго греха, и правда Твоя, правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе славу возсылаем…

ГАВРИИЛ (выходя за дверь и почти тут же возвращаясь с новым письмом). Владыка…

ИННОКЕНТИЙ. Я же велел: ступай! (Заканчивая молитву). Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

ГАВРИИЛ (не уходя). Срочная эстафета от обер-прокурора Синода графа Толстого.

ИННОКЕНТИЙ. Читай…

ГАВРИИЛ. «Государь Император Всемилостивейше выразил желание назначить Ваше Высокопреосвященство Митрополитом Московским на место почившего в бозе Филарета; искренне поздравляю Вас и с Вами вашу паству; желательно, чтобы Вы скорее прибыли в Москву. Потрудитесь телеграфировать…»

ИННОКЕНТИЙ (потрясённо). Что же ты творишь со мной, Господи Иисусе?!. Какой я митрополит?! Мне же 70 лет уже, и я почти ослеп! Ослеп! (Оборачиваясь к Гавриилу). Никого не впускай ко мне, сынок. И сам не входи. Три дня и три ночи. Бога… вопрошать… буду…  (Опускается на колени и начинает негромко читать молитву для наставления на истинный путь всем святым и бесплотным Небесным Силам). Боже святый и во святых почиваяй, трисвятым гласом на небеси от Ангел воспеваемый, на земли от человек во святых Своих хвалимый: давый Святым Твоим Духом комуждо благодать по мере дарования Христова, и тою поставивый Церкви Твоей святей овы Апостолы, овы пророки, овы же благовестники, овы пастыри и учители, их же словом проповеди. Тебе Самому действующему вся во всех, мнози совершишася святии в коемждо роде и роде, различными добродетельми благоугодившии Тебе, и к Тебе нам образ добрых подвигов своих оставивше, в радости прешедшии, готови, в нем же сами искушени быша, и нам напаствуемым помогати. Сих святых всех воспоминая и их богоугодное похваляя житие, Тебе Самаго, в них действовавшаго, восхваляю, и онех благотворения Твоя дарования быти веруя, прилежно молю Тя, Святе святых, даждь ми грешному последовати их учению, паче те Твоею вседействующею благодатию, небесныя с ними сподобитися славы, хваляще пресвятое имя Твое, Отца и Сына и Святаго духа вовеки. Аминь.

 

Под звучащую молитву келья Иннокентия сначала погружается во тьму, затем ненадолго наполняется божественным сиянием и музыкой, а потом вдруг озаряется красными отблесками пламени и утробными звуками, вырывающимися из представшего перед владыкой, уже знакомого ему по снам ада. На это раз в ад спешит множество людей больших и малых, которые выходят из него в чёрных и красных одеждах и идут крушить мир и веру, снося их своим вздыбленным валом. И вот уже падают с небес кресты и купола церквей, рассыпаются от взрывов старинные храмы, щетинится колючка лагерей, расстреливаются священники, в том числе – два правнука Иннокентия, так похожие на него самого в молодости. В страшном Ипатьевском подвале падает под пулями палачей семья последнего русского императора. А Иннокентий в этом ужасном видении вновь ничего не может противопоставить разрушительному валу исчадий ада.

 

ИННОКЕНТИЙ (возвращаясь из видения в реальность, потрясённо). Я увидел, Господь Вседержитель! Я услышал Тебя сердцем! (Повторяет). «Взрасти и ты своё светлое воинство! Посей семена Веры Христовой в самую глубь Отечества, дабы вытоптанные антихристами в столицах, они через годы взошли на дальних окраинах и принесли плоды свои…» Я услышал тебя, Господи, я приму крест митрополита во Имя Твоё… 

 

Сцена тридцатая

 

Дорога Иннокентия из Благовещенска в Москву пролегает через Якутск и его родной Иркутск, где верующие спешат поклониться всеми почитаемому «народному архиерею» и получить его благословение, а он следует через Сибирь, понимая, что навсегда прощается с ней. На это раз по красавице Лене, мимо знаменитых столбов его везёт «огнедышащее чудо» - самый первый ленский пароход «Святой Тихон Задонский».

Обосновавшись в Москве, силой полученной власти и влияния одного из главных иерархов страны, митрополит Иннокентий исполняет свою давнюю мечту и главный долг перед Богом и Отечеством – создаёт при Покровском монастыре Православное Миссионерское общество. По его обращению ко всем архиереям России, сюда стекаются горящие верой и пока не изъязвленные пороками века светлые юноши, которые, обретя кресты монахов-миссионеров, как когда-то он сам, расходятся в самые дальние места Руси, к самым малым её народам и весям.  Заложенные этими многочисленными апостолами в народную глубь семена православия переживут страшные времена безверия.

 

Сцена тридцать первая

 

Император Александр сам решает приехать в Москву к почти ослепшему и больному владыке Иннокентию, подавшему прошение об отставке. Александр входит в Митрополичье покои, навстречу ему протоирей Гавриил и монахиня Поликсения выводят по руки осторожно ступающего Иннокентия, который тем не менее пытается как-то приободриться при царе.

 

АЛЕКСАНДР. Рад видеть Вас, Ваше Высокопреосвященство!

ИННОКЕНТИЙ. Добро пожаловать, Ваше Императорское Величество!

 

Александр целует руку митрополиту, он его благословляет, перекрестив. Гавриил и Поликсения удаляются, оставив их вдвоём.

 

ИННОКЕНТИЙ (извинительно). Простите меня великодушно, Ваше Величество, что за немощами своими вынудил Вас самих приехать из Петербурга к дряхлому митрополиту…

АЛЕКСАНДР (останавливая извинения). Бог с вами, владыка!.. Вы же знаете, что для меня любая встреча с вами приятна и поучительна, а теперешняя железная дорога делает поездки в Москву совсем неутомительными… Правда, на сей раз, не скрою, вы меня опечалили…

ИННОКЕНТИЙ. Ваше Величество, я завершил все свои главные дела. Миссионерское общество родилось и окрепло, институт миссионерский уже несколько выпусков произвёл. Амур, с Божией Помощью, сделался православным. Якутская епархия, Слава Богу, учреждена. В Америке миссию православную удалось сохранить, в Японии и Китае – основать… Теперь уж, определённо, самое время мне, с Божией помощью, на покой удалиться… Я хоть и ослеп, но, Слава Господу, слуха не потерял и знаю, как у меня за спиной иные шепчутся, мол, давно пора кроту незрячему в нору со своими немощами уползти, а он всё за кафедру митрополичью держится!..

АЛЕКСАНДР. Бог с вами, владыка! Таких шептунов один-два и отыщется, а остальные в вас души не чают…

ИННОКЕНТИЙ. Да вы же видите, Ваше Величество, какая я теперь старая развалина – ни на что уже не гожусь. По митрополии не езжу, глазами своими ничего не вижу… АЛЕКСАНДР. У вас есть викарии, владыка, – пусть ездят и докладывают… А глаза ваши – и наш великий грех… Сколь уж раз мысленно прощения просил, а теперь и воочию хочу покаяться… Простите нас, владыка, за Русскую Америку… За то горе, что причинили вам и пастве вашей…

ИННОКЕНТИЙ. Господь простит, Ваше Величество… Недавно вот прочли мне в «Американском вестнике», что новые хозяева довели коренных жителей Аляски до последней нищеты, всё созданное русской цивилизацией разрушено и уничтожено. Все россияне повыехали. Скоро, поди, из православных только и останутся Герман, Ювеналий да Пётр Алеут – святые наши. И храмы, нами построенные… В последнее время часто их во снах вижу. (Грустно улыбается). Всю жизнь чужие стихи читал, а тут вдруг свои Господь послал… Твержу теперь, как молитву…

АЛЕКСАНДР (опустив глаза). А не изволите ли прочесть…

ИННОКЕНТИЙ (читает).

Русские храмы Русской Америки,

Наша история, наша печаль.

Звон их щемящий с дальнего берега

Слышу я часто теперь по ночам.

 

Встав средь снегов над трудами и бедами,

В горе молитвой спасая не раз,

Разве они, златоглавые, ведали,

Что их Россия предаст и продаст.

 

Им бы звенеть переливами разными,

Но на задворках нерусской страны

Грустно стоят, как сироты на празднике,

Средь неродных – никому не нужны.

 

И воздымаясь над темными водами,

Будто петровских времён корабли,

Строгими тянутся в небо обводами,

Словно хотят оторваться с земли.

 

Им поклониться уже не мечтаю я,

Лишь когда ангелы в небе поют,

Вижу во сне – лебединою стаею

Русские храмы в Россию плывут.

 

Александр ещё ниже склоняет голову, но в это время распахивается дверь и в кабинет Иннокентия вбегает подросток-алеут с котомкой на боку. Его пытается остановить Гавриил, но не успевает.

 

ГАВРИИЛ. Простите, ради Бога, Ваше Величество, Ваше Высокопреосвященство! Не углядел, откуда он пулей вылетел! (Подходит к подростку, пытаясь его потихоньку вывести). А ну, давай отсюда, пострел!

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. Не выгоняй меня, мне Иннокентий непременно нужен!

АЛЕКСАНДР (Гавриилу). Оставьте его, Ваше Высокопреподобие! (Заинтригованно подростку). А почему непременно Иннокентий?

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. А потому, что я более никого в Москве не знаю! Дед говорил, в Москве хороший человек живёт – Иннокентий.

ИННОКЕНТИЙ (с улыбкой). Неужто это я?

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. Ты, ты, Слава Богу, нашёлся наконец-то!

ИННОКЕНТИЙ (сдерживая смех).  А ты кто таков будешь и откуда?

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. Понятно откуда,с острова Акун! Алеут я, Иван Смиренников.

ИННОКЕНТИЙ. Вот те на! Вот это гость! Смиренников! Никак внук того самого шамана-провидца?

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. Правнук.

ИННОКЕНТИЙ. И как ты добрался-то с того Акуна?!

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. Понятно, как – на корабле! Меня туда старец какой-то русский провёл и в бочку пустую спрятал. Германом назвался. И хлеба на первое время дал. Ну а потом уж я, понятно дело, из бочки вылез – не станут же русские за борт своего выбрасывать. Так до Питера и доплыл.

АЛЕКСАНДР (удивляясь). Да ты лихой парень, Иван!.. А в Москву как добрался?

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. Люди добрые научили, как на поезде без денег доехать. Говорят, на том поезде сам царь ехал! Жалко, не видал…

АЛЕКСАНДР. Ну, это беда поправимая… А к Иннокентию-то ты зачем пожаловал? В гости?

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. Ты чё, в своём уме?! Неужто я бы в такую даль в гости потащился?! Учиться я к нему приехал – в семинарию. Священником хочу стать русским, а то их в наших краях вовсе не осталось!

АЛЕКСАНДР (с улыбкой). Русским священником, говоришь?

ПОДРОСТОК-АЛЕУТ. Ну не американским же! Мы люди православные…

ИННОКЕНТИЙ. Конечно-конечно! (Обращаясь к сыну). Ганя, ты пока попои чаем будущего русского священника, а потом я с ним побеседую.

ГАВРИИЛ. Хорошо, владыка. (Уводит подростка). Пошли, брат Иван…

ИННОКЕНТИЙ (Александру). Да, утешил меня отрок алеутский, ох как утешил!.. И неужто ему сам Преподобный Герман явился и благословил в дорогу?..

АЛЕКСАНДР. А вы говорите, в Америке православие забыли!.. Да ещё в отставку проситесь. Скажите честно, а вот вы бы, владыка, на моём бы месте, отпустили на покой митрополита Иннокентия?.. Небось, точно бы нет!.. Потерять такого подвижника веры легко, а найти вам подобного – очень непросто. Особенно во времена нынешние…

ИННОКЕНТИЙ. После войны Крымской времена много хуже были, Ваше Величество. А теперь Вы, с Божией помощью, страну подняли. Война с турками победой закончена, православным братьям на Балканах свобода дарована, Бессарабия и Батум возвращены, Амурская область и Туркестан присоединены, да и в самой России жить стало полегче... Не зря же вас Освободителем в народе прозывают…

АЛЕКСАНДР. Так-то оно так, но смута в империи зреет, демократов расплодилось без меры, боевики доморощенные головы подняли. Не пойму, каких перемен ещё нашему обществу надобно?! Амнистию декабристам, петрашевцам и полякам давным-давно объявил, крепостных освободил, реформы военные, судебные и финансовые провёл… Теперь вот даже, скажу по секрету, проект Конституции велел подготовить… Да-да… А им всё мало! Начитались Марксов да Герценов и посходили с ума!..

ИННОКЕНТИЙ. А это потому, что у нас давно уже научают ум, а не сердце и душу, – вот и выросло поколение умных, но бездушных и безжалостных людей. Россию ждут тяжелые времена…

АЛЕКСАНДР. Я и сам это чувствую… (Неожиданно улыбается и светлеет). Да, я нынче не больно счастлив как государь, но безмерно счастлив как человек. Настолько, что даже боюсь: с таким счастьем долго не живут. Счастлив, грешен и готов в том исповедаться…

ИННОКЕНТИЙ. Я знаю о грехе вашем…

АЛЕКСАНДР (поначалу делая удивлённый вид, а потом снимая маску). Вы?!  А впрочем, кто уже не слышал об этом за целых двенадцать лет… Если бы вы знали, что это за пытка! Порой мне кажется, что сердце не выдержит более такой тяжести… Но перед Богом она для меня – единственная жена…

 

Иннокентий делает строгое лицо, вспоминая Филарета и набираясь решимости выговорить царю за его тяжкий грех, но вдруг слышит во тьме топот лошадей, везущих карету, и сильный взрыв. И тут же видит Александра на одной из улиц Петербурга, выскочившего из кареты и спешащего на помощь к казаку его охраны, раненому бомбой террориста. Затем на крыльце соседнего дома появляется Софья Перовская и машет своим белым платком. По её сигналу второй террорист бросает бомбу прямо под ноги царю. Звучит ещё один взрыв, картину заливает мрак, выплывает красная цифра 1881. Потом появляется Екатерина Долгорукая – рыдая, она отрезает свои роскошные длинные волосы, чтобы положить их в гроб Александру.  Иннокентий приходит в себя от того, что его легонько трясёт за плечо император.

 

АЛЕКСАНДР. Что с вами, владыка? Вам плохо?!

ИННОКЕНТИЙ. Нет, ничего, ничего… Ваше Величество… Год с небольшим осталось… Надо обвенчаться…

АЛЕКСАНДР (не понимая). Да что там год, я мечтаю об этом все двенадцать лет и могу ждать еще хоть десять, лишь бы Господь дал надежду (Пристально глядя на Иннокентия). Вы очень расстроены, владыка? Я сделал вам неприятность своими словами?

ИННОКЕНТИЙ (стараясь не выказать страшной тайны). Нет, Ваше Величество. Голова немного закружилась… Старость о себе напомнила…

АЛЕКСАНДР. Хорошо, Ваше Высокопреосвященство, оставим пока исповедь... (Меняя тон). Но об удалении на покой даже не мечтайте!.. Раз уж провидение столь лет назад свело нас на едином пути православном, я призываю пройти его вместе до конца. Мы готовы оказать вам любую помощь, Ваше Высокопреосвященство, ну и вы уж помогите, Бога ради, нести и нам, и империи нелёгкий русский крест. А посему вместо рескрипта об отставке завтра перед службой мы огласим другой указ и будем иметь честь вручить вам… орден апостола Андрея Первозванного – как главнейшему апостолу Сибири, Америки и России! (Сбивая пафос и весло глянув на потрясённого Иннокентия). А у меня к вам, Ваше Высокопреосвященство, есть ещё один сюрприз!

ИННОКЕНТИЙ (потрясённо). Да я от первого не могу отойти, Ваше Величество!

АЛЕКСАНДР (беря со стола и открывая коробку, которую он принес, доставая из неё музыкальную шкатулку). Помните, как сорок лет назад вы передали мне через батюшку-государя одну замечательную вещицу. Так вот, она прекрасно работает до сих пор. Специально привёз, чтобы вы убедились лично. (Ставит на стол и включает шкатулку).

ИННОКЕНТИЙ. Органчик! Неужто до сих пор играет, Ваше Величество?!

АЛЕКСАНДР. Прекрасно играет, Ваше Высокопреосвященство! (Берёт под руку Иннокентия и направляется с ним сквозь распахнувшиеся стены). И между прочим, не просится в отставку.

ИННОКЕНТИЙ (отвечая тоже с улыбкой). Да, судя по всему, Ваше Величество, отставку нам с вами на этой земле даст только Сам Господь Бог…

 

Звучит музыкальная шкатулка, плывут в высоте по кругу белые ангелы.  Иннокентий и Александр, поддерживая друг друга, идут в тревожное и непредсказуемое завтра. Следом за царем и митрополитом выстраиваются их светлые небесные и земные соратники – Филарет, Преподобный Герман, Смиренников со своим правнуком, Иван Крюков, мать Иннокентия, его жена Екатерина с маленьким Александром, взрослые протоиерей Гавриил и инокиня Поликсения, Фёкла, Мария со Стефаном, поэты Василий Жуковский и Дмитрий Давыдов, православные алеуты и якуты с иконами и хоругвями, юноши-миссионеры. Чуть приотстав от них, идёт морганатическая супруга Александра Екатерина Долгорукая с четырьмя детьми (два мальчика и две девочки от году до 6 лет). На всех них пытаются волнами накатить красно-чёрные исчадия ада, но Иннокентий, пока у него ещё есть силы, взмахивает кропилом и, обжигая нечисть святой водой, отгоняет её. Они идут вперед – туда, где за испытаниями и бедами сияют золотые купола прекрасной России – России далёкого, но неизбежного будущего.