Mobile menu

 

 

  

Мистерия XX века

Поздняя осень в старинном Якутске начала XIX века. Грязь и слякоть. Гремит гром, идет дождь, грозящийся смениться снегом. Вспышки молний высвечивают силуэты куполов Спасского монастыря и бредущего к ним человека в монашеском одеянии. Несколько старых покосившихся крестов у ограды монастыря делают атмосферу еще более мрачной.


Действующие лица:
АЛЕКСЕЙ
,
иеромонах, морской священник с крейсера «Рюрик»,  участник русско-японской войны,  до этого – подросток из    далекого села на Колыме, семинарист из Якутска, студент Казанской духовной Академии.
ВЕРА, воспитанница Смольного института, до этого – подружка детства      Алексея, гимназистка из Якутска.
ИННОКЕНТИЙ, Святитель Иннокентий (Вениаминов), бывший епископ Якутский и Вилюйский, к концу жизни – Митрополит Московский, ныне – Святой.
ГЕРМАН,
Преподобный Герман Аляскинский, монах-миссионер из Валаама, подвизавшийся до конца жизни в Русской Америке, ныне – Святой.
БОЖЬЯ МАТЕРЬ, она же МАТЬ
маленького Алёши.
ОТЕЦ НИКОЛАЙ,  немолодой уже сельский священник с Колымы.ХЛАДОВСКИЙ, 
старший офицер крейсера «Рюрик».  
ВОЛИН,  мичман крейсера «Рюрик», недавний выпускник морского училища.
КОИЧИ КУДО,  адмирал, командир японского крейсера «Адзума».

ЧИНОВНИК АДМИРАЛТЕЙСТВА, он же ЧИНОВНИК СИНОДА, он же  ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
ЛЕНА, ЯНА
,  гимназистки, подружки Веры.
АНДРЕЙ, 
старший брат Лены.
МАРФА, 
тетка Алексея, взявшая его на воспитание в детстве. 

Жители Якутска и Санкт-Петербурга, матросы и офицеры «Рюрика» и «Адзума», разносчики газет, ямщики, грабители, мальчишки.

 

Картина первая

Поздняя осень в старинном Якутске начала XIX века. Грязь и слякоть. Гремит гром, идет дождь, грозящийся смениться снегом. Вспышки молний высвечивают силуэты куполов Спасского монастыря и бредущего к ним человека в монашеском одеянии. Несколько старых покосившихся крестов у ограды монастыря делают атмосферу еще более мрачной.
        
Монах падает, поднимается, снова падает. Оказавшиеся рядом случайные горожане, спешащие от непогоды, то ли уже зная безнадежно опустившегося инока, то ли не желая пачкаться, торопливо проходят мимо. Лишь два подростка — мальчик и девочка — пытаются помочь ему встать. Но когда монах обращает на них свой страшный лик, испуганно его бросают и убегают. Плечи монаха сотрясаются от рыданий, он снова падает в грязь и темноту.
      
Но вот одна из вспышек молний вдруг преображает сцену, заливая ее светом и перенося несчастного в его далекое счастливое детство. Звучит песня.

Белая ночь, засветись над колымскими плёсами,
Гласом небесным пропойте канон журавли.
Вот и опять я вернусь вместе с детскими грёзами
На эту лучшую в мире частицу земли.

Вновь зачерпну синеву тёплой детской ладошкою
И, на песке оставляя босые следы,
Я зашагаю горящей на солнце дорожкою, --
Добрый и светлый, не знающий зла и беды...

          Появляется маленький Алеша и его мать, а может, только их голоса или силуэты на фоне восходящего солнца.

 

МАТЬ.
Смотри, сынок, какой рассвет сегодня,
Какой нам день чудесный послан Богом!
А ты с утра чего-то хмуришь глазки.
Или худое что-нибудь приснилось?
Ну, улыбнись, мой зайчик, мой цветочек!...

АЛЕКСЕЙ.
Ты, мамочка, ведь не отдашь меня?!

Ведь не отдашь другим?! А то я снова

во сне попал в семью совсем чужую

и жил у них… Так горько...

МАТЬ.
                                        
Милый птенчик!
Да ни за что на свете, мой хороший,
я не отдам тебя ни злым, ни добрым!
А глупым снам не верь, мой золотой!

АЛЕКСЕЙ.
И никогда меня ты не покинешь,
как тятенька?..  
Ему на небесах,
поди, без нас-то скучно?

МАТЬ.
                                       
Мой хороший,
конечно, не покину никогда!
А тятеньку взял Бог. Ему там лучше.
А у тебя есть я, мой колокольчик,
и никому тебя я не отдам.

 

АЛЕКСЕЙ.
Я так тебя люблю! Я так люблю!
Ты лучше всех! Красивей всех на свете!

МАТЬ.
И я тебя люблю, любою, мой птенчик!
Не бойся, буду я всегда с тобою,
Алешенька.  
Я… Мы с тобою вместе...

Внезапно грохочет гром, темнота заливает сцену и звучит поминальная молитва.

Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго преставившуюся рабу Твою, сестру нашу Марию и, яко, благ и человеколюбец, отпущай грехи и потребляй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная ея согрешения и невольная; избави ея вечныя муки и огня геенскаго и даруй ея причастие и наслаждения вечных Твоих благих, уготованных любящих Тя...

Всплывшее было в памяти павшего монаха самое светлое пятно раннего детства перечеркивается смертью матери. Да, его сны оказываются пророческими, он — приемыш тетки Марфы. Детство продолжается, но оно уже не согрето прежней любовью и вниманием. Алеша среди людей, но он — один. Звучит мелодия песни о детстве. Она — та же, но слова — другие.

Детство мое, озорное, таежное, дальнее,
Где ты, куда ты сквозь пальцы годов утекло?
Нет мне ответа, лишь эхо былого печальное
В памяти горькой звучит высоко и светло.

 

Даже Господь мне уже не воротит минувшего,
Эхом откликнутся только -- зови не зови --
 
Белые тени погоста в лесу утонувшего,
Белый мираж утонувшей в разлуке любви...

Грохочет гром, сверкает молния, снова высвечивая пьяного
монаха. Он приподнимается и,  
уставив невидящий взор в пространство, вдруг начинает повторять слова, произнесенные когда-то маленьким Алешей, обращаясь к единственному светлому, что осталось у него в душе.

АЛЕКСЕЙ.
Ты, мамочка, ведь не отдашь меня?!
Ведь не отдашь другим?! И никогда,
и никогда меня ты не покинешь?!
Я так тебя люблю! Я
так люблю!
Ты лучше всех! Красивей всех на свете!
Я… Мы с тобою вместе… Мама… Мама…
 

        Монах падает в темноту, не в силах разорвать ее чем-нибудь светлым.

 

Картина вторая

На дворе — конец марта, тепло и солнечно даже для далекого северного села на Колыме. Взрослые чинно идут по улицам с просветленными лицами — завтра пасха. А ребятня уже изнемогает в ожидании желанного праздника и не может удержаться от забав. Лишь Алеша по-стариковски сидит на скамеечке в грустной задумчивости. К нему подбегает Вера.

ВЕРА.
Ну, ты,
Алешка, прямо как старик!
Уселся на скамейку и вздыхаешь.
Пошли скорее, вишь,
мальчишки ждут.
Мы
в казаков-разбойников сыграть
затеялись...

АЛЕКСЕЙ.
                            
Да что-то неохота...
И грех сегодня громко гомонить,
 
в такой-то день...

ВЕРА.
                            Да мы же
потихоньку.
Пошли! Пошли!

АЛЕКСЕЙ.
                             Да не хочу я,
Вера!
Кручинится мне что-то целый
день.

ВЕРА(дергая за рукав).
Так
и разгоним мы твою кручину.
Пошли! Они все только казаками

желают быть. А мы вдвоем с тобою
разбойниками станем! Ну, вставай же!
Мы убежим, схоронимся, я знаю
такое место...

АЛЕКСЕЙ.  
                       Ну, уж коли так...

МАЛЬЧИШКИ (радостно).
Идут! Идут разбойники!.. Казаче,
вперед, имай разбойников! В погоню!

Игра быстро перерастает в шумное преследование разбойников. Более рослые и сильные «казаки» почти настигают Веру и Алешу, но вдруг он застывает на месте. Откуда-то издалека доносится колокольный звон.

АЛЕКСЕЙ.
Колокола! Вы слышите, ребята?
Колокола! Да звон какой чудесный!..

МАЛЬЧИШКИ.
Какой те звон?!

ВЕРА.
                        
Я ничего не слышу.

АЛЕКСЕЙ.
Да говорю я вам -- колокола!
И благовест уж больно величавый,
но с горечью...

 

МАЛЬЧИШКИ.

                                 Какой те благовест!
Как понял, что поймаем, -- и придумал!
Ну и разбойник!
Выдумщик! Хитрец!

 

ВЕРА.

Разбойники должны быть хитрецами.
Вперед,
Алешка!

АЛЕКСЕЙ(останавливая ее).
                            Не хитрю
я, Вера!
Звонят они...
МАЛЬЧИШКИ.

                        
Хи-и-трец!
Хоть и приемыш,  ушлый —
спасу нет!

АЛЕКСЕЙ(обращаясь к Вере).
И ты не слышишь?

ЛЕНА.
                     Ты что,  
забыл, Алешка:  
П
асха — завтра. А нынче
марта тридцать первый день,
Великая
суббота...

АЛЕКСЕЙ.
                      Но я слышу!

МАЛЬЧИШКИ (выходя из терпения).
Испортил всю игру! В сугроб его!

Пускай лежит и слушает! Вот так-то!
А ты, давай, разбойница, беги!

ВЕРА.
Но мы, но я!..

МАЛЬЧИШКИ.
                        
Беги, а то ни в жизнь
в мальчишечью игру тебя не примем!
Вперед, казаче, догоняй её!..

        Мальчишки убегают вслед за Верой. Алеша барахтается в сугробе, пытаясь подняться, и не видит, как возле него появляется старец-монах невысокого роста. Колокола продолжают звонить, но перезвон их чуть меняется.

АЛЕКСЕЙ.
Я все равно я слышу, слышу их!

ГЕРМАН(неожиданно появляясь ниоткуда).
Да, слышишь ты. И. ты не обманулся.

АЛЕКСЕЙ(удивленно).
Кто вы такой? Откуда вы явились?!

ГЕРМАН.
С небес явился как посланник Божий.
А прежде Герман был, простой монах.

АЛЕКСЕЙ(потрясенно крестясь).
С небес?! От Бога?!. Может, мне приснилось?
И этот звон далекий?..

 

ГЕРМАН.

                                              Это явь.
Сей звон достиг тебя от стен московских.
Он возвестил, что бренный мир покинул
Митрополит Московский Иннокентий.
Он был у вас епископом когда-то
Якутским и Вилюйским.

АЛЕКСЕЙ.
                                            
Знаю я.
Мне сказывала матушка. Владыку
на службе как-то видела она.

ГЕРМАН.
Наступит час — и ты его узришь.

АЛЕКСЕЙ.
Но как?!. Ведь он же...

ГЕРМАН.
                                 Да, почил он в бозе.

Но светлая душа его отныне,
в Небесном Царстве обретя обитель,

по временам сходить на землю станет,

чтоб избранных в пути их поддержать.

АЛЕКСЕЙ.

И я… в числе их?!.

ГЕРМАН.
                              Да, ты в их числе.

Иначе бы и звон ты не услышал,
и я бы не явился пред тобой.

             В этот момент мальчишки, гонясь за Верой, пробежавшей мимо, снова натыкаются на Алешу и не могут понять, с кем он разговаривает: они не видят Германа.

МАЛЬЧИШКИ.
Чего ты тут
бормочешь, недотепа!
А ну с дороги, а не то как дам!
Опять свой звон услышал?
!

АЛЕКСЕЙ.
                                            
И не то...

ГЕРМАН(останавливая его).
Не убеждай их, отрок. Бесполезно
учить глухого слушать, а слепого
узреть все краски мира... Не дано...

АЛЕКСЕЙ.
Я понял: не дано им. И не стану
я больше им об этом говорить.

МАЛЬЧИШКИ.
Чего-чего? Чего нам не дано?!
Да он же насмехается над нами!
А ну-ка, всыплем, парни, сироте
казанской! Так его, в сугроб!
Вали, вали!

 

ГЕРМАН.

                      Не наказуй их, Боже,

ибо не знают, что они творят.

А ты крепись, Алёша, чистый отрок,

сие — твой путь...

АЛЕКСЕЙ(исчезающему Герману).
                             
Постойте, погодите!
МАЛЬЧИШКИ.
 
Ага, очнулся! Быстро запищал!
В сугроб его! И снега за рубаху!
За шиворот! И
сверху, сверху больше!

ВЕРА (бросаясь на защиту).
Сейчас же перестаньте! Отпустите!

МАЛЬЧИШКИ.
А ты пошла, защитница, отсюда,
а то прибьем саму!

ВЕРА.
                     
Я взрослых кликну!

МАЛЬЧИШКИ.
Попробуй только!

ВЕРА(увидев священника).
                          
Батюшка, сюда!

МАЛЬЧИШКИ(разбегаясь).
Бежим скорее!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ(подбегая).
                            Ох, они,
злодеи!
В Великую субботу — грех такой!
Ужо, я вам, охальники, припомню
деяние сие!

ВЕРА(помогая Алеше встать, отряхивая).
                          
А ты чего?!
Чего те сдался этот звон?!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ(сокрушенно).
                                           
Весь мокрый,
застудишься! Давай быстрей на печку!
А то недолго так и захворать...

ВЕРА.
Чай дома нагорит от тетки Марфы?

АЛЕКСЕЙ.
Понятно дело... А ведь, чу, звонят...

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Какой те звон?

ВЕРА.

                        Да так, ему примстилось.
В ушах от колотушек, чай, звенит.

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Давай, давай на печь, Аника-воин...

Они уходят, поддерживая Алешу, под звон колоколов. Появляется Герман и крестит Алешу вслед.

 

 

Картина третья

Ночь. Темнота. Жестоко простудившийся после купания в снегу и заболевший Алеша мечется в бреду на кровати. У него сильный жар.

АЛЕКСЕЙ.
Огонь... Огонь… Огонь
меня съедает!
Я весь горю! Водой, водой залейте!

МАРФА(поднимаясь и подавая воду).
И впрямь огнем горит. Беда с мальчонкой.
Вот доигрался! А ведь я твердила
ему сколь раз: «Коль Бог не дал здоровья,
то береги его...» Вот, поберегся...

АЛЕКСЕЙ.
Воды, воды!..

МАРФА.
                           
Водою не зальешь
такое воспаленье. Третьи сутки
в беспамятстве уже. Как доктор баил,
коль нынче не пройдет -- сгорит мальчонка...

АЛЕКСЕЙ.
Огонь! Огонь!

МАРФА(доставая и подавая лекарство).
                          
Микстуру вот оставил.
Да порошки. А много ли с них проку!
Зазря в такую даль гоняли лошадь...
Своих забот по горло с семерыми,
а тут еще и он... Эх, кабы Марья

была б жива, глядишь, и по-другому
все б обернулось. А теперь...

АЛЕКСЕЙ.
                                                
Огонь!
Огонь в воде! Огонь в воде пылает!
Грохочет все. Мне больно, больно!
Ма-ма!
Спаси меня!.. Я вижу: ты идешь...

Алексей садится на кровати, уставившись взглядом в темноту. Тетка Марфа  крестит его и себя. Она не видит, как из темноты появляется Божья Матерь, не слышит зазвучавшего церковного песнопения в ее честь.

МАРФА.
Увидел Марью! П
окойницу увидел.
Знать за ним она пришла...

АЛЕКСЕЙ.
Скорее, мама, мама!

МАРФА.
Отходит, бедный...

АЛЕКСЕЙ
Мама, это ты?..

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.
Не мама, отрок, я, а Матерь Божья.

АЛЕКСЕЙ.
Но так на маму вы мою лицом...

 

МАРФА.
Отходит точно. Надо поскорее
Священника позвать!
(Убегает.) 

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.  
                                     Да, я похожа
на матушку твою, как и на прочих

всех матерей в сием огромном мире.

И всем вам мать я. И затем явилась

на зов я твой, чтоб исцелить тебя.

АЛЕКСЕЙ (непонимающе).
Чтоб исцелить?..

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.
                            
Меж жизнею и смертью
три дня ты был. Теперь ты исцелишься.

АЛЕКСЕЙ(крестясь и кланяясь).
Спасибо, Матерь Божия, спасибо!

БОЖЬЯ МАТЕРЬ. 
Но помни, отрок, жизнь тебе даруя,

тебе я назначаю послушанье.

АЛЕКСЕЙ.
Все сделаю, чего ты повелишь!..

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.   
Ты с сей минуты будешь отдан Богу
и помыслом, и сердцем, и делами...

Три дня, как мир покинул Иннокентий,

и часть его светильника святого

тебе передаю. Храни святыню,
дабы не гас огонь Христовой веры,

дабы любовь к Отечеству жила.

АЛЕКСЕЙ.
Исполню, Матерь Божия, исполню!

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.   
И послушание сие, Алексий,
тебе нести до возраста Христа.
А дальше, коль минуешь ты Голгофу,
 
то будешь волен волею своей.

АЛЕКСЕЙ.
Исполню, Богородица, исполню!
Тебя я вспоминать в молитвах буду
с рассвета до зари!..

БОЖЬЯ МАТЕРЬ. 
                               Столь не усердствуй.

Лучше часть стараний в учебу обрати,

взрасти свой разум.
И не забудь про добрые дела,
без них мертва молитва...

АЛЕКСЕЙ.
                                      Все исполню!

 

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.   
Три дня назад, по моему веленью,
к тебе явился Преподобный
Герман
Аляскинский — отшельник и разумник.
И
Иннокентий явится, Святитель,
как срок придет... Ты мал и неразумен,
хоть и отмечен свыше даром ты.
А посему сих пастырей духовных
тебе я назначаю. Чти их, отрок...
Прощай!
(Крестит его и исчезает)

АЛЕКСЕЙ(вслед).
                 
Я все исполню, Матерь Божья!

Потрясенный Алеша слезает с кровати, идет в красный угол, благоговейно опускается на колени и начинает читать молитву Пресвятой Богородице. В этот момент входят с улицы тетка Марфа и отец Николай.

АЛЕКСЕЙ (молясь). Вразуми и научи мя, Царице Небесная; не отступи от мене раба Твоего, Владычице, за роптание мое, но буди мне Мати и заступница. Вручаю себя милостивому покрову Твоему: приведи мя грешнаго к тихой и безмятежной жизни, да плачуся о гресех моих.. О, Владычице Царице Небесная! Ты мне упование и прибежище, покров и заступление и помощь. Царице моя преблагая и скорая заступнице!..

Тетка Марфа и отец Николай, не прерывал своего разговора, поначалу направляются к кровати и не замечают молящегося в другом углу Алеши.

 

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Да видел, сам я видел
все:
промок, озяб. Ему бы сразу
чая
с малиной. Да в тулуп…

МАРФА.
                                        Не
углядела...
Вон
сколь их у меня: поди попробуй!
Кручусь одна, как
белка в колесе.
Мужик —
в извозе...

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                    Знамо, знамо
дело…
А
жаль мальца. Уж больно был, как агнец:
учтивый, незлобливый. Во
т таких
Господь и прибирает в Царство Б
ожье…
Да
где же он?..

МАРФА(наконец-то находя взглядом Алешу).

                            Ожил! Никак ожил
мальчонка!..
(Подбегая и неверяще ощупывая.)

                       Лоб холодный!..

ОТЕЦ НИКОЛАЙ(тоже трогая Алешу).
Нету жара, и
впрямь холодный...

МАРФА(неверяще).
А ведь мать уже, покойницу, он видел...

(Трясет мальчика.)
Лешка, милай, да ты в себе?!.

 

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
В себе. В себе... Не трогай

его, ты, Марфа… Знать, Господь не взял...

МАРФА.

Да это ж чудо!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                
Чудо! Чудо!
О, Господи Всемилостивый!..

Марфа и отец Николай крестятся, потрясенно опускаются на колени рядом с Алешей и подхватывают молитву, которую он так и не прервал, весь уйдя в нее.

...Твоим пречудным заступлением да избавлюся от всякия беды и напасти, о пренепорочная и преславная Божия Мати Марие. Темже со упованием глаголю и вопию: радуйся благодатная, радуйся обрадованная; радуйся преблагословенная, Господь с Тобою!..

 

 

Картина четвертая

Сквозь завывание ветра слышится звон колокольцев — по зимней, еле приметной дороге, в сумерках идет обоз с далекой Колымы в Якутск. Ямщики понукают уставших лошадей. Наконец звучит долгожданная команда на отдых.

СТАРШИЙ ЯМЩИК. 
Стой, мужики. Пора передохнуть.
Покурим малость да поправим сбруи.

ЯМЩИКИ.

Пора... пора... Вон сколь уже прошли...
В такой-то ветер, да в такую стужу...
А до ночевки, брат, еще шага-а-ать!..

Из темноты появляются отец Николай и Алексей, порядком продрогшие и усталые. Они идут вместе с обозом в северную столицу.

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Ну как, еще живой, Аника-воин?
Не приморозил разом ничего?

АЛЕКСЕЙ(явно бодрясь).
Да не такой уж и мороз великий.
Вот, правда, ветер...

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                    
Ветер нехорош.
Как не задул бы шибче... Эх, отроче,
не лучшее ты выбрал ноне время
для дальнего пути. В такую лютость --

пешком с обозом с Колымы в Якутск.

Помилуй Боже!

АЛЕКСЕЙ.
                             
Но ведь вы решились.
ОТЕЦ НИКОЛАЙ.

Да ты же знаешь, я бы не пошел,

каб не приказ принять приход скорее

на новом месте... А тебя кто гнал?!

Сидел бы дома, а весной бы, в марте,

да по теплу, да с Марфиным Иваном

в санях...

АЛЕКСЕЙ.
                  Да сколь весны-то надо ждать!

А мне невмоготу. Глаза закрою —

и тут же вижу я себя в Якутске

семинаристом. Иль в монастыре

послушником при их библиотеке…

Там умных книг, поди, не перечесть

за век!..

СТАРШИЙ ЯМЩИК.
                    
Ну, будет, трогай, братцы!
Трогай, с Богом!

ЯМЩИКИ.

                               А ветер все сильней...

Ишь, завывает... Ну, милая, пошла!

Не дай-то Бог — в пургу попасть

в таком-то гиблом месте…

 

Обоз движется вперед, люди прячут лица от ветра, а он все
усиливается — начинается пурга, смешивая в снежном вихре небо с землей, лишая последних ориентиров. Звучит песня.

Повели меня дороги
Сквозь метели да тревоги.
Мне Господь направил ноги
Через тернии шагать.
Я на Бога не в обиде:
Если горя не увидел,
Если боли не увидел,
То и счастья не познать.

Проходит какое-то время, и люди начинают сомневаться: туда ли они движутся? Появляются тревожные ноты в их голосах. А метель все усиливается. В противоборстве со стихией начинают терять силы и ямщики, и лошади. Естественно, мальчик и пожилой священник в числе первых выбиваются из сил.

ЯМЩИКИ(кто к лошадям, кто к старшему).
Давай, Гнедой!.. Не выдай, ну, родимый!..
Егорий, слышь, а мы туда идем?
Старшой, мы ненароком не свернули?

СТАРШИЙ ЯМЩИК(неуверенно).
Да будто нет. Не раз же тут ходил.
Хотя немудрено с дороги сбиться
в такую-то пургу...

ЯМЩИКИ.
                                 
Вот я и баю:
туда ль идем?.. А мож, остановиться
да осмотреться?..

 

СТАРШИЙ ЯМЩИК.

                               И замерзнуть враз!
Стоять нельзя. Идти к селенью надо!..
Как там старик с парнишкой? Живы?

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Живы... Но ослабел мальчонка,
и на сани садить нельзя –
 
замерзнет.

СТАРШИЙ ЯМЩИК.
                      
Не сади!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ (поддерживая Алешу).
Шагай, Алёшка, уж совсем немного
осталось до селенья...

АЛЕКСЕЙ.
                                       
Не могу я...
Нет больше сил...

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                              
Шагай, шагай, родной!
Господь не выдаст.

АЛЕКСЕЙ(бессильно опускаясь).
                                    Нет, я
не могу...
Мать Божия, спаси!.. Спаси, Царица
Небесная и сохрани меня!..

 

В этот момент из белой пелены метели вдруг доносится тот
самый колокольный звон, а затем появляется Святитель Иннокентий, незримый для всех, кроме Алеши. Он берет мальчика за руку и пытается его
поднять.

ИННОКЕНТИЙ.
Вставай, вставай, Алёша!
Се – не дело, в снегу лежать...

АЛЕКСЕЙ(ещё не видя Иннокентия, отцу Николаю).
Не надо, спать хочу я. Не буди...
И колокол не надо, он мешает...

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.  
Какой те сон, скорее поднимайся,
а то замерзнешь!.. Колокол какой-то
услышал! Вьюга это!

АЛЕКСЕЙ(непонимающе).
                                     
Что?.. Зачем?..

ИННОКЕНТИЙ(поднимая Алешу).
Вставай, вставай и обоприся, отрок,
о руку о мою!

АЛЕКСЕЙ(наконец-то видя Иннокентия).
                             
Кто вы? Откуда?..

ИННОКЕНТИЙ.
С небес — тебе на помощь...  Чай, ты помнишь

явленье Богородицы, когда

лежал на смертном одре ты?..

АЛЕКСЕЙ.

                                                    Конечно!
Я помню,
помню. Вы — святой, Святитель,
Святитель Иннокентий. А при жизни —

Митрополит Московский и Апостол
Америки и...

ИННОКЕНТИЙ.
                        
Проще, проще, отрок.
Зови меня владыка Иннокентий.
И
встань со снега.

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                         
Плох совсем малец.
Сознаньем помутился. Бредит.

СТАРШИЙ ЯМЩИК.
Бредит?.. Давай его на сани.
Да укрой, чем есть. Авось дотянет
до жилухи.

АЛЕКСЕЙ(сопротивляясь).
                      
Нет-нет, я сам!
Теперь уж я пойду, когда владыка
рядом!..

СТАРШИЙ ЯМЩИК(отцу Николаю).
                     
Помутился...
Но коли сам идет — пускай идет.

Гляди за ним позорче да покрепче

держи...

 

АЛЕКСЕЙ.
               
Я сам. Я сам. Я сам!
С владыкой я...

Алексей, опираясь на Иннокентия, идет сквозь пургу и снежную метель, и шаги его из первых безвольных постепенно превращаются в твердые и целеустремленные. Звучит продолжение песни.

Мне дарована дорога
От неверия до Бога,
От порога до порога
Меж людей и между грез.
Мне даровано так много:
Боль, утрата и тревога,
И по ним – моя дорога
Через тернии до звезд.

Инокентий ненадолго останавливается, давая передохнуть мальчику, обращается к нему.

ИННОКЕНТИЙ.
Ну как, ожил чуть-чуть?..
Крепись, Алексий
!

АЛЕКСЕЙ.
Креплюсь, владыка.

ИННОКЕНТИЙ.
                                  
Это лишь начало.
Служенье Богу — труд нелегкий, отрок.
Достанет на тебя и бурь, и глада.
Я тоже хлебанул досыта лиха.
Сколь верст прошел снегами по Камчатке,

в тайге якутской замерзал в морозы.

Не раз на волосе бывал от смерти.

Но Бог спасал, пока я ни исполнил

все на земле, что Он предначертал…

АЛЕКСЕЙ(удивленно).
И вы в снега, в мороз?..

ИННОКЕНТИЙ.
                                    
А что ты думал!
Я тоже стал не вдруг Митрополитом...
А Преподобный Герман, что являлся
к тебе,— прошел когда-то с Валаама
и до самой Аляски...
В ветхой рясе, с веригами...
И в грозы, и в морозы...
Вот это испытание...
Ну, с Богом, давай вперед:
теперь у них ты главный.
Старшой уже давно с дороги сбился
и не туда ведет.

АЛЕКСЕЙ.
                                 
А что же я?
Что я смогу?!

ИННОКЕНТИЙ.
                         
Позорче
гляди туда: во-он, видишь, там огни
селения?

 

АЛЕКСЕЙ.
                   
Нет, ничего не вижу!..

ИННОКЕНТИЙ.
А ты поверь! Поверь как я тогда,
в минуты свои страшные!..

АЛЕКСЕЙ.
                                     
Какие?!

ИННОКЕНТИЙ.
Много всякого было...
Однажды мы в бурю попали.
Наш корабль среди волн
Двадцать восемь носило ночей.
Без воды и надежды
Все слабые духом упали,
Лишь Господь в моей вере
Помог не гасить мне очей.
И когда наступило
Погибели страшной мгновенье,
И бороться с бедой
Капитан не имел больше сил,
Взял я в руки штурвал
И увидел на небе знаменье.
И с молитвою страстною
Германа я попросил.
(Он тогда уже умер
И в небо поднялся достойно.)
Воскричал я ему:

«Если Господу ты угодил,
Помоги, Преподобный,

Пусть станет на море спокойно!..»
И услышал Господь.
И тотчас океан усмирил…

Как мы бросили якорь,
Я к старцу пошел на могилу,
Самый истый молебен
Ему отслужил за труды...
Только вера, Алексий,
Дает нам великую силу.
Только слово Господне
Спасает от всякой беды...

ИННОКЕНТИЙ(проводя рукой перед глазами Алеши).

А как теперь?

АЛЕКСЕЙ.
                        Увидел!
Увидал!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Чего
увидел?

АЛЕКСИЙ.
                      
Огоньки увидел.
Во-он
там горят!

СТАРШИЙ ЯМЩИК.
                              
Какие огоньки?
Небось, опять мерещится парнишке!

АЛЕКСЕЙ.
Огни домов. Не менее десятка.
Скорее к
ним!

СТАРШИЙ ЯМЩИК.
                            Да
это ж в стороне!

АЛЕКСЕЙ.
Мы не туда
идем!

СТАРШИЙ ЯМЩИК.
                               А не блажишь
ты?
Шел бы на сани да лежал себе!

А то собьешь с пути...

ЯМЩИКИ(осененные перстом Иннокентия).

А може, правда?..
В селении-то том как раз
десяток
домов. Давай-ка, повернем, старшой...

СТАРШИЙ ЯМЩИК.
Ну, коль у вас мальчишке больше веры,

ступайте как хотите! Ну потом уж

мне не пеняйте... Я-то слышал сам,

как часом раньше бормотать он начал

какой-то бред!

АЛЕКСЕЙ(отцу Николаю).
                             Да вижу, вижу я!
Они все ярче, батюшка! Хоть вы-то,
хоть вы-то разглядеть их попытайтесь!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ. 
Чего в такой метели разглядишь!

АЛЕКСЕЙ(пытаясь увлечь за собой).

Молю вас Богом! Заклинаю Богом!

Клянусь я Божьей Матерью,
что вижу!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                  Неужто озаренье снизошло?!.

И точно снизошло! Его устами
Господь глаголет!.. Слушайте парнишку,

 давай за ним!..

 

ИННОКЕНТИЙ(довольно).
                             
Поверили, Алёша.
Божья помощь и Божье слово
на земле всесильны. Ты видел сам.
Запомни этот час. А мне пора.
Прощай! Веди их с Богом!
Храни тебя Господь!

АЛЕКСЕЙ. 
                                    
И вас храни!
Спасибо вам, Владыка, за спасенье
и за науку вашу!..

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                 
Тоже вижу!
Огни, огни селения!

ЯМЩИКИ.

Огни!
Неужто добрались! Довел мальчонка!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Спаситель наш! Не зря его Господь
послал в обоз. Ну, мужики, молитесь!
Благодарите Бога и мальца!

ЯМЩИКИ.
Спаси его Господь! Спаси Господь!

 

Картина пятая

Поздняя ночь, крошечная келья семинарии. Где-то за стеной пять раз бьют часы. В тусклом свете горящей лампадки Алексей, закончив долгие и трудные занятия, читает молитву «После учения».

АЛЕКСЕЙ(устало, почти сквозь слезы). Благодарим Тебя, Создателю, яко сподобил нас еси благодати Твоея, во еже внимати учению. Благослави наших начальников, родителей и учителей, ведущих нас к познанию блага и подаждь нам силу и крепость к продолжению учения сего.

(Закончив молитву, вздыхая).
Пробило пять. А в шесть уже идти
к заутрени. Сейчас бы хоть часочек
поспать... Ан, нет, нельзя...
Нельзя — еще поклоны
не положил назначенные все...
Прости, Господь! Помилуй, милосердный,
и вразуми. Дай силу на ученье!
Ты видишь же, как тяжко мне...
Царица, Матерь Божья, так устал я!..
Нет, нет, я не ропщу! И послушанье,
что мне отец игумен возвестил,
покорнейше исполню...

Алёша становится на колени и принимается креститься и кланяться. Но после нескольких поклонов движения его начинают замедляться — сон и усталость берут свое. На очередном поклоне он утыкается лбом в пол и засыпает.
          Негромко звонит колокол, появляется Иннокентий. Он сочувствующе, по-доброму смотрит на Алешу, поднимает его, полусонного укладывает на лежанку, гладит по голове.

 

ИННОКЕНТИЙ.
Вот тут-то лучше. На полу холодном

недолго ненароком застудиться...

Да, Алексий, нелегкие науки
церковные. Как и иные тож...

АЛЕКСЕЙ(просыпаясь).
Вы?.. Снова вы, владыка Иннокентий?!

ИННОКЕНТИЙ(улыбаясь).
Да, снова я... Такой вот старче я —

премного надоедливый...

АЛЕКСЕЙ.
                                               
Владыка!
Не смейте так о вас! Вы!.. Вы спаситель!

ИННОКЕНТИЙ.
Всего лишь скромный исполнитель воли
Ея…

 

АЛЕКСЕЙ.
                   
Да каб не вы тогда в пургу!..
А как теперь уж рад я видеть вас,
когда на свете этом, кроме Бога
и Матери Небесной,— никого
нет ныне у меня. Лишь вы...

ИННОКЕНТИЙ.
Ну, будет, будет, отрок. Я с небес

все вижу: и печали, и терзанья,
и труд нелегкий твой... Крепись, Алёша!

 

АЛЕКСЕЙ(со слезами).
А я виновен, что не городской я?!
Что всем наукам искушен я мене?!

А где бы на селе я их увидел?

Кто мне бы их ко сроку преподал?

Знай, только слышу: «переросток»,

«темень»! Насмешки за спиной

не умолкают: явился, мол,
колымский Ломоносов пешком
с обозом,— да умом не тот!..

Сие погорше всех ночных учений...

ИННОКЕНТИЙ(утешая).
Крепися, Алексий! Да ведь и я

семинаристом стал, когда мне было

годов числом поболе твоего.
И ростом был немал, и зело беден.

Так что насмешек тоже чуть поболе,

чем ты, переслыхал... Но через зиму,

как стал в учебе первым, --
все притихли...Замолкнут и твои.

АЛЕКСЕЙ.
Нет, не замолкнут. Вы умным были.

Сказывал игумен, что вы «Псалтирь»

в семь лет уже читали
во храме, удивляя прихожан...

А я... я по складам едва читаю.

Да и с цифирью маюсь боле всех...

ИННОКЕНТИЙ.
Твой ум не слаб, Алёша,

он не развит ученьем регулярным.

АЛЕКСЕЙ.
Да за книжной сижу я от зари и до зари!

А вся награда -- вот! -- пятьсот поклонов

мне положил вчера отец игумен
за скудоумье да за неуспех.

ИННОКЕНТИЙ.
За скудоумье?. . Бог ему судья.
А ты не бойся их, свершай с молитвой
и кротостью. Господь великодушен,
он видит всё. Проси — и он подаст.

АЛЕКСЕЙ.
Не выйдет ничего. Я не смогу.
Мне даже с Божьей помощью во веки

не стать другим, ученым. Сколь уж раз

хотел я бросить всё и с ямщиками
уйти домой...

ИННОКЕНТИЙ.
                        
Твой дом теперь вот тут,
в обители.

АЛЕКСЕЙ.
                       
Да кабы не обет,
кабы не слово Матери Небесной,
то я бы... я бы...

ИННОКЕНТИЙ.
                           Только тяжкий труд

с молитвой чудеса свершают, отрок!

Запомни это... А еще узнай,
что Преподобный Сергий Радонежский,

всея Руси великий чудотворец,
был от рожденья кроток и набожен,

но грамоты никак не разумел.
Читал уж младший брат, а он не мог.

Лишь по ночам над азбукою плакал.

И как ни бился с ней — не шли дела.

Но в летний день один он на лугу

вдруг встретил чернеца. Тот умилился

на божье чадо. А узрев печаль,
за отрока вознес свою молитву
и просвещенья свыше попросил.
А после было чудо: Сергий в храме

раскрыл «Псалтирь» и начал так читать,

что редкий взрослый мог за ним угнаться.

А старец тот исчез, как не бывал...

Теперь-то мне известно: это ангел

с небес спустился Сергию помочь...

Молись, Алексий!
Верь в себя, Алексий!
А я свои молитвы уж вознес.

АЛЕКСЕЙ.
Вы за меня?.. Вы за меня молили?!
Владыка, милый, добрый, если б я
хоть чем-то мог вернуть вам долг великий!
Я все за вас отдам!

ИННОКЕНТИЙ.
                                 Отдай не мне,

а Богу, Вере. Помни, милый отрок,
путь в Царствие небесное — нелегок,
и узок он, тернист. Никто еще
не восходил туда легко и просто...
Терпи, но знай, что скоро будешь ты
в учебе первым.

АЛЕКСЕЙ.
                          
Я — в учебе первым?..

ИННОКЕНТИЙ.
Да, будешь первым ты, Я вижу день

успеха твоего...

АЛЕКСЕЙ.
                             
Владыка, отче,
я столь счастливым не был никогда!

ИННОКЕНТИЙ.
Еще один совет: не затворяйся.

Духовный пастырь должен видать жизнь

и знать ее. По воле Божьей он

порою подвизается, кем надо:
строителем, ученым, мореходом,

учителем…

АЛЕКСЕЙ.
                    
Тут сказывали мне,
что вы таким и были. Что за это

на острове далеком Уналашка
язычники вас приняли душой...

 

ИННОКЕНТИЙ. 
Первый храм свой, Алёша, 
На острове сим в океане
Я воздвиг самочинно
Немногим постарше, чем ты.
Сам иконы писал,
Поднимаясь в заутренней рани.
Сам ковал по ночам
Купалов незлатые кресты.
Увидавши труды,
Потянулись ко мне иноверцы,
Стали пробовать робко
Держать то топор, то тесло.
И сама, исподволь
Вера Божья входила им в сердце,
Научая их руки
И души взращая зело…
Так что вера, Алексий,
С трудами по свету шагает,
И любая молитва
Без них и мертва, и пуста.
Ведь не зря наша братия
Много веков прорекает:
Послушанье для инока —
Паче молитв и поста…

 

Часы бьют шесть, напоминая, что пора на службу. Иннокентий прощается с Алексеем — радостным и задумчивым одновременно.

ИННОКЕНТИЙ.
Прощай же, с Богом! К утрени пора.

 

АЛЕКСЕЙ.
Прощайте, отче! Постараюсь я
похожим быть на вас. И всё усердье
к учёбе приложу. Спаси вас Бог
за вашу доброту и за науку.
Спасибо, Матерь Божия!..

Алексей опускается на колени, крестится, кланяется. Появившаяся где-то наверху Божья Матерь осеняет его крестным знаменем. Звучит церковное пение заутрени.

 

Картина шестая

Осень, праздник Покрова. С неба сыплет белый снежок. В городском парке Якутска -- народное гуляние. Веселый смех, звон колокольчиков и топот копыт нарядных троек, выкрики лоточников:
«Покров отмечай, на блины налегай!»
«Пироги с мясом запивай квасом!»
«Покрой землю снежком, молодицу — платком!»
«Не зевай, налетай, до краев наливай!»
           
Среди всего этого шума, гама и веселья идет семинарист Алексей, стараясь держаться соответственно будущему сану. Звучит песня «Москва златоглавая».

Конфетки-бараночки,
Словно лебеди, саночки.
Эх вы, кони залетныя,
Слышна песнь с облучка.
Гимназистки румяные,
От мороза чуть пьяные
Грациозно сбивают
Рыхлый снег с каблучка.

Со смехом вылетает стайка девчонок-гимназисток, они  весело приплясывают под музыку, ловят снежинки. Среди них — Вера.

ВЕРА.
Про нас, девчонки! Это же про нас!
Какой весёлый день у нас сегодня!

ЛЕНА.
Вот только на глаза бы классной даме
нам не попасть!

ЯНА.
                           
Откуда ей здесь быть!
Такой сухарь она!

ВЕРА(передразнивая классную даму).

                                 «Ведите чинно
себя, как подобает гимназисткам.
Запомните, что скромность и учтивость

всего превыше!..»

ЛЕНА.
                        
Верка, ты — артистка!
Ну, копия!

ЯНА.
                  
Давайте — на качели!

ЛЕНА.

Потом — на танцы!

ВЕРА.

                                  А потом!.. Потом…  
(Неожиданно видит Алексея).
Никак, Алёшка наш?!. Алёшка!

АЛЕКСЕЙ.
Вера!.. Откуда ты в Якутске?

ВЕРА(смеясь).
Как и ты, решила стать ученой.
Гимназисткой.

И тятенька привез меня сюда.
Уж месяц в пансионе... Как я рада,

что встретила тебя!

АЛЕКСЕЙ. 
                                  И я так
рад!
Ведь никого не видел я три года
из мест родимых. Как же там
они?

ВЕРА.
Живут себе тихонько деревенски.
Не то что город ваш...

АЛЕКСЕЙ. 
                                  А тетка
Марфа,
она  
жива-здорова?

ВЕРА.
                                  
Да!.. Поклон
тебе она и дядька передали.
И
ребятишки их. И все, все, все!
Пока там был, чай помнишь, как
дразнили,
а вот уехал -- стали
вспоминать...
И мне, признаться, было грустновато.

АЛЕКСЕЙ. 
Неужто вспоминала?

ВЕРА.
                                      
Каждый день.
Ведь ты же для меня, Алеша, был
и другом, и подружкой. Даже в куклы

играли вместе. Помнишь?

 

АЛЕКСЕЙ. 
                                             
Ты меня
так не конфузь, про куклы-то. Подружки,

небось, смеяться станут… А сама

 не помнишь, как в разбойники играла,

в мальчишьи игры?!.

ЛЕНА(весело).
                                       
Это же давно,
Алеша, было. Нынче Вера наша
уж в куклы не играет.

АЛЕКСЕЙ. 
                                     
А ты помнишь
Покров у нас в деревне. Бабку Феклу
и пироги ее…

ЯНА(нетерпеливо пританцовывая).
                          
Конечно, помнит,
Алешенька, но после Вера вам
расскажет, а не то мы тут озябнем!

АЛЕКСЕЙ.
И, правда, извините. Обмер я:
такая встреча. Часто средь учений
я вспоминал...

ЯНА.
               
Давайте на качели!

ВЕРА.
И впрямь, Алеша, ведь сегодня
пра…

 

ЛЕНА.
          
Уроков нет! Чудесная погода!

АЛЕКСЕЙ.
Но я… Так неожиданно мне все...

ВЕРА(дергая его за рукав).
Пойдем-пойдем! А как-нибудь за чаем

у тетушки поведаю про всех.
Она живет на улице Гостиной,

дом восемь. Я у них по воскресеньям

бываю. Ты к обеду приходи.

АЛЕКСЕЙ.
Спасибо, Вера, буду непременно.

ВЕРА.
Теперь пошли кататься! Что же ты?!

ЛЕНА.
Ну, мы бежим!

ЯНА.
Давайте догоняйте!

ЛЕНА(уже на ходу, смеясь).
Покров весело проведешь,
дружка милого найдешь!

АЛЕКСЕЙ(смущенно).
Я рад
так Вера... Только уж давно
я не качался…

 

ВЕРА(иронично).
                      
Сан не позволяет?

АЛЕКСЕЙ.
Не то чтоб сан... Пока послушник я,

мне можно, но потом...

ВЕРА.
                                 
А уж о танцах
и вовсе нету речи?..

АЛЕКСЕЙ.  
                                Да, мне там

нельзя бывать...

ВЕРА.
                     
Ну, поступай, как знаешь.

АЛЕКСЕЙ.
А ты такая стала... гимназистка...
Совсем как городская… Я тебя
ведь тоже вспоминал...

ЛЕНА(издалека).
                              
Ну, где ты, Вера?!
Отстанешь!

ВЕРА.

                        Извини, я побежала.
Ну, а у тетки жду! Будь непременно!

 

АЛЕКСЕЙ.  
Я буду, Вера, буду!

ВЕРА.
                                  
Де-воч-ки!
Уже бегу, постойте!.

Вера убегает следом за подружками, а Алексей долго и нежно провожает ее взглядом. Потом медленно поворачивается и со счастливой улыбкой на лице шагает в свою келью по праздничному городу. Начинает звучать песня, из которой становится ясно, что с ним произошло.

Она не назначает час,
Она не спрашивает нас
И извинений никогда она не просит.
Ей не нужны совсем слова,
Она во всем всегда права,
Хоть не всегда она лишь счастье нам приносит.

Ей достает порой минут.
Пред ней бессилен высший суд.
Не разбирает возрастов она и званий.
Из-за нее на всё идут,
Её с волненьем тайным ждут,
Но не всегда в ней больше счастья, чем страданий.

Войдя в келью, уже скрытый от посторонних глаз, Алексей не выдерживает избытка чувств и начинает танцевать под продолжающую звучать музыку с воображаемой Верой. Но после очередного па, не слыша звона далекого колокола, он вдруг натыкается на внезапно появившегося Германа. Алексей смущенно застывает, застигнутый за предосудительным занятием.

АЛЕКСЕЙ.  
Вы... Преподобный… Я не ожидал…

ГЕРМАН.  
Но ты же знаешь, что за стенкой кельи
не виден только людям ты, но Богу
и нам, его прислужникам...

АЛЕКСЕЙ.
                                             
Все зримо...
Простите, Преподобный, этот вид
и танец мой греховный!.. Как затменье
нашло, не удержался... Боже мой!
(Падает на колени, крестится).
Прости меня, Господь Великодушный!
Простите, Преподобный!

ГЕРМАН.

                                             Кто таков
я, чтоб прощать. Сего я не достоин.

Один Господь прощает, грешных, нас.

И ты прости меня, что так нежданно

явился я в сей неурочный час…

АЛЕКСЕЙ.
Я рад вам, Преподобный! И
готов
из ваших уст принять хулу любую
за сей невольный грех. И наказанье

готов принять тотчас!

ГЕРМАН.
                                     
Не судией
к тебе я, Алекси
й, теперь явился,
а старшим другом. И не в танце суть,
а в сердце и душе. Ты, брат, влюбился...

АЛЕКСЕЙ.  
Влюбился?!. Я?!. Того не может быть!
Я просто рад был встрече со знакомой!
Уж столько лет из нашего села
не видел никого, а тут вдруг... Вера...
Я вспомнил детство, матушку, друзей...
Как мы играли
с Верой…
Как с ней вместе...

ГЕРМАН(подхватывая).
                                …мы будем и теперь...

АЛЕКСЕЙ(после паузы).
Да... Грешен, каюсь... Прости, Господь,
ничтожного раба. Простите, Преподобный!

ГЕРМАН.
Бог простит!.. Любовь — не грех.
Особенно в миру. И освященная
венцом церковным... Только
для нас ли, брат, она?..
Эх, отрок, отрок...
И
я когда-то тоже был влюблен...

АЛЕКСЕЙ.  
Неужто, вы?!. Аскет, пустынник вечный –
влюблены?!.
ГЕРМАН.
                  
Мне минуло шестнадцать,
когда однажды я ее увидел
на Пасху в храме... Тоже думал я,
что радуюсь Христову Воскресенью.
Но быстро понял всё. А я ведь, отрок,
уж в десять лет тому ушел в обитель
и был набожен очень и смирён...
А тут, беря Священное Писанье,
все время открывал в едином месте --
 
на «Песни песней» и за Соломоном
шептал в ночи:

«О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна!

глаза твои голубиные под кудрями твоими; волоса

твои, как стадо коз, сходящих с горы Галаадской;

Как лента алая губы твои, и уста твои любезны;
как половинки гранатового яблока -- ланиты твои

под кудрями твоими;
Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна
нет на тебе.
Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста;
пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих,

одним ожерельем на шее твоей...»

АЛЕКСЕЙ.  
И что же, Преподобный?

ГЕРМАН.
                                           
Я тогда
постриг еще не принял. Мог бы стать
священником  
обычным и жениться.
Но понял я: любовь нельзя делить --
 
жене и Богу — на две половины.
Я выбрал Бога. И в шестнадцать лет
ушел на Валаам с уставом строгим,
одел вериги и постом, молитвой
помалу искушенье одолел.

АЛЕКСЕЙ.  
А что она?

ГЕРМАН.
                     
Неведомо мне, чадо.
Наверное, нашла мирское счастье.

Она ж не знала о моей любови
и не узнала...Господи, прости!..
И ты не искушай судьбу, Алексий.
Ты скоро семинарию закончишь
и будешь волен выбирать стезю.
Не мудрено в священниках остаться,

но паче в Академии Духовной
учение продлить — умножить разум
и душу просветлить... А ты же знаешь,
женатому туда заказан путь...

АЛЕКСЕЙ.  
Да, Преподобный, знаю. И давно я

уже мечтал туда попасть, коль скоро

благословенье нашего владыки
я удостоюсь… Я б хотел в Казань...

ГЕРМАН.
Я там бывал. Достойная обитель

Казанская... Но всеми движет Бог.

Так обратись к нему с молитвой жаркой,

чтобы стопы твои Господь направил,

чтоб путь определил.

АЛЕКСЕЙ.  
                                А как же с нею?..
Ведь я же обещал ей в воскресенье
быть на обеде... И за столько лет
я никого из мест родных не видел,
а так услышать хочется о них...

 

ГЕРМАН.  
Все от тебя зависит: коли силы
тебе достанет сдерживать себя, --
ходи, беседуй… Ну, а коли нет,
то лучше, отрок, затвориться в келье
и жаркою молитвою своею,
постом и послушаньем искушенье
в себе преодолеть... Еще никто
от этого не умер, Алекси
й.
Ну, милый мой,  прощай!

Храни тебя Господь!

АЛЕКСЕЙ.

Храни и вас! Прощайте! Я исполню...  

(Оставшись один).
Единый раз схожу, но уж потом…

(Опускаясь на колени).

Небесная Царица, подскажи!..

(Шепчет молитву). Подаждь, Госпоже, мир и здравие рабом Твоим, всем православным христианом, и просвети ум и очи сердечнии, еже ко спасению; и спадоби ны, грешныя рабы Твоя, Царствия Сына Твоего, Христа Бога нашего...

 

 Картина седьмая 

Дом Вериной тёти в Якутске. Посредине комнаты — стол, на нём –  самовар, чашки, какие-то закуски, пироги, сладости. Возле стола хлопочет Вера, ей помогают Лена и Яна. Чуть в сторонке прохаживается с каким-то журналом в руках Андрей — утонченный и несколько обостренно на все реагирующий молодой человек. Раздается стук в дверь, и с улицы входит Алексей, присыпанный февральским снежком. Он явно не ожидал встретить здесь целую молодежную компанию, и поэтому на лице его читается замешательство.

ВЕРА.
Ну, наконец-то, вот и именинник
пожаловал!

ЛЕНА.

                      С днем ангела, Алёша!

АЛЕКСЕЙ(смущенно).
Спасибо!.. Добрый день! Не думал я,
что вы об этом вспомните. Я только
надеялся о наших деревенских
немного разузнать...

ВЕРА.
                                    
А мы вот так
с девчатами решили. Кто же вспомнит
про именины, если не друзья!
Быстрее раздевайся и за стол.
Уж всё готово. А о деревенских
еще успеем мы поговорить...

(С некоторой обидой).
К тому ж, признайся, что они тебе
не больно любопытны... А иначе
давно бы появился ты у нас.
И
нынче, кабы не мое письмо,
признайся, не явился бы, затворник?

АЛЕКСЕЙ(смущенно).
Я… извини… учеба и дела...

экзамены,..

ВЕРА(уже шутливо).
                        
Эх, каб не именины,
устроила бы выговор тебе!..
А в именины — грех!.. Давай теперь

знакомиться.
(Напоминает).
                
Ну, Леночку и Яну
ты знаешь.
(Представляя Андрея).
                    
А вот это — Ленин брат,
Андрей. Он тоже учится — в Реальном.
Прошу любить и жаловать!
(Представляя Алексея)./
                                               
Алёша,
семинарист и славный человек,
мой друг по детским играм.
(Приглашая всех).
А теперь уж, пожалуйте за стол!

Чай, пироги, варенье... Я сегодня

осталась за хозяйку. Тетя Люба
уехала к подруге… Всё сама...
Коль что не так...

АНДРЕЙ.
                          
Да все прекрасно, Вера!
Какие пироги!

ЯНА.
                      
Ты — молодец!

АЛЕКСЕЙ.
Уже сто лет не пробовал такого,
как из дому уехал.

ВЕРА.

                                 Вот и ешь,
Алеша, на здоровье! Для тебя
старалась больше всех.
Ты — именинник!

АЛЕКСЕЙ(шутливо).
                       
Не слишком много чести?

ВЕРА(в тон ему).
Ничего. Я думаю, что ты не возгордишься.

АЛЕКСЕЙ(шутливо).
Гордыня — тяжкий грех. Спаси, Господь!

 

ЛЕНА(Алексею).
Насчет грехов... У вас там с
этим строго?
Не скучно, Лёша, вам в монастыре?..
Такому молодому?.. Ну, признайтесь...

АЛЕКСЕЙ.
По мне — нисколь. Труды, молитвы, чтенье —

для скуки нету времени.

ЯНА.
                                         
А вам
ни разу не хотелось все нарушить:
созорничать, попеть, потанцевать?!.

АЛЕКСЕЙ(смущенно глянув на Веру).
Хотелось,
грешен…

ВЕРА(лукаво).
                              
Уж не в тот ли раз,
когда потанцевать я приглашала?

АЛЕКСЕЙ(поперхнувшись).
Ну, Вера...

АНДРЕЙ(иронично-ревниво).
                    Я-то думал, лишь
меня
увлечь невольно могут гимназистки.

Выходит, что общенье кое с кем
опасно и послушникам…

ЛЕНА.
                                         Андрюша,

зачем же так шутить!..  А то решит
Алёша, что ты вовсе не воспитан.

АНДРЕЙ(с вызовом).
А я и есть такой!

ЯНА(Алексею, влюблено глянув на Андрея).

                                    Не верь ему.
Он добрый. Он талантливый. Он...

ВЕРА(меняя тему).
                                                       
Может,
Алеша рассказал бы лучше нам,
в чью честь его назвали. Кто таков

Святитель Алексий?

АЛЕКСЕЙ. 
                                 
Митрополит
Московский.

АНДРЕЙ.
                        Чем же он

прославился?

АЛЕКСЕЙ. 
                       
Он жил во время ига
и Русь не раз спасал от черных бед,

не дав пустить ее в разор ордынцам.

АНДРЕЙ.
Каким же это образом?

 

АЛЕКСЕЙ.
                                       Молитвой.

АНДРЕЙ(многозначительно).
Понятно дело...

ЛЕНА(Андрею).
                           
Ты опять свое...

АЛЕКСЕЙ(понимая иронию).
Тому есть подтвержденье летописцев.

Молитвой исцелил тот Алексий 
жену больную хана. И в награду

он на Москву остановил поход.

АНДРЕЙ.
Я предпочел бы как-то по-другому
его остановить. Как, скажем, Дмитрий
Донской остановил на Куликовом...

АЛЕКСЕЙ.
А Дмитрия тот самый Алексий

с восьми годов воспитывал…

ВЕРА.
                                            Достойно

ответил  Леша! Браво!

АНДРЕЙ.
Коли так... Нельзя ль еще чайку?

ВЕРА.
Пожалуйста! Девчата, угощайтесь!

Чего притихли!

ЛЕНА.
                            
Слушаем.

ЯНА.

А мне б
хотелось очень, чтобы
нам Андрюша
сегодня почитал
своих стихов…

АЛЕКСЕЙ.  
Так вы поэт?

АНДРЕЙ(поднимаясь из-за стола).
                      
Ну, это слишком громко...
Немного сочиняю для
себя...

ЯНА.

Пожалуйста, Андрюша!

ЛЕНА.
Если можно, то про любовь.

ЯНА.
Конечно, про любовь!

АНДРЕЙ(глядя на Веру).
                                
Про женщину...
Про то, что для поэтов она являла
множество веков.
итает стихотворение).

 

Мы ее безо лжи
Божеством называли.
Мы ее возносили
На все пьедесталы Земли.
Мы ее по ночам
При свече рисовали
И венки из сонетов
К ногам ее робко несли.

Мы сгорали в кострах,
Мы со шпагой в руках умирали,
Уходили в поход,
Горделивой богине назло.
Но с листков и полотен
Небесные лики сияли,
И бессильное время
Клонило пред нею чело.

И она оставалась
Такой же прекрасной и юной,
И светилась сквозь годы
С холстов и горячих страниц,
Чтобы вдруг, через вечность,
Холодною ночью безлунной
Кто-то рухнул с мольбою
Пред ней
                
в исступлении
                                         
ниц...

ВЕРА.
Красиво...

 

ЯНА.
                 
Как красиво!.. Вот бы мне
такие сочинил бы кто-то строчки...

АНДРЕЙ.
И сочинят еще — все впереди.

 

 

АЛЕКСЕЙ(хоть внутренне и ревнуя к Вере).

А вы поэт действительный.

ВЕРА(почувствовав это).
                                             
Алешка!
Забыла я. Ведь я же для тебя
подарок приготовила. Иконку
Иверской Божьей Матери. Её
сегодня праздник, как и твой,
день обретенья.
(Достает и вешает ему на шею
маленькую ладанку-иконку).

АЛЕКСЕЙ.
                          Верочка, спасибо!
..
Я не расстанусь с ней...

ВЕРА.
             Ты, верно, знаешь,

что двести лет проплавала Она,
скрываясь где-то в безднах океана

от всех иконоборцев. Но однажды...

АЛЕКСЕЙ(подхватывая).

Вдруг приплыла в Афонский монастырь.
И
столп огня с нее поднялся в небо...
И
после было множество чудес...

АНДРЕЙ(иронично).
Опять о чудесах.
(Берет журнал, трясет им).
                             
Что ни откроешь,
везде одно и то же. Чу-де-са!..

Пророки, ясновидцы... И все в голос

кричат о том, что век идет к концу

и надо ждать России катаклизмов...

Какие катаклизмы, господа?..
Какой Апокалипсис в наше время?!

В век пара, электричества, авто?..

ВЕРА.
А мне порою боязно, Андрюша...
Как будто что-то
в воздухе висит
и копится, тяжелое...

ЯНА.
                                     
Мне тоже…

АЛЕКСЕЙ(Андрею).
Что там ни говорите, каждый век

итог подводит свой. И, кроме Бога,

никто не знает, что он явит нам...

 

АНДРЕЙ.

И всякий раз народ пугают этим,

да вот не происходит ничего!

АЛЕКСЕЙ.
Но где-то среди нас растет Антихрист...

ВЕРА.
Ну что мы всё о грустном. Мы теперь

пришли на именины. А хотите,
я песню имениннику спою? Из наших,

деревенских, про Алешу?!

ЛЕНА, ЯНА.
Хотим, хотим! Конечно, Вера, спой!

ВЕРА(Поёт, лукаво поглядывая на Алексея).

Мой Алёшенька, мой Алёшенька,
Мой Алёшенька-Алексей,
Мой хорошенький, мой хорошенький
Позабыл про меня совсем.

Чтобы люди не звали брошенной,
Что растаяла боль в груди,
Мой Алёшенька, мой Алешёнька,
За околицу ты
приди.

Пусть ударит зима порошами,
Пусть засыплет деревню снег,
Мой Алёшенька, мой
Алешёнька,
Ты как солнышко будешь мне!..

 

АНДРЕЙ(сдержанно хлопая).
Ну, прямо объяснение в любви…

ЛЕНА(шутливо).
А что, ревнуешь, братик? Не волнуйся!

Алёша – только божий человек...
( Уже серьезно).
Алексий- Алексий… А ваше имя

что означает?

АЛЕКСЕЙ.  
                      Означает что?
Защитник...

ЯНА.
                  
Защитник? Странно…
Александр, Андрей — они звучат,
как должно быть героям...

АЛЕКСЕЙ.
                                          Алексий,

скорей, защитник...

АНДРЕЙ(иронично).
                                   Божий!

 

АЛЕКСЕЙ.  
Точно так, но только без иронии. Когда-то

так звали в Риме нищего. Приплыв
из дальних странствий, позабытый всеми,

он поселился во дворе отца, не узнанный
не им и не женою, не матерью...

И наблюдая их, их слезы зря,
так он и не открылся до кончины...

АНДРЕЙ.

А почему? В чем подвиг? Лично я
не
счел бы им подобную жестокость!

АЛЕКСЕЙ.  
Зачем вы так. Ведь он МОЛИЛ за всех.
И за жену свою.

АНДРЕЙ.
                          А может,
лучше
взамен молитв отдать бы ей любовь?!
Счастливой сделать?!

ЛЕНА(останавливая).
                             
Ну, опять, Андрюша,
опять
ты споришь!

АНДРЕЙ.
                                  
Да не спорю я,
а утверждаю: глупость
вот такое
в ранг святости возвесть!

АЛЕКСЕЙ. 
                                          
А я...

АНДРЕЙ.
Что, вы?!. Чему вас учат, то и
говорите!
Дурманом поят вас,
а вы потом
другим его несете с умным видом!

 

ВЕРА.
Андрей, не надо!

АЛЕКСЕЙ(обиженно хватая одежду).

                              Извините, мне
уже пора домой.

ВЕРА(останавливая).
                             
Алеша, что ты!
Алешенька, останься!

АЛЕКСЕЙ  (выскакивая на улицу).

                                      Не могу!

ВЕРА(выскакивая за ним).
Алеша, Леша...

АЛЕКСЕЙ.
                          Да, заставил он

страдать себя, жену, отца. Но после,

когда он умер, на седьмой же день

вдруг тело разом обратилось в мощи

и проступило на мощах миро,
которым исцелились все больные

и страждущие Рима... Вот цена

молитвенному подвигу... Он, Вера,

себя убил, чтоб тысячам помочь...

ВЕРА.
Алешенька, прости, не огорчайся.
Я поняла… Ты... Ты... Ты лучше всех!

(Неожиданно целует его и убегает).

АЛЕКСЕЙ  (вслед уже исчезнувшей Вере).
Ты тоже лучше всех на свете, Вера...

Возвратившись в келью, Алексей неслышно шепчет молитвы. За окном кельи то темнеет, то светлеет. Время от времени Алексей порывается то выйти, то написать Вере письмо, но потом возвращается к молитве, лишь оторвав очередной листок календаря.           Музыкальная тема любви продолжает звучать, но перебивается церковным покаянным пением,  рефреном «Господи, помилуй!»
          
Одновременно где-то по Якутску бродит грустно-влюбленная Вера, отмахиваясь от расспросов подружек и их попыток развеселить ее.
          Листки календаря начинают падать и с неба, постепенно угасая в сумерках. Уже в темноте раздается звон дорожного колокольчика, топот копыт, крик ямщика: «Ну, с Богом, родимые! Ох, и да-а-лече до Казани-то будет, господин хороший!..» Звучит музыкальная тема «Повели меня дороги...»

 

Картина восьмая 

Стук колес, гудок паровоза — на перрон летнего вокзала Санкт-Петербурга прибывает поезд из Казани. Из него в мундире и фуражке студента Казанской духовной академии выходит Алексей. В руке у него небольшой саквояж, под мышкой -- объемистая папка с рукописями. Алексей останавливается, кого-то поджидая. Взгляд его счастливо скользит по золоченным куполам и шпилям впервые увиденной столицы. В тон настроению звучит песня.

К куполам твоих храмов
Взлетает душа моя птицею,
С благовестом проспектов
Согласно звучит она в лад.
Нет, не зря я тебя
Называю с восторгом столицею,
Петербург—Петроград,
Петербург—Петроград,
Петербург—Петроград!

Алексей посматривает на часы. А вот и та, кого он поджидал — по улице, немного опаздывал, спешит Вера. Она в шляпке и платье воспитанниц Смольного института благородных девиц.
Вера и Алексей бросаются в объятия друг другу, но чисто по-дружески.

ВЕРА.
Алешка, милый, я так рада, рада!
Прости, что опоздала, но лишь утром
мне телеграмму принесли.

АЛЕКСЕЙ.
                                            
Да что ты!
Какие извинения! Я сам

виновен в том, что поздно так отправил,

но я не знал и даже не гадал,
что окажусь в столице.

ВЕРА.
                                        
Полно, полно!
Мы встретились – и главное! А-лёш-ка!..

АЛЕКСЕЙ. 
И я так рад увидеться с тобой!

ВЕРА(рассматривая его, весело).
А ты так изменился, возмужал.
Мундир, фуражка – прямо академик!
Подмышкою – труды...

АЛЕКСЕЙ. 
                                       
Да будет уж
смеяться над студентом. Переводы

привез я для издания в Синод –

«Псалтирь» и «Катехизис» на якутском.

ВЕРА.
Стараешься для наших земляков.

АЛЕКСЕЙ.  
По мере скромных сил...
Вот и приехал... А ты…
Ты прямо дама….  
Повзрослела.

ВЕРА.
А может, постарела?

 

АЛЕКСЕЙ.  
Что ты, что ты! Похорошела!
Как ты
здесь живешь?

ВЕРА(весело).
                         
По-старому.
Учусь в своем же Смольном
и скоро буду благородной
дамой
по всем статьям — пою, играю Баха,

французский и английский изучаю...

А впрочем, пустяки такого рода
неинтересны, может быть, тебе...

АЛЕКСЕЙ. 
Напротив, даже очень! Я ведь тоже

учу английский и интересуюсь
литературой, музыкой, искусством —

чего не возбраняет нам Господь.

ВЕРА.
Так почему ты не писал
об этом?
Черкнешь две строчки: жив-здоров –

и все. А я скучала. Мы ж с тобой три года

не виделись!..

 

АЛЕКСЕЙ.
                     Прости, прости меня...

Но все дела – то службы, то учеба...

А теперь вот — добавились еще

и переводы духовных книг.

Ночами не до сна.

Но за Казань благодарю я Бога.
Представь, что лучший русский богослов

стоит за нашей кафедрой — профессор

Несмелов! Он теперь открыл для нас

кружок религиозно-философский.  
Такой же есть и в Питере. О нем

ты не слыхала?..  Николай Бердяев?

Сергей Булгаков? Эти имена
ты не встречала?

ВЕРА(отшучиваясь).
                              Институт, увы,

наш так далек от всяких философий

и на занятиях, и после них.
Скажи, зачем хорошеньким головкам

задумываться Мировой душою,
вселенской метафизикой, когда
у них совсем обратная задача?!

АЛЕКСЕЙ(тоже полушутливо).
Но, вижу я, Владимир Соловьев
и им не чужд.

ВЕРА.
            
Совсем чуть-чуть. Мы нынче
другим кумиром все покорены.
Блок. Александр. Не доводилось слышать?

АЛЕКСЕЙ. 
Блок?.. Не слыхал. А кто он?

 

ВЕРА.                                     Он поэт.
Хотя в одних лишь «Северных цветах»

печатался пока. Но так талантлив,

как будто взял и в душу заглянул.
(Читает).

Я, изнуренный и премудрый,
Восстав от тягостного сна,
Перед Тобою, Златокудрой,
Склоняю долу знамена.

Конец всеведущей гордыне…
Прошедший сумрак разлюбя,
Навеки преданный Святыне,
Во всем послушаюсь Тебя.

Зима пройдет — в певучей вьюге
Уже звенит издалека.
Сомкнулись царственные дуги,
Душа блаженна, Ты близка…
 

АЛЕКСЕЙ.  
Неплохо. Ну, а как там НАШ поэт?

ВЕРА.
Андрей? Он самым модным стал в Якутске.

Печатался и здесь. Но, как и ты,

не хочет знаться с глупой институткой...

Черкнет два раза в год чего-нибудь

и снова замолчит...

 

АЛЕКСЕЙ(отшучиваясь). 
                                  
Прости, теперь я
уже исправлюсь. Обещаю я
быть впредь, как летописец, многословен.

ВЕРА (весело).
Ну, будет, верю, верю! Так и быть,
я все прощаю вам, святой отец,
по случаю счастливой встречи. Но
теперь же вы отправитесь со мною
гулять. Я гостю показать должна
Исакий, Лавру, пушкинскую Мойку…

АЛЕКСЕЙ.
Охотно подчиняюсь. Только лишь
оставить нужно рукопись в Синоде
и вещи — в семинарии...

Вера ведет Алексея по Петербургу, рассказывая на ходу о достопримечательностях. Где-то по пути они оставляют его вещи и рукопись. Одна достопримечательность сменяет другую, звучит продолжение песни о столице.

Как российскому сердцу
Счастливо и гулко не биться тут,
Под сиянием шпилей,
В притворах золоченных врат!
Православной Руси
Августейшая наша столица ты,
Петербург—Петроград,
Петербург— Петроград,
Петербург—Петроград!

Незаметно летит время, вот уже и наступает вечер, переходящий в белую ночь. Полные впечатлений, но уставшие, они подходят к Смольному, к пансиону, где живет Вера.

ВЕРА.
Вот я и дома… Ноги не
идут,
присядем на минутку на скамейку.

АЛЕКСЕЙ. 
Немудрено устать, почти весь город
из-за меня сегодня обошла.
Уж и не знаю, как благодарить
и сколько раз сказать тебе спасибо!

Начинает негромко звучать музыкальная тема любви, возвращая их в прошлое.

ВЕРА(улыбаясь).
Один, но с чувством. Я с тобой, Алеша,
вот так бы пробродила до утра...

АЛЕКСЕЙ(пытаясь быть нейтральным).
Да, вечер здесь почти как наш,
колымский...

ВЕРА.
                  
И ночи тоже белые. Я часто
гляжу в окно и детство вспоминаю.
И нас с тобою. А как грустно мне,
Под вечер, с головою обнаженной
Иду я в лес -- мой православный храм.
Пылает август, осенью зажженный,
Открытый настежь молодым ветрам.

И знаю я, опять навеет ветром
Слова, что город позабыл давно.
И обнаженный разум вспыхнет светом
Щемящей боли из далеких снов.
Зачем, откуда эти боль и ревность?
О чем грустим в березовом раю?
Да просто — все мы родом из деревни,
А город — только временный приют.
Мы на его брусчатке словно гости.
Следы на камне — призрачная тень.
Вдали от площадей лежат погосты,
Среди берез, у тихих деревень.
И,
замыкая жизни круг недлинный,
Разбередив все чувства и умы,
Под бугорок обычной желтой глины —

К начальной точке возвратимся мы...

АЛЕКСЕЙ.  
От нее никуда нам не деться,
Истых слов без нее не сказать.
Мы полжизни уходим из детства,
Чтоб потом возвратиться назад,
Чтоб прийти, приползти на коленях
И припасть пересохшей душой
 
К своей Волге, Оке или Лене,
К деревеньке своей небольшой.
К трем забытым крестам на погосте,
К трем березам над старым крыльцом,
И обнять их, чтоб хрустнули кости
И ударило жаром в лицо.

А потом ощутить сквозь ненастье
Журавлиный утраченный клин.
И принять, словно высшее счастье,
Зов завещанной предком земли…

ВЕРА.
Мы взрослые, Алеша. Ты уж скоро
закончишь Академию свою...

АЛЕКСЕЙ.  
А ты — свой Смольный.

ВЕРА.
И вернусь в Якутск.

 

АЛЕКСЕЙ.  
И я вернусь. Так много я обязан
монастырю, игумену, владыке.
Они меня, бездомного, пригрели,
взрастили, обучили. Службой им
хоть толику верну добра и долга.

И для народа, что родил меня,
пока я, кроме этих переводов,
не сделал ничего...

ВЕРА(с надеждой).
                  
Так, значит, снова
мы встретимся в Якутске.

АЛЕКСЕЙ.
                         
Значит, так.

ВЕРА(игриво, с подтекстом).
Ты примешь сан. Приход большой получишь.
Подыщешь себе матушку...

АЛЕКСЕЙ(не поддерживая тона).
                                       
Нет, Вера,
я вижу путь другой...

 

ВЕРА.                         Какой же?

 

АЛЕКСЕЙ. 
Вера...
Священника стезя — не для меня.
Готовлю я себя к стезе… монаха...

ВЕРА(потрясенно).
Монаха?..  Это значит... значит, ты...

не сможешь никогда... Алеша, правда?!.

АЛЕКСЕЙ.
Да…

 

ВЕРА.
       
Да!.. А ты не думал... обо мне?

АЛЕКСЕЙ.
Я думал, много думал Ве...

ВЕРА (всхлипывая).
                                                 
А я,
как дура, за тобой по белу свету

мотаюсь десять лет уже!

Неужто  не видишь ты, Алешенька?!

Неуж?..

АЛЕКСЕЙ.
                 
Я вижу, Вера... Более того,
я сам,.. в тебя влюблен… Все эти годы
я сам, как мог, таил свою любовь.
И
те же письма... Если б знала ты,
какие в них хотел бы написать я
тебе слова!.. Но я не смел. Не смел

я раздувать огонь любви. Я думал,

погаснет он. Тушил его, как мог...

ВЕРА.
Зачем ты это делал? Ведь любовь

не отвергает церковь! Да с тобою

согласна я на все! Заброшу город

и в самую последнюю деревню

уеду попадьей! Платок одену,

самим смиреньем стану... Только ты бы

со мною рядом был...

АЛЕКСЕЙ.  
                                   Я буду рядом...

Как брат и друг...

ВЕРА.
                     Я быть тебе женою хочу.

Детей твоих растить с тобою вместе,

одной семьею жить. И мне другие

ненадобны!..

АЛЕКСЕЙ.
                      
Прости, прости меня!
Еще немного — сам я разрыдаюсь.
Я так любил!.. Я так люблю тебя!..
Но связан я обетом. Еще в детстве
я слово дал до тридцати трех лет
принадлежать лишь Богу…

 

ВЕРА.
                                           
Разве я
пытаюсь отобрать тебя у Бога?

Да я лишь рядом буду. Разве мало

священников достойных и угодных

Всевышнему?!.

АЛЕКСЕЙ. 
                           
Прости меня, прости!
Смешалось все в душе.. Я сам не знаю,

что делать мне. И эти твои слезы —

мне их не перенесть!.. Прости меня!

Пойду к себе я. Буду до утра

стоять в молитве и просить у Бога

и Матери Небесной, чтоб вложили

решенье в разум мой...

ВЕРА(убегая, сквозь слезы).
                                      
Иди, Алёша…
Но знай, что я тебя не разлюблю

до самой смерти!...

 

 

 

 

Картина девятая

Полумрак белой ночи. Алексей то падает на колени, то мечется по келье в смятении от разрывающих его чувств. Откуда-то сверху смотрит на него Божья Матерь, в этот момент -- не величественная Богородица, а просто женщина в смятении. Звучит песня-молитва — покаянное обращение Алексея к Божьей Матери.

Божья Матерь Небесная, присная наша заступница,
Я виновен, я грешен, я каюсь в пыли Твоих ног.
Знаю я, что сегодня твой раб недостойный оступится,
Только страсти любовной в себе превозмочь я не смог.

Божья Матерь, небесная, присная наша заступница,
И постом, и молитвой как мог, я любовь убивал.
Как могла, помогала мне горькая доля разлучница,
Только в этом сраженье я все же любви проиграл.

Божья Матерь, небесная, присная наша заступница,
Пощади, помоги и свой лик отвращать не спеши!
Знаю я, что сегодня твой раб недостойный оступится,
Но, молю я, последней опоры его не лиши!..

АЛЕКСЕЙ.  
В смятенье разрывается душа
на части между разумом и сердцем!
И нет в молитве силы: лишь на миг
приглушит боль — и снова полыхает
внутри огонь! И небеса молчат.
Как наблюдают за моею
пыткой...
Я недостоин. Близок мой конец.
Я утром не смогу, ее увидев,
ей «нет» сказать. Да и не только ей,
но и себе...

Владыка, Преподобный,
коль Матерь Божья от меня свой лик
во гневе отвернула, то хоть вы-то
не покидайте падшего, явитесь
и помогите мне!..
(Смотрит по сторонам).
О нет, не слышат!..
Иль слушать не хотят?..

Алексей падает на колени и начинает молитвенно призывать святых. Сначала он читает тропарь Преподобному Герману.

АЛЕКСЕЙ. Пустыне северная подвижниче и о всем мире благодатный молитвенниче, православныя веры обучителю и благочестия добрый наставниче, Аляски украшение и всея Америки радование. Преподобне Германе, моли Христа Бога, да спасет души наша!..

Алексей крестится, кланяется, оглядывается, но не видит Германа. Прислушивается — нет и колокольного звона. Тогда он с еще большей истовостью начинает читать молитву Святителю Иннокентию.

АЛЕКСЕЙ. Святителю отче наш Иннокентий! К тебе, яко чада к отцу, прибегаем и молимся, поминая твою любовь к людям, буди щит несокрушим Святой Церкви православной и отечеству нашему, монашествущия к подвигам доброго течения и послушания утверди. Осени Горним благославением нас, в скорбях сущих и подаждь утешение и избавление от болезний душевных!..

 

Раздается колокольный звон, Божья Матерь исчезает, появляются Герман и Иннокентий.

АЛЕКСЕЙ (почти сломлено).
Простите, что молитвою своей
побеспокоил вас, но дух мой слабый
совсем иссяк.
Я побежден...

ГЕРМАН.
                                               
Коль так,
зачем же звал ты нас? Чтоб стали мы
свидетелями слабости душевной?
Но нам уже все ведомо о ней.

АЛЕКСЕЙ.
Вы у меня последняя опора,
последняя надежда... Может быть,
права она, и с истой службой Богу
возможно кроху, толику любви
мне к ней, несчастной,
совместить?

ГЕРМАН.
                             
Не надо,
помилуй, не лукавь перед собой.
Мы говорили раз уже об этом,
когда влюбился ты. И ты все помнишь.

АЛЕКСЕЙ.  
Да, помню я. Примерно помнит ум,
но бедная душа его не слышит.
И кабы не обет...

 

ИННОКЕНТИЙ.
                               А мне
непросто
давать тебе совет. Я сам монахом

стал только в сорок три. И возраст твой

встречал отцом семейства. Был любим

я женушкою, нянчил мирно деток.

Но Бог прибрал ее. Остался я
один...

ГЕРМАН(укоризненно).
                     
И все же целый год
ты сомневался.

ИННОКЕНТИЙ.
                              Укреплялся в мыслях,

Непросто было мне. Хоть стал вдовцом,

но четверо детей забот отцовских,

пригляда моего и попеченья
так требовали...

ГЕРМАН.
                            Верно. Но признайся,

что и устав страшил. Страшили все же

тебя еще и строгости житья
монашьего...

ИННОКЕНТИЙ.
                        
Страшили,
но, скорее, тем, что я
в сплошных поездках, частых переменах,

среди снегов, метелей и крушений
блюсти устав достойно не смогу.

АЛЕКСЕЙ.  
Но вы решились...

ИННОКЕНТИЙ.
                               
Государь помог.
Он на учебу всех детей направил
за счет казны. А вскорости Господь
стопы мои повел во древний Киев.
И там, в Печерской лавре, за молитвой

Всевышний в разум мне вложил ответ.

В Москву вернувшись, в годовщину смерти

моей жены постригся я. С тех пор
я Господу отдал себя всецело.

ГЕРМАН.
Что мне сказать... Ты знаешь, после той,

в шестнадцать лет, не знал любви я больше —

ни плотской, ни мирской...
Лишь к Богу в сердце

любовь растил. И вот, перед уходом,

спросил себя я:
а сумел ли ты так возлюбить Его
по полной мере, чтоб ежечасно
и ежеминутно все помыслы твои
вели к Нему?..

И я ответил: нет... Увы, не смог.

Любви мне не достало.

Как же ты, решив принадлежать ему всецело,

Вдруг заведешь жену, потом — детей,

а после — внуков. Обрастешь хозяйством…

 

АЛЕКСЕЙ.
Все понимаю, Преподобный, я.
Но что же делать мне? С годами,  может,

в себе любовь сумею я убить...

А как быть с Верой? И за что она

должна страдать?!.

ГЕРМАН.
                             
Страданья крепят душу.
Она пройдет сквозь них и только выше

и чище станет...

АЛЕКСЕЙ.  
                              Ну, а если нет?!

Не выдержит, сломается?.. Столь боли

в глазах ее я видел... Каб не вы,

сейчас бы побежал бы я, наверно,

на встречу с ней...

 

ИННОКЕНТИЙ.  
                                Какая это встреча...
Мгновение ничтожное. Как, впрочем,
вся жизнь на этой суетной земле.
На небесах, в самих объятьях Бога
и Вечности — вот это будет встреча
в неизреченной радости...

АЛЕКСЕЙ.  
                                             Но я-то,
я -- на земле. Я -- жив. И не святой...

 

ИННОКЕНТИЙ.

Да, не святой… Тебя я понимаю.
Когда-то я сказал, что стать монахом, --

едино положить себя во гроб.
Но гроб живой, нетленный... И детей
ты можешь завести сколь хочешь много.
Они не заболеют, не умрут,
сиротами не станут. Эти дети --
 
твои дела благие и еще молитвенные
подвиги...

АЛЕКСЕЙ.
                         
Владыка,
я недостоин слушать вашу речь
столь мудрую. Я сам себе сейчас
так мерзок, так в глазах своих
я жалок. И нету сил в душе...
Но до рассвета есть час иль два...
И может быть, еще...
еще одну я сделаю попытку.

ГЕРМАН.
И не одну, а тысячу! Сто тысяч!..
Хотя, быть может, лучше, если ты
не устоишь сейчас, а не в минуты,
когда ты должен!..

ИННОКЕНТИЙ.
                             
Милостив Господь.
А Божья Матерь – и того добрее.
Коль не под силу дал ты Ей обет
с запальчивостью отрока,—

покайся. И попроси тебя освободить

от клятвы. Наш монаший крест, увы,

не всякому под силу...

ГЕРМАН.
                                      
Но тогда
без нас уж путь продолжишь, и кому-то

поболе станет груз, что на тебя

Мать Божья возложила в день ухода

Святителя.

ИННОКЕНТИЙ.
                    
Но твой нелёгкий крест
они донесть сумеют на Голгофу
сквозь кровь и боль...

АЛЕКСЕЙ.  
Мой крест — другому в ношу?!.
И молить, чтобы сие свершилось?..
Ну, а как же потом мне дальше жить?!.
Оно конечно, —
ничтожен, слаб и недостоин я...
Но не настолько!..

ГЕРМАН.
                                 У тебя есть выбор.

Святитель прав. Но коль решишься ты...

Прислушайся. За этим дальним громом

грохочет гром войны. И я уж вижу

тебя иль не тебя в том самом месте,

куда отправит скоро Матерь Божья

достойного...

 

ИННОКЕНТИЙ.
                          
Я тоже вижу:
море,
большой корабль военный...
Имя гордо начертано на нем...
Морской священник на палубе...
И
он-то избран Ею, Владычицей
Небесной...

АЛЕКСЕЙ.
                      
Кто же он?!

ИННОКЕНТИЙ.
Избранник... Мы и так уже сверх меры
тебе открыли будущего свет.
На сим прощай, Алёша! Может быть…

ГЕРМАН.
Увидимся теперь мы лишь на небе.
И не кляни себя. Господь
простит...

Герман и Иннокентий исчезают. Гром, продолжая нарастать, приближается к городу. Где-то в своем пансионе от него просыпается едва смежившая в слезах веки Вера. Недоброе предчувствие в ней смешивается со страхом.
          
Алексей распахивает дверь и, поникший, выходит под начавшийся дождь. Дождь усиливается, превращаясь в настоящий ливень. Холодные струи хлещут по лицу и мокрым волосам Алексея, но, словно отрезвляясь под ними, он поднимает голову все выше и выше, глаза его светлеют.

Занавес. Конец первого действия

 

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина десятая

Ненадолго все заливает темнота, но когда она расступается, вместо студента Духовной академии мы уже видим монаха в черной рясе. И над головой его — не силуэты петербургских шпилей, а андреевский стяг «Рюрика» -- одного из трех крейсеров, пытающихся в этот день прорваться из Владивостока в Порт-Артур, к основным силам Российской Тихоокеанской эскадры.
         
Шумит море, осыпает лицо корабельного священника холодными брызгами, но он не покидает палубы, глядя в даль и думая о чем-то своем.
Звучит музыкальная тема «Повели меня дороги...»
На палубе появляется старший офицер Хладовский. Заметив его, Алексей поворачивается, отвечает на поклон.

ХЛАДОВСКИЙ.
Простите, что отвлек я вас от ду
м
божественных, быть может... Так ваш взгляд
был отстранен, печален и возвышен...

АЛЕКСЕЙ.
Но был я не на небе в этот миг,
а на земле. Вдруг вспомнил край свой дальний,
родимый дом и матушку. Теперь
у нас там осень. Гуси улетают,
курлычут журавли и Колымой
идет на нерест рыба...

 

ХЛАДОВСКИЙ.
                                     И
мне тоже
вдруг матушка привиделась во сне.

К себе звала и говорить пыталась

чего-то, но никак не слышал я…

Быть может, не к добру…  А может быть,

напрасные предчувствия... Так, значит,

вам край приснился ваш. С таким теплом

о нем вы говорили. А я слышал,
что вы родились средь глухой тайги,

где жить почти нельзя из-за морозов,

где мир и дик, и пуст...

АЛЕКСЕЙ.
Отчасти так...

(Звучит якутская мелодия).
Дикий край пылающих морозов,
Белого застывшего огня,
Где закат плывет над лесом, розов,
Ветками застывшими звеня.
Где метели обоюдоостры
И пронзают, словно сталь ножа.
И где только вёрсты, вёрсты, вёрсты
Снежными пустыни лежат...
Сколько грустных песен там пропето
У бессильных зимних камельков...
Но зато у нас такое лето! —
С синими глазами васильков,
С белыми волшебными ночами,
С алыми сарданами в росе,

С золотом горящими лучами

На речной извилистой косе...
Я немало побродил по свету,
Полюбил святую нашу
Русь.
Но в снегах и солнце землю эту
Сравнивать ни с чем я не берусь.
Эти
души, чистые от века,
Эти
взгляды мудрых стариков...
Родина
— она для человека
Лучше самых райских уголков...

Во время монолога Алексея к стоящим подходит молодой мичман Волин, недавний выпускник военно-морского училища. Не желая ненароком прервать речь священника, он отдает честь и кивает Хладовскому, становится чуть в сторонке.

ХЛАДОВСКИЙ(Алексею).
Да, вам Якутск, а мне милей 
Кронштадт.
Но Родина одна для нас...

АЛЕКСЕЙ(в голос с Хладовским).
                                             
Россия...

ХЛАДОВСКИЙ(Волину).
Мы верно, мичман Волин, говорим?

ВОЛИН.
Так точно. Все мы — братья-россияне,
хоть я, к примеру вышел из помор.

(Обращается к Алексею).
Вы, батюшка, простите, но давно
меня так изнутри и подбивает
вас расспросить, как все-таки на флот
попали вы? Ведь, судя по рассказу,
вы человек сугубо не морской...

АЛЕКСЕЙ.  
Да, не морской я. Но когда узнал,
что вам на «Рюрик» надобен священник,
то встрепенулось что-то вдруг в душе.
Подал рапо
рт и тут же принят был.
А в море вышли -- чувствую, как будто
всю жизнь в походе…

 

ВОЛИН.
А я весь в нетерпенье, господа.

Скорей бы бой! Я так боялся, право,

что прослужу ВСIО жизнь и никогда

не попаду в сраженье... Было ж время:
Нахимов, Ушаков, петровский флот!..

А нам одни учения достались...

ХЛАДОВСКИЙ.
Эх, мичман, мичман!.. Я бы предпочел,

чтоб ваши нынче не сбылись мечтанья.

На флагмане у нас — не Ушаков,
и не Нахимов ждёт нас в Порт-Артуре.

ВОЛИН.
Но мы их победим! Российский флот...

ХЛАДОВСКИЙ.
БЫЛ лучшим в мире… Был... Простите мне

слова такие, может, перед боем

не нужно говорить. Но у меня...
(Обращается к Алексею).

 

ХЛАДОВСКИЙ.

А что у вас на сердце?.. Мы сумеем
прорваться нынче в Порт-Артур назад?
Господь не приоткрыл судьбы?

АЛЕКСЕЙ.
                                                
Как мог,
молил его я даровать удачу
в походе. Ну а коли бой случится, --
викторию. Но как мои молитвы
дошли до Бога,— ведает лишь он.

ХЛАДОВСКИЙ.
До Бога далеко — известно это.
Гораздо ближе будет до японцев.
И что была за глупость разорвать
эскадру на две части в Порт-Артуре
и нас отправить во Владивосток?!
Вернись теперь попробуй! Где же был
ум адмиральский?!.

АЛЕКСЕЙ.
                                  
Я не флотоводец,
но, кажется, вы правы.

ХЛАДОВСКИЙ.
                                      
Только три!
Три корабли у нас. А Камимура
нас караулит где-то в океане,
в два раза больше сил тая. Лишь чудо
позволит нам добраться до своих.

 

АЛЕКСЕЙ.
Бог дарит чудеса. Вдруг и теперь
он явит милосердие.

ХЛАДОВСКИЙ.
                                   
Дай Боже!..
А это что на горизонте? Дым?!

ВОЛИН(радостно).
Д
ымы! Четыре… Восемь...
(Тревожно).

Кажется, японцы?!

ХЛАДОВСКИЙ.

Да, японцы! Камимура!
Неужто капитан не видит их?!

В это время начинает часто бить корабельный колокол. Торопливо и резко разносятся команды: «Боевая тревога!» « Боевая тревога!», «Орудийные расчеты -- по местам!», «Вспомогательные команды -- по местам!»
          На орудийной палубе начинается суета. Хладовский спешит на командный мостик, к капитану. Алексей на мгновение исчезает и тут же появляется со святой водой, окропляет ею орудия и башни, читая «Молитву перед сражением». Волин бежит  в кормовую башню.


АЛЕКСЕЙ. Спасителю мой! Ты положил за нас душу Свою, дабы спасти нас; Ты заповедел и нам полагать души свои за други наша и за ближних наших. Радостно иду я исполнити святую волю Твою и положити жизнь свою за отечество. Вооружи мя крепостию и мужеством на одоление врагов наших, и даруй ми умрети со твердою верою и надеждою вечные блаженныя жизни во Царствии Твоем.
Мати Божия! Сохрани мя под покровом Твоим. Аминь.

Вдалеке начинают громыхать пушки неприятельских кораблей, нарастает свист приближающихся снарядов, раздаются первые взрывы недалеко от «Рюрика». В ответ из орудийных башен крейсера летят команды: «К заряду! Замок! Товсь!», «Прицел двадцать кабельтовых, целик сорок пять! Пли!», «Башня вправо! Башня влево!», «Прицел двадцать кабельтовых, целик сорок шесть! Залп!», «К заряду! Замок! Товсь!..»
        
И вот уже на палубе «Рюрика» разрывается первый снаряд, второй, третий. Падают первые раненые и убитые, вспыхивает деревянная палуба, деревянные надстройки. Алексей бросается тушить пламя, и помогать ему почти некому, кроме двух-трех матросов из пожарной команды, — все остальные заняты орудиями. Пламя начинает разгораться, на Алексее вспыхивает одежда, волосы, Он гасит их, ему помогает какой-то матрос.

МАТРОС(Алексею).
Глаза-то целы, батюшка?

АЛЕКСЕЙ.

Целы. Волос  на треть не стало...

МАТРОС.
Это мелочь!

Снаряды продолжают рваться, наполняя палубу все новыми ранеными и убитыми, начиная разрушать орудия и башни.

МАТРОС.
Теперь давайте сразу в лазарет!
Вы там нужны! Подхватывайте парня,
я подсоблю…

Подняв раненого, Алексей тащит его в лазарет, ему помогает матрос. В лазарете скопилось уже много моряков. Не  успевающий их перевязывать доктор обращается к Алексею.

ДОКТОР.
Сию минуту оба санитара
на палубе убиты. Младший доктор
смертельно ранен. Помогите мне!
Вот вата и бинты, пинцет и скальпель.
Вы сможете?

АЛЕКСЕЙ.
                        
Попробую. Смогу!
(Обращаясь к матросу, перевязывая).
Держись, сын мой, сейчас, сейчас. Вот так.
Сейчас полегче будет...

Алексей перевязывает раненых, удаляет из ран осколки. Раненые все прибывают, теперь уже сами — их больше некому нести. С. ними приходят и все более печальные известия.
Звенит колокол, появляются Иннокентий и Герман. Они встревожены и опечалены. Святые начинают обходить раненых, налагают на них руки и снимают боль.

 

РАНЕНЫЙ ОФИЦЕР(едва входя).
Убиты капитан и лейтенант
Петров. Из строя вышло шесть орудий.

КТО-ТО ИЗ РАНЕНЫХ В ЛАЗАРЕТЕ.
Ну, это не беда еще, братва!

РАНЕНЫЙ МАТРОС(волоча ногу).
Бьют, сволочи, без продыху! У нас
из батареи я один остался…

Доктор, Алексей и более легко раненые подхватывают прибывающих, начинают оказывать им помощь. Держась за пробитую руку, входит потрясенный Волин.

ВОЛИН.
Всё, главного калибра больше нет.
Шестидюймовки только две стреляют.
Прислуга перебита. Боже мой!..
А я-то думал!.. Думал!..

РАНЕНЫЙ ОФИЦЕР ИЗ ЛАЗАРЕТА.
                                             
Неужели
так быстро, мичман, нас они смогли
почти разбить?

ВОЛИН.
                       
Я б не сказал, что быстро,
но их намного больше. Я, увы,
картиной общей боя не владею,
из башни кормовой нам не видны

«Россия» с «Громобоем»...

 

ДРУГОЙ РАНЕНЫЙ ОФИЦЕР.  
                                        А японцы?
Не потопили мы ни
одного?

ВОЛИН.
Нет. Все в строю у них. И даже дыма
не видно от пожаров...

РАНЕНЫЙ МАТРОС (вползая).
                                      
Мне конец!
Я помираю, братцы. Там
почти
живых уж не осталося при
пушках...

ИННОКЕНТИЙ(на вопрошающий взгляд Алексея).
Да, плохи, плохи наверху дела.

АЛЕКСЕЙ.
                            
И не поправить их?

ИННОКЕНТИЙ.
Нет, не
поправить. И подмоги вам
ждать не от кого. «Громобой» с «
Россией»,
не выдержав огня, из боя
вышли
и повернули во Владивосток.
Шесть крейсеров японских все теснее
сжимают вас в кольцо...

ГЕРМАН.
                                     
Вы проиграли.
Но проиграли этот бой
достойно,
сильнейшему противнику. Теперь...

 

ИННОКЕНТИЙ.
Готовься долг исполнить свой. Никто
из них не должен этот мир покинуть
без Слова Божья.
(Показывает на раненых).

АЛЕКСЕЙ.
                              
Я прочту его.

ГЕРМАН(внезапно).
Алексий, берегись!

ИННОКЕНТИЙ.
               
Клонись, Алексий!

Герман и Иннокентий бросаются к Алексею,  отталкивая его  в сторону. В это же мгновение гремит взрыв, отбрасывает Алексея к переборке, ударяет о нее, в руку его впивается осколок.  Герман и Иннокентий пытаются поднять Алексея, потерявшего сознание.

ГЕРМАН.
Контужен. Ранен в руку.

ИННОКЕНТИЙ.
                                        
Но живой!
А целился осколок прямо в сердце.

ГЕРМАН.
Уберегли... Спаси его, Господь!..
Сейчас очнется...

 

ХЛАДОВСКИЙ(еле входя в лазарет).

                                  Господа, вниманье!
У нас заклинен руль. Повреждены

машины обе. Ход почти потерян.

Исправной пушки нету ни одной...

Закончен бой для нас. И я как старший

по званию, оставшийся в живых,

приказываю...

ВОЛИН.
                         
Можно? Можно я?!
Я ранен, но не сильно. Я смогу

крюйт-камеру взорвать. Там половина

зарядов не истрачена. Готов
пожертвовать собой я ради чести!

ХЛАДОВСКИЙ.
Спасибо, мичман! Но туда попасть
уже нельзя — заклинило все люки.
Приказываю:
(Берет трубку, кричит).
                        
затопить корабль!
Открыть кингстоны!
(Поворачивается к Алексею).
                           
Вы, святой отец,
в сознании? Вы не ранены?

АЛЕКСЕЙ(с трудом приходя в себя).
                                            
Да чуть
вот оглушило и задело руку...

Но я вполне в сознанье, я сейчас...

Вот только наложу себе повязку...
(Чуть приматывает руку)
.

ХЛАДОВСКИЙ.
Коль в силах вы, я отдаю команду.

(Громко выкрикивает).
Всем на молитву!

(Повторяет в телефон).
                               Кто еще
живой,
всем на молитву. Срочно всем прибыть

на общую молитву в лазарет!..
У нас немного времени...

(Тяжело опускается на колени).

ЛЕГКО РАНЕНЫЙ БОЦМАН(зло, Алексею).
                                        
Молитва!
Да на кой нам черт она!

                                          Я видел,
как бубнил ты перед боем,
как пушки окроплял!
А где твой Бог?! Куда он подевался?!

Что ж на помощь он не пришел?
Ч
то ж нехристям он дал
разбить нас по орех?!

(Хладовскому).
                            А вы — «молиться»!
Да не молиться надо, а
скорей
себя спасать!
(
Отталкивая Алексея).

А ну, иди, патлатый!
Дурманить хватит нас! Вставай, братва,
давай, кто может, в шлюпки!

ВОЛИН.
                                         
Нету шлюпок,
несчастный трус!
 АЛЕКСЕЙ
(вставая на пути боцмана).
                 
Прости ему, Господь,
затмение от страха!

БОЦМАН(замахиваясь выдернутым у мертвого кортиком).

                                   Прочь с дороги!

ХЛАДОВСКИЙ(боцману).
Не смей, Иуда! Стой!

В момент, когда боцман пытается ударить Алексея офицерским кортиком, в лазарете раздается еще один взрыв. Алексей лишь слегка отшатывается в сторону, а боцман тут же падает замертво. Это потрясает раненых, как Божий перст.

РАНЕНЫЕ.
Господь!.. Не дал Господь!.. Спаси Господь!..
Скорей соборуй, батюшка!.. Соборуй!..
Не дай, без причащенья помереть!..
Спаситель, помоги!..

 

Иннокентий поддерживает Алексея, Герман подает ему икону Божьей Матери, и Алексей начинает соборовать раненых, обходя их. Святые тоже осеняют раненых крестным знаменем, к кому-то прикасаются перстами, а кому-то закрывают веки. Матросы и офицеры тянутся к иконе, целуют ее, готовясь к смерти. Алексей произносит над ними слова соборования, мажет лбы елеем.

АЛЕКСЕЙ. И да молитву сотворят над ним, помазавши его елеем во имя

Господне. И молитва веры спасет болящего, и воздвигнет его
Господь: и аще грехи буди сотворил, опустятся ему...

Несколько человек входят и вползают в лазарет по команде Хладовского, пополняя ряды молящихся. Алексей начинает панихиду — одну на всех — погибших и погибающих.

АЛЕКСЕЙ. Миром Господу помолимся. О всевышнем мире и о спасении душ наших Господу помолимся. О оставлении согрешений во блаженной памяти преставльшихся Господу помолимся.
Во блаженном успении вечный покой подаждь Господи усопшим рабам твоим и сотвори им вечную память.
(Все вместе, трижды).
Вечная память! Вечная память! Вечная память!

 

Вода заполняет корабль, заставляя живых подниматься. Слова церковного обряда переходят в песню, которую начинают петь стоя все моряки.

У этой чужой земли,
Вдали от родных подруг,
В объятьях соленой тьмы
Закончен наш бой.

Мы души построим в клин,
Мы в небе прочертим круг,
Над синим погостом мы
Простимся с собой.

Мы будем, как журавли,
Меж звезд уплывать с земли.
Но знает наш скорбный клин:
Мы гибли
не зря.
В жестокой лихой дали
Мы жизнь свою отдали
За Веру и Родину,
За Русь и Царя.

Грохочет последний взрыв -- это рвутся раскаленные паровые котлы, залитые водой. Все погружается во мрак.
Когда темнота рассеивается, пред взором предстает лишь качающаяся на волнах икона Божьей Матери, увеличившаяся до размера спасательного плота. На иконе лежит Алексей, медленно открывая глаза. Прямо по воде к нему идет Божья Матерь.

АЛЕКСЕЙ(приподнимая голову).
Я... Я погиб?.. Уже на небе я?

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.
Нет, ты живой. И ты пока на море.
Сегодня снова я с небес спустилась,
чтобы спасти тебя.

АЛЕКСЕЙ.
                              Спасти… Зачем?..

Мне кажется, и так уже я вдосталь

страданий испытал и подготовил

свою я душу к высшему суду...

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.
Затем, что, Алексий, твой путь земной

еще не кончен. Помнишь, дал обет

ты мне -- служить до возраста Христова.

Остался год еще... Так послужи...

АЛЕКСЕЙ(вставая на колени, кланяясь).
Я весь во власти вашей, как и был.

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.  
Тобой, Алексий, ныне я довольна,

хоть скорбь и боль наполнили меня.

АЛЕКСЕЙ(кланяясь).
Спасибо, Матерь Божья! И простите

нас, неразумных чад…

БОЖЬЯ МАТЕРЬ.
                                       
Ну, мне пора.
Здесь скоро будет крейсер, и на борт

тебя поднимут. Ты врагов не бойся.

Они ведь тоже люди. Как бы я
хотела, чтобы все вы жили в мире.
Чтобы не видеть мне таких побоищ

среди родных детей. Что может быть

для сердца материнского больнее!..

Прощай, сын мой, хранит тебя

Господь!..

 

АЛЕКСЕЙ.
Прощайте, Матерь Божья, и простите!..

Божья Матерь уходит по воде. Алексей уплывает на иконе, стоя на коленях и читая молитву Богородице.

АЛЕКСЕЙ. К кому бо прибегну повинный аз, аще не к Тебе, упованию

и прибежищу грешных, надеждою на неизреченную милость Твою

и щедроты твои окриляемъ.
О, Владычице Царице Небесная! Ты мне упование и прибежище,

покров и заступление и помощь. Царице моя преблагая и скорая

заступнице. Покрый Твоим ходатайством мои прегрешения,

защити мене от враг видимых и невидимых, умягчи сердца злых

человек, возстающих на мя...

Где-то невдалеке раздается гудок крейсера, подбирающего с воды немногих уцелевших русских моряков.
В это время по Якутску бегут мальчишки-газетчики, громко выкрикивая:
«Последние новости!», «Последние новости с фронта!», «Погибли — но не сдались!», «Трагедия «Рюрика» — не спасся никто!», «Братская могила крейсера «Рюрик»!
          По улице Якутска идет Вера, плечи ее сотрясаются от рыданий.

 

 

Картина одиннадцатая

Каюта Коичи Кудо -- капитана крейсера «Адзума». На стене -- портрет микадо. Перед капитаном, на аккуратно накрытом столике – фрукты в вазе, бокалы, несколько бутылок вина, сигары. Капитан, естественно, в военном мундире, но на груди у него -- российский орден Святой Анны II степени.
          В
каюту входит Алексей с рукой на перевязи. Хозяин поднимается ему навстречу, приветливо кивает, жестом предлагает сесть в кресло напротив. Матрос, сопровождавший Алексея, закрывает за собой дверь.

АЛЕКСЕЙ.  
Я не уверен, что меня понять
вы сможете на русском. Может быть,

 нам на английском проще объясниться?

КОИЧИ КУДО (на чистом русском).
Не стоит утруждать себя в последнем.

АЛЕКСЕЙ.
О, вам прекрасно ведом наш язык?!

 

КОИЧИ КУДО.  
Достаточно, чтобы вести беседу
на ВАШЕМ языке. Хотя он ваш
настолько же, насколько мой. По виду
вы -- чистый азиат, и за японца
вполне сойти могли бы. Этот факт
мое, признаюсь, вызвал любопытство.

 

АЛЕКСЕЙ.  
Да, я -- наполовину азиат,
мой батюшка покойный был якутом,
а матушка — из русских.

КОИЧИ КУДО.
                                          О, якут!..
Д
алекий север, страшные морозы!..
Замерзший дикий край...

АЛЕКСЕЙ.
                                     Д
а не совсем...

КОИЧИ КУДО.
А кто
был ваш отец?

АЛЕКСЕЙ.
                                  
Простой кузнец
из
маленькой деревни.

КОИЧИ КУДО.
                                     Не
скажите.
Кузнец
всегда особый человек.
У нас,
японцев, издавна считают
его одним из близких
слуг Будды.
Хозяином огня...

АЛЕКСЕЙ.
                                   И у
якутов
кузнец — сродни шаману. В старину

профессия его была сакральной...

КОИЧИ КУДО.
Вот видите, сколь общего у нас:
и мифы, и лицо. И ваш язык —
он тоже вышел с НАШЕГО Востока.

АЛЕКСЕЙ.
Но русский для меня такой родной же,

как и язык якутский. И Россия —

мне родина. Отечество мое.

КОИЧИ КУДО.
Я понял вас. Мы ценим патриотов

и средь своих, и средь любых врагов,

как ценим смелость… Но... увы-увы,

вы, россияне, все, без исключенья,

не любите отечество свое.
Поносите его на всех задворках,

своею властью вечно недовольны.

У нас не так — Япония, Микадо —

для нас священны в каждый день и час...

Но странный ваш народ — я это видел –

в минуты бед и страшных испытаний

за эту нелюбимую отчизну
готов до капли кровь свою отдать...

Вчера я вспоминал об этом снова,

когда ваш крейсер уходил на дно.

АЛЕКСЕЙ.
Нелегкую российскую загадку
пока не разрешил еще никто

из мудрецов-философов. Скорее,

она в природе нашей…

КОИЧИ КУДО.
                                      
Не пойму…
Столетья ига, рабства... Униженье

и самобичевание, но вдруг!..

Такую гордость, волю и бесстрашье —

не всякий самурай в себе найдет!..

АЛЕКСЕЙ.
Да, терзали бедную Россию,
Правил бал то хан, а то тиран,
Только почему же так красивы
И
небесны лики россиян?
Как глумились над несчастной тати,
Как душили, выводили род,
Но откуда столько этой стати
И плечей могучий разворот?
Как равняли храмы с черной пылью,
Как стирали лучшие черты...
Но святая боль, сливаясь с былью,
Возрождала всходы красоты.
И назло всему лихому свету,
И врагу заклятому в ответ,
Поднимались храмы — краше нету!
Молодцы росли — пригоже нет!
И кривились вороги бессильно,
Не сумевши русичей сломать...
Красота и дух спасли Россию.
Нам бы только их не растерять...

 

КОИЧИ КУДО(медленно выпустив дым).

Ну что же, показали вы вчера,
что вы не до конца их растеряли.
Я говорил: мы уважаем смелость
противника…
(Меняя тон).
               
А впрочем, я забыл,
что я хозяин. Извините мне
такую неучтивость.

(Угощает).
                                   
Вот вино
и фрукты. Не желаете?.. Сигару?..

АЛЕКСЕЙ.  
Спасибо! Я не голоден А это --
(Показывает на вино, сигары).
не позволяет сан... Но, если можно,
хотелось бы и мне задать вопрос.

КОИЧИ КУДО.
Конечно, вы — мой гость. Я весь вниманье.

 

АЛЕКСЕЙ.
Я вижу, что у вас российский орден,

Святая Анна. Как, сражаясь с нами,

вы носите его? Не жжет он грудь?

КОИЧИ КУДО (улыбаясь).
Он только греет. Я горжусь наградой,

которую шесть лет назад ваш царь

пожаловал мне лично за спасенье

российского фрегата. Я тогда
пришел на помощь в нужную
минуту.
 
АЛЕКСЕЙ.  
Спасли тогда, чтобы теперь топить?

КОИЧИ КУДО.
Ирония судьбы. Иль воля Бога, --

как нравится вам больше. Сам я лично

к России не испытываю зла.
У вас есть Царь, а у меня -- Микадо,

и если завтра скажет он: «Коичи,

всех русских обними!» -- я обниму.

Но нынче он устами Камимуры,
стоящего над нами адмирала,
сказал: «Разбей их флот!»

И я приказ исполню.

АЛЕКСЕЙ.
            
А не слишком, капитан,
уверены досрочно вы в победе?..

«Варяг» и «Рюрик» -- это ведь не весь

российский флот. 

КОИЧИ КУДО.
                           
Но счет по ним уже
не в вашу пользу. И мои матросы
познали вкус победы над врагом.
А это много значит... Да, геройски
сражались вы, но нам не нанесли
урона никакого.

АЛЕКСЕЙ.  
                        Я не верю!

КОИЧИ КУДО.
По крейсеру пройдите -- убедитесь,
что он почти нетронут. Лишь один
был раненый
у нас за все сраженье.
А как у вас?.. Корабль пошел ко дну,
и мы не знаем: больше утонуло
или погибло ваших?.. И
еще:
у ваших пушек кончились снаряды,
или они замолкли от того,
что мы разбили их?

АЛЕКСЕЙ.  
                             Я, к сожаленью,
увы, ничем вам не могу помочь.
Я всё сраженье был в походной церкве
и,
как и подобает мне по сану,
в молитвах к Богу помощи просил.

Потом был взрыв, вода и… ваше судно.

 

КОИЧИ КУДО.
Премного жаль. К несчастью, лишь один

был офицер спасен. Но сильно ранен,

и я боюсь, ему не до бесед...
Еще есть мичман, наш хирург ему
проделал операцию недавно...
Матросы же у вас, увы-увы, безграмотны,

не знают даже счета...

АЛЕКСЕЙ.  
                                Каких уж Бог послал...

КОИЧИ КУДО.
А те, кто умер,
к утру готовы будут к
погребенью
по вашему уставу.
Свою речь
над ними я скажу, а вы прочтете

молитвы ваши... Ровно через день

придем мы в Нагасаки. К сожаленью,
там офицеров и матросов мы
сдадим властям военным. А для вас

как для лица духовного — не будет

ни в чем препятствий. Паспорт получив,

вы сможете отправиться в Европу.

АЛЕКСЕЙ.  
Спасибо за любезность. А смогу
я раненых увидеть — офицера

и мичмана, чтоб словом и участьем

облегчить их страданья?

 

КОИЧИ КУДО.

                                         Несомненно.

Вас сейчас проводят к ним.
(Звонит в колокольчик, вызывая матроса, берет со
стола фрукты, вино, сигары и подает Алексею).
                                     И вот, возьмите.
Там пригодится. Это морякам от моряка.
А это вам – бумага и перо –

заранее прошенье  
о выезде составьте для властей.

АЛЕКСЕЙ.  
Премного благодарен. До свиданья.

КОИЧИ КУДО.
Я рад был познакомиться. Надеюсь,
что в нашу с вами будущую встречу
смогу вам оказать гораздо больше
любезностей...

Алексей выходит в сопровождении матроса. Коичи Кудо остается в своей каюте и задумчиво смотрит то на портрет микадо на стене, то куда-то на невидимое небо.

 

Картина двенадцатая

Одна из кают «Адзума». За столом сидят забинтованные Хладовский и Волин,  рядом с ними — Алексей. На столе — початые бутылки вина,  остатки фруктов. Хладовский курит сигару. Судя по всему, здесь уже довольно долго идет разговор. Перед Алексеем лежит листок бумаги, в нераненой правой руке его — перо. Левая рука — на перевязи.

ХЛАДОВСКИЙ(выпуская дым).
Спасибо капитану. Если б знал
сей самурай, на что его бумагу
употребим мы нынче, вряд ли он
так щедр бы был... Но в нашем положенье
сие, увы, последняя возможность
хоть как-то повлиять на ход
войны.

ВОЛИНнекоторым пафосом).
Не зря нас провидение спасло.
И мы должны свой
опыт, пусть и горький,
отечеству явить!

ХЛАДОВСКИЙ.
                                
Потише, мичман,
у них глаза и уши всюду здесь...
(Обращается к Алексею).
Мне можно диктовать?

АЛЕКСЕЙ.
                                  Да, я готов.


ХЛАДОВСКИЙ.

Тогда продолжим.

(Диктует).
                                 
Наши корабли
последних лет ни в чем не уступают
японским. Но за худшим обученьем
и долгим нахождением в казармах
матросы не освоили вполне
новейшего оружия. В итоге
мы уступаем в точности стрельбы
и скорости ея. Необходимо
собрать в Крондштате лучших командоров
и срочно перебросить в Порт-Артур.

ВОЛИН(не удерживаясь).
А главное — снаряды! Про снаряды
необходимо написать!

АЛЕКСЕЙ(интуитивно что-то почувствовав).
                                        
Потише!
(Слыша предупреждающий звон колокола).  
Вниманье, господа! Они идут!..

Алексей быстро складывает листок с донесением, сует за пазуху, кладет перед собой другой. Тут же открывается дверь и входит Коичи Кудо. Ему явно донесли, что русские пленные занимаются чем-то подозрительным, но, как всякий японец, он внешне никак не демонстрирует цели своего визита. На лице  капитана — улыбка, в жестах и позах — сама вежливость.

 

КОИЧИ КУДО.
Простите! Добрый вечер, господа,
и вы, святой отец! Вы извините,
что я чуть-чуть
побеспокоил вас.
(Останавливая пытающихся подняться офицеров).  
Не надо подниматься. Я здоров,
а
вы от ран страдаете...

ХЛАДОВСКИЙ(морщась от боли после рывка).
                                       
Спасибо
вам за подарки ваши.
И участье,
что высказали к
нам.

КОИЧИ КУДО.  
                                О нет, не стоит
за них благодарить. Надеюсь я,
у вас нет жалоб на
мою команду
и докторов? Вполне довольны вы
каютой
этой скромной?

ХЛАДОВСКИЙ.
                                       
Да, конечно.
Признаться, как враги в плену врагов
мы ожидали меньшего участья.

КОИЧИ КУДО.  
Я счастлив, что сумел вас удивить.
Но у меня есть все же недостаток:

Я очень любопытен, господа.
А посему, прошу вас, разрешите

Взглянуть на это ваше письмецо.

ХЛАДОВСКИЙ.
Пожалуйста, извольте.

КОИЧИ КУДОитая вслух).
                                     
Дорогие
родители мои!
Сим сообщаю, что жив я и здоров,

хоть и в сраженье погиб наш крейсер,

и об этом новость, наверное,
дошла уже до вас.
Мечтаю поскорее вас обнять!
Ваш сын Хладовский Дмитрий.

АЛЕКСЕЙ.
Я надеюсь, позволите вы мне
забрать с собою  
их письма?
Вряд ли кто-нибудь теперь
сумеет их доставить до России

быстрей меня. А дома, может быть,

уж и не чают встретить их живыми.

КОИЧИ КУДО.  
Я сам моряк и понимаю вас.
Везите эти письма, но с условьем,

что утром лично я их перечту
и лично опечатаю печатью...
Во избежанье, господа, для вас

возможных неприятностей. А также

считаю долгом вас предупредить,

святой отец, что, при уходе с судна,

как это ни прискорбно, извините,

но вас обыщут. И бессилен я

сей ритуал нарушить. Еще раз

покорнейше простите. До свиданья!

АЛЕКСЕЙ.
Покойной ночи.

ВОЛИН.
П
окойной ночи.

ХЛАДОВСКИЙ.
Покойной ночи! Даст когда-то Бог,

и мы сумеем проявить о вас
не меньшую заботу...

КОИЧИ КУДО(улыбаясь).
                                 
Я надеюсь,
не после боя, в вашем корабле.
(Выходит).

ВОЛИН.
А почему бы нет! Война еще

не кончена, мы в самом лишь начале.

ХЛАДОВСКИЙ.
Хотя для нас печальном.

АЛЕКСЕЙ(доставая листок).
                                    Господа,

Пора продолжать…

 

ВОЛИН(Алексею).

                               Как же вы его
услышали и вовремя успели
листок укрыть?

АЛЕКСЕЙ
             
Предчувствие спасло.

ХЛАДОВСКИЙ.
А коли будет обыск, как теперь

вы провезете наше донесенье?


АЛЕКСЕЙ.
Придумал
я, где утаить его:
сверну и спрячу в вату под повязку.

Пусть даже снимут бинт...

ВОЛИН.

                                    А вы хитрец!

ХЛАДОВСКИЙ.
Придумано неплохо, в самом деле.

АЛЕКСЕЙ(окуная перо в чернила).

Надеюсь я, что этот малый грех

нас от потерь бессмысленных избавит

в войне грядущей.


ХЛАДОВСКИЙ.

                                 Так на чем же мы

Остановились?

 

ВОЛИН.

                            На снарядах наших.

Я видел сам, что в десяти местах

пробит «Адзума». Но какая польза

от этих дыр, коль ни один снаряд

внутри не разорвался!

АЛЕКСЕЙ.
                                          
Капитан
мне говорил, что изо всей команды

«Адзума» ранен лишь один.

ХЛАДОВСКИЙ.
                                       
Возможно.
А их фугасы покрушили все

и пушки, и людей...
Итак, пишите:
(Диктует)
главнейший наш сегодня недостаток —

снаряды.

ВОЛИН (торопливо).
                       
А точней, заряды их,
пирокселин, в котором кто-то влажность
сверх меры увеличить приказал!

ХЛАДОВСКИЙ(останавливая).
Чуть-чуть потише, мичман. Но вы правы,

запалы не берут пирокселин...
К тому же бронебойные снаряды

при дальности стрельбы теряют силу
и точность
попадания...

Голоса пишущих становятся неслышимыми. В темноте медленно гаснут их силуэты.

 

Картина тринадцатая

Утро. Палуба крейсера «Адзума». На ней выстроены в шеренгу японские матросы с винтовками, офицеры. Чуть в стороне -- несколько российских матросов, естественно, безоружных, часть из них в бинтах. Рядом с последними стоят Хладовский и Волин. Недалеко от них -- Алексей, в центре — Коичи Кудо. На щитах у борта выложены в ряд зашитые в парусину с красными крестами на груди тела убитых и умерших от ран русских матросов.

Грохочет и резко обрывается барабанная дробь.

КОИЧИ КУДО.
Являясь капитаном корабля,
откуда мы сегодня в путь последний
проводим павших, должен я найти
слова, хоть чуть достойные героев...
Они намного лучше были вас,
мои матросы! Пусть их смерть примером
послужит вам, оставшимся в живых.
Они без страха бились до конца,
долг исполняя пред Царем и Богом,
и все непобежденными ушли
они на небо. Если б мой Микадо
имел бы
вместо вас таких матросов,
он был бы счастлив. Каждый среди них
был храбр, умен и честен! Каждый был
примерным сыном, и огромно горе
родителей, лишившихся их вдруг!
Но пусть их сердце наполняет гордость,
пусть утешает то, с каким геройством
их дети мир покинули! Банзай!

 

ЯПОНСКИЕ МАТРОСЫ.
Банзай! Банзай! Банзай!

КОИЧИ КУО.
Закончил я. Прошу, святой отец,

начать обряд ваш.

АЛЕКСЕЙ.

В этот скорбный час
хочу я молвить слово укрепленья…

Сейчас мы морю предадим тела,
а души их, уже назавтра в полдень,

предстанут перед Богом. И ответ

держать смиренно станут пред Всевышним.

Господь их примет, все простив грехи,

понеже этой смертию геройской
во славу нашей Веры и Отчизны
они все искупили. Видит Бог,
они сражались смело и достойно...

А нам, живым, и далее нести
наш крест земной особого устава.

Есть много разных царствий на Земле,

но Православное одно — Россия.

И должно нам до Страшного суда
хранить устои нашей древней Веры.

Нас ныне мало здесь, но если вдруг

и даже ото всей Руси великой
останется последний человек,
он должен быть оплотом Православья!

Храни вас всех Господь! А тем, кто пал,

даруй покой извечный, Правый Боже!

Аминь!

 

АЛЕКСЕЙ(взмахивая кадилом над покойными и начиная их отпевать). 
Со святыми упокой Христе душу рабов твоих и еже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная...
Во блаженному в успении вечный покой подаждь Господи усопшим рабам твоим и сотвори им вечную память...

Грохочет тройной винтовочный залп, звонит корабельный колокол. Щиты у бортов наклоняют, и тела соскальзывают в море, ставшее им могилой. А где-то далеко в России в это время, распустив волосы, рыдают жены погибших моряков.
        
Заплаканная Вера тоже приходит в церковь, ставит свечку за упокой Алексея, тихо шепчет поминальную молитву.

ВЕРА. Помяни, Господе Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего Алексея...

 

 Картина четырнадцатая 

Непроста и не близка дорога корабельного священника из далекого неприветливого Нагасаки до Санкт-Петербурга. Привальный гудок крейсера сменяет топот копыт и скрип рессор дилижанса, затем снова звучат то шум пароходных машин и крики чаек, то перестук паровозных колес, то ржание усталых лошадей. Их сопровождает музыкальная тема дороги.
         
И вот наконец-то звучит радостная мелодия о Петербурге-Петрограде, и мы оказываемся вместе с нашим героем в российской столице, попав из восточного лета в позднюю ноябрьскую осень.
По улице бегут мальчишки-газетчики и радостно выкрикивают:
«Читайте «Петербургские ведомости»!
«Покупайте «Петербургские ведомости»!
«Герой-священник с «Рюрика»!
«Столица рукоплещет иеромонаху!»
«Первый свидетель гибели «Рюрика»!
«Георгиевский крест корабельного священника!»
«Золотой «Георгий» на груди монаха!»
          
В это время Алексей с уже выздоровевшей рукой и Георгиевским крестом на груди входит в один из кабинетов Адмиралтейства, где за столом сидит в эполетах военный чиновник немалого ранга. Он с приветливым видом поднимается из-за стола, выходит навстречу священнику, протягивает для пожатия руку, усаживает его на стул.

ЧИНОВНИК.
Пожалуйте, пожалуйте, сюда!..
Рад, что зашли, что выкроили время.

Теперь вы в Петербурге нарасхват –

герой войны, единственный свидетель

и кавалер георгиевский ... Рад

поздравить вас с заслуженной наградой!

АЛЕКСЕЙ.
Благодарю покорно. Может быть,

не стоил столь высокой я награды...

ЧИНОВНИК.  
Ну, что вы!..
Подвиг ваш по всем статьям
креста достоин. Посмотрите только

на улицу, послушайте, о ком
они кричат!.. Я знаю, что вчера

в Собрании на вашей встрече было

народу столько, что огромный зал

всех не вместил...

АЛЕКСЕЙ.

                             То не моя заслуга,
а только лишь стремление людей

из первых уст услышать о сраженьи.

ЧИНОВНИК.  
Ну-ну, не прибедняйтесь, наш герой!..

Не скрою, нам приятна ваша слава,

поскольку мы содействовали ей.

АЛЕКСЕЙ.
Благодарю покорно. Но
важнее
мне было бы из ваших уст узнать

о тех делах практических, что вы
предприняли по моему рапо
рту
и донесенью, что я передал
от офицеров «Рюрика».

ЧИНОВНИК.  
                                         А я-то,
признаться, грешным делом, полагал,

что вы зашли, чтобы сказать спасибо

нам за награду.

АЛЕКСЕЙ.
                             
Я уже сказал.

ЧИНОВНИК.  
А коли вы касательно рапорта,

то нами дан ему был должный ход.

И все, что в нем полезного сыскалось,

конечно, будет употреблено
на пользу флота. Лично прослежу я

за всем за этим.

АЛЕКСЕЙ.
                               
Но уже живу
я в Петербурге третий месяц кряду
и, часто посещая корабли,
не
вижу никаких там изменений.
А между тем готовятся они
идти на помощь в Порт-Артур.

 

ЧИНОВНИК.  
                                            Однако
вы в курсе планов наших. Но я вам

заметить должен, что в рапорте вашем

и в донесеньи слишком сгущены

все краски.

 

АЛЕКСЕЙ.

                        Яне думаю.

 

ЧИНОВНИК.

Не важно, что думаете вы!
Хоть вы герой, но ваше дело –

это мир духовный, церковный мир.

А тут позвольте нам, специалистам,

принимать решенья.

АЛЕКСЕЙ.
Неужто непонятно вам, что вы
людей на гибель верную пошлете?!

И часть уже послали!

ЧИНОВНИК.  
                                      Да, увы,
поторопились мы чуток с наградой...

Взрастили обличителя себе
и поучителя. Вы, может, Павлом Гостом

себя уж возомнили. Был когда-то

сей корабельный поп, по старость лет
составивший по тактике учебник.

 

АЛЕКСЕЙ.
Учились адмиралы по нему.
Знать и священник может что-то смыслить

в делах морских. Но я не Павел Гост
и не стяжаю флотоводцев славы.
Мне важно убедить таких, как вы,
исправить дело.

ЧИНОВНИК.  
                              Вы, увы, не Гост!
Российский флот вполне боеспособен.
И если «Рюрик» в чем-то оплошал,
не надо эти частные уроки
на всех распространять! И здесь искать –

за тридевять земель -- во всем виновных.

Мы не позволим никому чернить
командованье флота!

АЛЕКСЕЙ.
                                          
Цель моя
не в том, чтобы чернить! Я лишь исправить

пытаюсь положение вещей.
А коль для вас дороже честь мундира,
то постараюсь встречи я добиться
с Великим князем. Думаю, что он
поймет меня.

 

ЧИНОВНИК.
                         
Я тоже постараюсь,
чтобы он вас не принял никогда!

 

АЛЕКСЕЙ.
Тогда я оставляю за собой
свободу действий!
(Выходит, хлопая дверью).

ЧИНОВНИК

Мы еще посмотрим,
что за свобода будет у тебя...

 

 

Картина пятнадцатая

Воскресное солнечное утро на Невском проспекте Санкт-Петербурга. Вышедшая прогуляться на первый снежок разночинная публика оказалась в этот час объединена и захвачена одним -- свежей газетой с сенсационной статьей корабельного священника отца Алексия. Все читают ее или живо обсуждают, комментируют.

СТУДЕНТ(читая заголовок).

«Правда о русско-японской войне»…
Ну, наконец-то, братцы, дождались:
решился кто-то рассказать нам правду...

ЧИНОВНИК(другому чиновнику).
Нашелся все же смелый человек,
а то шептались сколько по гостиным.

ДРУГОЙ ЧИНОВНИК(подхватывая).
Так им и надо! Сверху ничего
уже не видят эти адмиралы!
Привыкли крепостным по морде бить,
а время-то другое, новый век,
технический прогресс!..

ТРЕТИЙ ЧИНОВНИК.
                                       
Не говорите!
А мы все дымным порохом палим!..

МОРСКОЙ ОФИЦЕР(другому офицеру).
Давно уже пора заняться флотом,
он верно пишет: в подготовке мы
отстали далеко от них.

 

ДРУГОЙ ОФИЦЕР (отвечая).

                                        Все точно.
Священник, а поди-ка, обскакал
нас, моряков. И нос утер.

ГОСПОДИН УЧЕНОГО ВИДА(коллеге).
                                            
Замечу,
что вовсе не случайно сей трибун —

священник. Вы со мною согласитесь:
у них какой-то нынче ренессанс.
И очень сильно материалистов
они поколебали...

ДРУГОЙ ГОСПОДИН УЧЕНОГО ВИДА (подхватывая).

                                Да, да, да!
Булгаков, Трубецкой, Флоренский — их,

пожалуй, трудно всех и перечислить.

И каждый — светлый ум. А вот теперь

уже и свой политик появился...

КАВАЛЕР(даме).
Замечу, он определенно прав.

ДАМА(экзальтированно).
Мы проиграем им? Мы проиграем?!.

КАВАЛЕР.
Ну, я бы не сказал...

 

ДАМА(жеманно).
                                
Как смело он
всем бросил вызов! Если он еще
хорош собой к тому же!..

КУПЕЦ(ко всем).
                                           
Господа!
Ведь это
же обман! А мы старались!..
Теперь уж Государь накажет их
при-и-мерно!..

Через всю эту публику идет Алексей, только что вызванный в Священный Синод. Слыша одобрительную реакцию людей, он невольно поднимает голову и ускоряет шаг, все больше утверждаясь в своей правоте. Он уверен, что в Синоде, в отличие от порядком прогнившего морского ведомства, он найдет поддержку и понимание. С таким чувством он и входит в кабинет одного из высших церковных чиновников. Крестится на икону, кланяется.

ЧИНОВНИК (сдержанно кланяясь в ответ).
Я пригласил вас, батюшка, затем,
 
чтоб возвестить о новом назначенье.

АЛЕКСЕЙ(благодарно).
Спасибо за заботу. П
раво, я
уж отдохнул довольно после плена.

ЧИНОВНИК.
Нам думается -- тоже... даже слишком
вы отдохнули, коли принялись
вдруг за дела... несвойственные вовсе
духовному лицу... Статьи, газеты,
весь этот шум мирской...

АЛЕКСЕЙ.
                                        
Но по нужде лишь
я вынужден был к этому прибегнуть,
чтоб правду всем открыть. Лишь в интересах
Отчизны нашей...

ЧИНОВНИК.
                                   
Но забыли вы
про чин и званье. Разве то пристойно,
когда вокруг студенты и смутьяны
трясут статьею и портретом вашим.
Хорош монах!

 

АЛЕКСЕЙ.

                          Я вовсе не для них

писал статью. Я верю, что теперь-то

Великий Государь и Князь Великий,

про всё узнав, исправить смогут флот.

И офицеры для себя уроки
извлечь сумеют.

ЧИНОВНИК.
                             
Только что, до вас
был у меня Иван Петрович Рыбкин.

Контр-адмирал, добрейший человек,

специалист большой в военном флоте.

Он был расстроен очень сей статьей

и вашим неучтивым поведеньем
у них в Адмиралтействе...

АЛЕКСЕЙ.
                                           
Это ж он
не дал рапо
рту хода...

ЧИНОВНИК.
                                        
Ну, опять!
Что за слова! «Рапорт»!.. Позвольте мне,

милейший, настоятельно напомнить,
что вы -- монах. И должный ваш «рапорт» --

молитва к Богу истая. Мы с вами
лишь так сумеем пользу принести
Отечеству и Вере!

 

АЛЕКСЕЙ.  
                                 Я молитвы
не оставлял ни здесь и ни в
бою.

ЧИНОВНИК.

И впредь не оставляйте. А чтоб дальше

она была от помыслов мирских,
от суеты и от интриг столичных, --

мы возвратить решили снова вас
в Якутский монастырь... Езжайте с Богом!

Билет уже заказан. Поезд ваш
уходит нынче вечером. Приказ
и проездные вручат вам в приемной.

АЛЕКСЕЙ(непонимающе).
Но... все так неожиданно. Я смел

Надеяться, что опыт мой военный
и знанье флота мне позволят вновь

на корабле служить... К тому же я

вслед за английским выучил японский,

закончил академию... А кем
в Якутск я еду?..

ЧИНОВНИК.
                                 Разве это важно
?
Я думаю, Господу и  Церкви
 
служить во всякой должности почетно.

Назначены вы…  ключником туда.
Увы, других вакансий нет
сегодня.

АЛЕКСЕЙ.
Кем?  Ключником?!.

 

ЧИНОВНИК.

                            Да, ключником. На то
уж воля Божья... И поторопитесь:
ваш поезд нынче вечером... Мы вас
тут будем вспоминать...

АЛЕКСЕЙ.

                                      Но прежде было
мне сказано: Святейшество желали
меня принять и лично удостоить
своим благословеньем. Может быть,
моя судьба им видится иною...

ЧИНОВНИК.
Они сегодня служат при Дворе
и никого не примут. Ну, а завтра
вы, к сожаленью, будете уже
от нас далече... Но мы
непременно
Святейшему передадим поклон

от нашего героя и расскажем,
что вновь родной Якутск призвал его.
Ступайте с Богом. Помните: превыше
молитвы и поста для нас, монахов,
есть послушанье. Вот мы
вам его
и возвестили... Дай вам Бог дороги
удачной и счастливого пути!
Храни вас Бог!

Потрясенный Алексей выходит на улицу, почти невидяще  бредет по ней. Словно в издевку звучит радостно-бравурная мелодия «Петербург-Петроград». Публика уже дочитала и обсудила газету и теперь занята другим. Кокетливая дама громко смеется над не слишком-то приличным гусарским анекдотом кавалера, а он его заканчивает.

КАВАЛЕР.
...И сам — в объятья ждущей Натали!
А вслед ему отец кричит из шкапа:

«Каков подлец! Каков нахал гусар!
Но тактика, но тактика какая!..»
Ха-ха-ха-ха!

ДАМА(заливаясь и грозя пальчиком).
                            Шалун, каков шалун!

 

КУПЕЦ(дождавшийся приятеля).
Война – войной...

ВТОРОЙ КУПЕЦ (подхватывая).
                           
Но -- вовремя обед!

ПЕРВЫЙ КУПЕЦ.  
Какой обед уж нынче в Петербурге!
Нет широты, нет шика. Вот в Москве --
 
обеды!..

ВТОРОЙ КУПЕЦ.

                  Да, у Тестова особо.
Не
грех бы как-то съездить нам к нему...

СТУДЕНТ(чиновнику, с пафосом).
Как мы, социалисты, говорим,
монархия давно себя изжила.

Все общим быть должно:
заводы, деньги...

ЧИНОВНИК(насмешливо).
                               
И женщины?

ВТОРОЙ ЧИНОВНИК(первому).
Послушай, дорогой, ты не забыл:
у нас бега сегодня. И
пора бы
заехать за Пал Дмитричем...

Забытый всеми, идет сквозь толпу Алексей, все ниже опуская голову. В глазах его блестят слезы.

 

 

Картина шестнадцатая

Перрон вечернего петербургского вокзала. Солнечный денек сменился хмурым вечером. Посвистывает уже по-зимнему ветер, бросает в лицо колючие снежинки. На перроне стоит в ожидании поезда в сторонке от всех одинокий Алексей. В руке у него стопка перевязанных веревочкой книг, у ног — сундучок с нехитрыми пожитками.
Алексей — в глубокой и грустной задумчивости, и поэтому, видимо, он принимает колокольный звон за удар вокзального колокола. Вздрагивает, механически смотрит на часы. И только потом замечает — тоже грустных — Иннокентия и Германа. Они молча подходят к нему, обнимают. Алексей утыкается в грудь Иннокентия. Герман утешающе гладит его по плечу.

ИННОКЕНТИЙ.
Пришли, Алеша, проводить тебя...

ГЕРМАН.
Неблизкая дорога... А с печалью
еще длиннее будет... Ты уж ей,
сынок, не поддавайся... Се понятно,
но не держи обиды на весь мир...

ИННОКЕНТИЙ.
Адмиралтейство — это не Россия,
продажные чиновники — не царь.

АЛЕКСЕЙ.
Ну, а Синод, Синод! Уж там-то я
надеялся найти во всем поддержку.
Нашел!..

 

ГЕРМАН.
             Прогнил на четверть и Синод.

Антихрист подбирается к России...

На счастие, Синод — не Высший Суд.

АЛЕКСЕЙ.
Умом я понимаю, но душа...
она как будто разом онемела.

ГЕРМАН.
Несправедливость на земле жила

в любые времена. А уж в России
ее всегда хватало... Сколько я

боролся за несчастных алеутов!
И сколько наказаний и угроз
за них понес!.. Однажды сам Правитель

Америки Российской захотел
ко мне добраться в скит, чтоб самолично
расправиться...

АЛЕКСЕЙ.
                          И
как, добрался он?

ГЕРМАН.
Добрался. Но, на счастие, душа

его была жива еще. В ту встречу

мы с ним проговорили до утра...

А через год, всех близких удивив,

он принял вдруг постриг
и стал монахом...

Так Слово Божье в добродетель зло

переродило...

АЛЕКСЕЙ.
                          
А вот я бессилен
пред злом вдруг оказался. Ничего

не смог я сделать...

ИННОКЕНТИЙ.
                                  
Всякое бывает.
Ты знаешь, перед смертью я ослеп.

Но сей недуг впервые свет затмил мне,

когда однажды утром я узнал,
что Русскую Америку — продали.
Пятнадцать лет я жизни ей отдал:
крестил, учил, приращивал и строил.

И тыщи настоящих россиян
со мной бок о бок двигали Россию

все дальше в глубь Америки...
И вдруг!.. Признаюсь, что в то утро

я заплакал... И зреньем помутился...

И во снах я часто видел храмы...

И поныне они без нас грустят...
(/Смотрит на восток, вздыхает).

Встав средь снегов над трудами и бедами,

В горе молитвой спасая не раз,
Разве они, златоглавые, ведали,
Что их Россия предаст и продаст.

Им бы звенеть переливами разными,

Но на задворках богатой страны

Молча стоят, как сироты на празднике:
сыты, одеты, да вот не нужны.
И воздымаясь над темными водами,
Будто петровских времен корабли,
Строгими тянутся в небо обводами,
Словно хотят оторваться с земли.
Им поклониться уже не мечтаю я,
Но когда ангелы в небе поют,
Вижу
во сне — лебединою стаею
Русские храмы в Россию плывут...

АЛЕКСЕЙ.
И даже там, на небе, до сих пор
болит душа?

ИННОКЕНТИЙ.
                          
А здесь еще сильнее
она болит за Родину и вас...

ГЕРМАН.
Крепись, Алексий. Знай: Господь все зрит.
И он сегодня снова испытует
на крепость и Россию, и тебя.

ИННОКЕНТИЙ.
Служить Ему в любом достойно чине.
И каждому воздастся по трудам
господним. Не по званию и сану.

Раздается гудок паровоза, бьет отправление станционный колокол. Алексей подхватывает свой сундучок.

 

ГЕРМАН.
Ну, с Богом! Не кручинься. Коли что

зови на помощь.

ИННОКЕНТИЙ.
                              
Мы всегда услышим.
Прощай, Алёша! Может быть, теперь
увидимся в Якутске. Я надеюсь,
ты труд сумеешь там
умножить мой.
Спаси тебя Господь!

АЛЕКСЕЙ.
                                    
На добром слове
спасибо вам, отцы. Хоть горько
мне,
я постараюсь от сией обиды
очистить душу...

Алексей торопливо идет к вагону. Опять звучит мотив дороги, стук колес. Печальная одиссея инока якутского продолжается.
Поезд сменяется на неторопливую почтовую кибитку. Сани ее уплывают по заснеженным просторам России все дальше на север, но это, увы, совсем не та страна, по которой Алексей ехал на учебу в Казань. Россия вступила в свой черный, 1905-й год.
           
В первые же дни января предательски сдается героически оборонявшийся Порт-Артур. 120 тысяч теряет убитыми, ранеными я пленными русская армия. Бредут эти пленные с опущенными глазами и знаменами в окружении японских штыков. А над мертвыми воют чужие ветра...
           Неделей позже к Зимнему выходят питерские рабочие с иконами и песней «Боже, Царя храни...» Впереди их — Гапон, убегающий после первых выстрелов. Тысяча погибших, спешно захороненных в общих ямах безо всяких церковных обрядов. Кровавое воскресенье...

Следом — революционное брожение, очередной заграничный съезд РСДРП. И на нем, впервые в истории православной России, только что заявившие о себе большевики признают церковь вредным заблуждением, «опиумом для народа»...
          Путь Алексея тянется в Якутск сквозь долгие версты и эту череду предательств и крушений, добавляя все больше смятений и без того израненной душе.

 

 Картина семнадцатая

Шлепанье колес по воде, гудок — к пристани Якутска причаливает пароход. Сбрасываются сходни, и по ним на родной берег спускается Алексей. С любопытством осматривает землю, на которой не был без малого десяток лет. Среди немногих встречающих вдруг замечает отца Николая, бывшего колымского священника, конечно, сильно постаревшего. Тот тоже приветливо машет рукой, и они устремляются друг к другу.  
            
Следом за Алексеем с парохода сходит политссыльный. Он останавливается чуть в сторонке и с видом некоторого превосходства закуривает, явно кого-то поджидая. Через какое-то время достает газету и начинает читать, время от времени усмехаясь и отрицающе мотая головой, не соглашаясь с авторами. 

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Алешка, милай, дай-ка я тебя
покрепче обниму! Ну, слава Богу,
добрался наконец-то!..

АЛЕКСЕЙ.
                                     
Да, Господь
помог добраться.

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                              
Ежели б не ряса,
то я б тебя, пожалуй, не признал.
Как возмужал-то, вырос! Погляди-ка,
и седина уж тронула...

АЛЕКСЕЙ.
                                            
А вы
ничуть не изменились, право слово.

 

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
Ну, говори! Не тот я, брат, не тот.

Уж ноне с Колымы бы не добрался,

как мы тогда, пешком. Теперь уж я

в монастыре давненько на покое.

Молюсь себе да жду, когда Господь

прибрать захочет старческую душу.
(Машет рукой).
Да что я не о том! Тебя встречать

меня отправил наш отец игумен.

Мол, все же не чужие мы с тобой...

АЛЕКСЕЙ.
Конечно, не чужие! Очень рад я!

За хлопоты спасибо!

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                    
Пустяки!
Сейчас подъедет наш возок, Алёша.

Микита-конюх лошадь отпустил

на травку попастись, покуда ждали.

АЛЕКСЕЙ.
Да я и не спешу. Теперь спешить

мне некуда...

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                        
Да, брат, такое дело...
Депешу наш игумен получил
о назначенье... Поперву решили

мы с братией: ошибся телеграф...

Ну, а потом, как вышло подтвержденье,

взроптали было: иеромонах,

георгевский герой — да как так можно!
Взроптали... Но одумались: Господь
зазря не назначает испытаний.
А чем сильнее любит, тем сильней
и испытует чад своих...

АЛЕКСЕЙ.
                                          
Я тоже
об этом думал. Благо, долгий путь
давал возможность для раздумий разных.
Я знаю, что за Родину радел
и помыслами чист был, но, быть может,
невольно возгордился сам собой?..
Своим геройством в сонме восхвалений?..
И
был наказан?.. Господи, прости!..

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.  
Господь простит. Но только мнится мне:
ты не таков, Алёша. Я на свете
немало пожил — видел гордецов.
Ты не таков... И мы тебя все любим

и с братиею ждем... А им всем там,

в столицах, за грехи свои придется

еще в гиене огненной гореть.

АЛЕКСЕЙ.
Бог им судья... А я решил теперь

отдать себя миссионерской службе

и Божье слово понести в народ,
как нёс его Святитель Иннокентий...

Возобновлю я переводы книг
священных на якутский. Буду ездить

по дальним наслегам и зерна веры

закладывать в детей и молодежь.
В них будущее наше,
отче…

В этот момент раздается скорбный перезвон всех колоколен Якутска. Перекрестившись и поймав вопрошающий взгляд Алексея, отец Николай объясняет.

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                                   
Нынче
во всех церквах...Ты не
слыхал в пути?
Ц
усима… Вот, за упокой болезных...

АЛЕКСЕЙ.
За упокой кого?

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                             
Эскадры нашей.
Разбита под Цусимой. Лишь один
корабль сумел спастись. А было
двадцать...

АЛЕКСЕЙ (взрываясь).
Почти что год! Почти что целый год
они имели, чтобы все исправить!
Чиновные злодеи! Подлецы!
Предатели!.. Пошли им кару, Боже,
по
их заслугам!
(Опускается на колени).
                            Господи, прости,
что не сумел, не смог я их осилить,
не достучался
до глухих сердец!
П
рости меня, Господь, за убиенных
российских моряков!..

 

ОТЕЦ НИКОЛАЙ(пытаясь утешить).

                                      Ну что ты, что!..
Не надо так, Алеша... Ты что мог...
Сейчас мы в монастырь... Там все свои,
там все
поймут...

АЛЕКСЕЙ.
                            
Как я, как я не смог?!
Зачем я их послушал?!. Не остался
зачем в столице?!. Д
олжен, должен был
с Великим князем встретиться я. Он-то
и Патриарх …  Неужто бы они

меня не поддержали?!.

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                      
Ноне было
в газетах сообщенье телеграфа:
князь Трубецкой, узнав о пораженье,
с петицией явился к Государю
о всех военных бедах. «Перед Богом
ответственны мы с Вами за Россию!»—
сказал. И принял Государь
сии слова.

АЛЕКСЕЙ.
Ну, наконец-то, хоть один нашелся
российский патриот...

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                      И
не один.
Другие были с ним. Но сколько было —
не сказано. И кто...

 

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙсторону, иронично).
                                  
Нашли героя!..
(Подходя ближе).
Простите, отче, что я ненароком
услышал вашу новость... Что
в Цусиме?
Разбили напрочь?

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                    
Упокой их, Бог...
Один корабль остался...

АЛЕКСЕЙ(не успокаиваясь).
                                      
Боже правый,
прости меня, ничтожного, прости!..

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ(довольно).
Сначала Порт-Артур, потом Мукден,
теперь Цусима — все идет как надо,
к бесславному концу...

АЛЕКСЕЙ.
                                       
Да как же вы!
Как можете вы говорить такое,
вы — русский человек?!. Ведь там же, там
погибли наши братья страшной смертью!..

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
Прискорбно это, с вами соглашусь.
Но с точки зренья нас, социалистов,
войну
России должно проиграть.
И чем сильней, тем лучше....

 

ОТЕЦ НИКОЛАЙ.
                                        
Святый Боже!
Да как же вы такое! Алексей,
Алеша, я сейчас, я за повозкой.

Не слушай их!
(Убегает).

АЛЕКСЕЙ.
                         
Вы видели хоть раз,
как тонут корабли?!

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
                                   
Нет, я не видел,
но верю, -- очень страшно... Я сказал,

прискорбно это. Но для высшей цели

сейчас полезно. Проиграв войну,

не устоит царизм и перед нами.
Пора ему на слом… Ваш смелый князь —

ничтожный либерал! Ему под силу,

как вам, лишь в небо охать!..

АЛЕКСЕЙ.
                                        
Государь,
не смейте так!

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
                          
И очень даже смею!

АЛЕКСЕЙ.
Мне слишком трудно это произнесть,

но вы — предатель!

 

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.

                                   Нет, не я предатель.
Предатель царь, что
расстрелял народ!
И ваш Гапон предатель, что на площадь
с иконами привел людей. А сам
бежал позорно после первых залпов!

АЛЕКСЕЙ.
За их грехи накажет их Господь...

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
Не он накажет, сами мы накажем!
Конечно, вас пока не тронем мы,
святых отцов. Но вот от государства
мы отделим вас! И из школы вас
мы выставим!..

АЛЕКСЕЙ.
                            Помилуйте, да
кто
позволит вам
над верою глумиться!
Вас единицы. И до власти вам
Господь не даст добраться!..

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ(иронично).
                                         
Единицы?!
Нас единицы?!.  
Лет на пятьдесят
вы опоздали, батюшка! Сегодня
я двести пятым прибыл в НАШ Якутск
за этот год. А в ВАШЕЙ богадельне
с владыкой вместе вряд ли наскребешь
с десяток человек... Я тут слыхал,

как вы своими планами делились —
насчет миссионерства... А у нас

«миссионеры» в каждой есть деревне.

АЛЕКСЕЙ.
Вы лжете! Православный мой народ
вас никогда не примет!

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
                                          
А вот это
еще посмотрим мы, святой отец!

В это время на берегу появляется довольно большая группа юношей и девушек, а также несколько молодых мужчин и женщин. Возглавляет группу явный Лидер уже солидного возраста и благообразной внешности. Еще на подходе, заметив стоящих на пристани, группа начинает оживленно реагировать.

ЛИДЕР(издалека, радостно).
Приехал наш Герой! Ну, наконец-то
мы снова будем вместе, господа!

МОЛОДЕЖЬ.
Да здравствует Герой! Мы вас так ждали!

Алексей и Политссыльный поворачиваются к идущим. Алексей, несколько смущенно, принимает их приветствия на свой счет. Но Лидер, даже не глянув на него, устремляется к политссыльному, по-христиански его расцеловывает, обнимает. Политссыльный так же дружески ему отвечает. Алексей, на которого никто не обратил внимания, застывает в стороне, будто его окатили помоями.

 

ЛИДЕР(представляя).
Рекомендую, Лев Ильич Петров,
известнейший в былом народоволец,
неуловимый дерзкий террорист,
экспроприатор банков, ну а ныне —
один из
видных «искровцев». Ему...

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
Позвольте, дорогой, я вас поправлю.
Нам «Искра» изменила, и теперь
у нас своя газета — «Пролетарий».
И
после съезда мы — «большевики».

МОЛОДЕЖЬ.
Большевики… Как это интересно!

ЛИДЕР.
Газета!.. Хоть один бы номерок...

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
Один до вас довез. Как раз с той самой
программой РСДРП большевиков...

МОЛОДЕЖЬ.
Вот почитать бы!

ЛИДЕР.
                                
Вот мы на маевке
и почитаем. Я же говорил:
для нас приезд Льва Ильича — как праздник!
(Обращается к Политссыльному).
Не худо бы отметить сей приезд...

 

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
Ну, если символически, то можно.
По
маленькой... За встречу...

АЛЕКСЕЙ.
                                               
Господа!
Цусима!.. Панихцда..
. Как же вы?!.
О чем вы говорите?! Что за
праздник?!

ЛИДЕР (примирительно).
Мы, батюшка, почтили этот день
минутою молчанья. А сегодня
встречаем друга...

АЛЕКСЕЙ.
                                 Д
а какой он друг!
Он враг
страшней японцев!

ЛИДЕР (уже не столь учтиво).
                                        
Ну, позвольте!
Мы вам его в обиду не дадим!

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
Я сам не
дамся.

МОЛОДЕЖЬ(Алексею).
                          Помолчи, патлатый!
Тебя никто не
спрашивал! Иди!
Иди своей дорогою!

 

ЛИДЕР (останавливая).
                                    
Не надо
так, господа!

МОЛОДЕЖЬ.
                      
А пусть не лезет он!

АЛЕКСЕЙ.
Неужто вы не видите, слепые,
кто перед вами?!

МОЛОДЕЖЬ.
                            
Видим, видим мы,
тебя насквозь, гапонское отродье!
Иди! Иди!

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ(довольный победой).
                   
Ну, будет, господа! Достаточно!
Позвольте, как ведется, сказать мне слово.

Молодежь принимается хлопать, Политссыльный становится в позу оратора и начинает речь. Алексей тоже пытается что-то сказать, но его уже не слышно за громогласным голосом Политссыльного и то и дело звучащими овациями. В конце концов подоспевший отец Николай, видящий всю тщетность попыток, просто уводит Алексея к повозке. Он идет, как побитый пес.

ПОЛИТССЫЛЬНЫЙ.
Довольно кровь сосать вампирам
тюрьмой, налогом, нищетой!
У них — вся власть, все блага мира,
а наше право — звук пустой!
(Аплодисменты).

Мы жизнь построим по-иному —

и вот наш лозунг боевой:
вся власть народу
трудовому,
а дармоедов всех долой!
(Аплодисменты)
.
Заводы, фабрики, палаты

все нашим создано трудом.

Пора! Мы требуем возврата

того, что взято грабежом.
(Аплодисменты).
Весь мир насилья мы разроем

до основанья, а затем
мы наш, мы новый мир построим,

кто был никем, тот станет всем!

(Аплодисменты).

 

Картина восемнадцатая

Алексей идет по Якутску, стараясь не глядеть на встречных. Вслед ему несутся шепотки.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС(искренне).
Герой идёт!..

ВТОРОЙ ГОЛОС(иронично).
                          
Помилуйте, «герой»!
Зарвавшийся святоша, получивший
свое по аранжиру...

ТРЕТИЙ ГОЛОС.
                                    
Не видать
креста-то золотого... Отобрали,
небось, перед отправкой...

ЧЕТВЕРТЫЙ ГОЛОС.             
                                     Знамо нам,
задаром и монахов не ссылают,
а чтоб героя — в ключники!..

ПЯТЫЙ ГОЛОС.
                                             
Зазря
такого не бывает. Ишь, глаза-то
упрятал в землю...

Алексей торопливо шагает сквозь эти фразы, болью отзывающиеся в его душе, и вдруг видит Веру. Он пытается было пройти незамеченным, но она сама окликает его. Алексей застывает, Вера подходит к нему.

 

ВЕРА.
Алеша, здравствуй!.. Ты, никак, уже

знакомых прежних и не замечаешь?
(Грустно шутит).
Оно конечно, где теперь уж нам,
провинциалам серым, что-то значить

в глазах известной личности...

АЛЕКСЕЙ.
                                                    
Прости...
Прости, что так. Но знаешь, знаешь, Вера,

сейчас такое у меня в душе!..
И боль, и стыд перемешались вместе...

Готов бегом я ото всех бежать...

ВЕРА.
Чего же так, Алешенька? Ведь ты
у нас герой... А коли ты вернулся
в свой монастырь...

АЛЕКСЕЙ(перебивая).
                                
Какой же я герой?!
Герой, которым вытерли подметки!

ВЕРА.
Не надо так, Алешенька. Для нас
Ты был им и останешься... Чего же
тыне зашел?..

 

АЛЕКСЕЙ.
                          
Я бы зашел... Потом…
Мне надо время...

 

ВЕРА.
                               А ведь я тебя...
похоронила. И почти полгода
не знала,
что ты жив.

АЛЕКСЕЙ.

                              Никто не знал...

ВЕРА.
                 Потом уж прочитала
все...
В газетах. И ну опять рыдать,

теперь уже от радости...
А впрочем, что
за радость:
ты телеграммы даже не
прислал.

АЛЕКСЕЙ.
Все вышло так — нехорошо и быстро.

А я не мог... Прости меня, прости...

Я рад тебя увидеть, хоть и жалок

в глазах своих... Теперь-то у меня

ведь никого из близких не осталось

во всем Якутске. Лишь в монастыре

родные люди, да вот ты...

ВЕРА.
                                             
Алеша...
Меня не будет скоро. Может быть,

еще пробуду месяц я в Якутске.

Потом уеду.

АЛЕКСЕЙ.
                           И куда? Зачем?

 

ВЕРА.
Мне тридцать лет, Алёша. У меня
нет ни семьи, ни дома. Нынче летом
я маму схоронила и отца...
Одна, как перст... Все думала, что ты…

Надеялась... Хотя смешно, наверно,
со стороны: чего же было ждать,
коль стал монахом ты... А я,
Алёша,
ждала…

АЛЕКСЕЙ.
            
Прости!.. По глупости моей,
по слабости я оставлял надежду
тебе. Да и себе. Мне б оборвать
в начале все. Но я не смог.

ВЕРА.
                                          
Алёша,
тебя я не виню. Во всем сама
я виновата... И, наверно, я
и
до сих пор ждала тебя бы глупо,
коль мертвым не считала бы уже
полгода этих. Кабы не смирилась,
что нет тебя среди живых...
А тут один достойный человек...
Нет-нет, я не люблю его, Алеша!
Он тоже ждал полгода, а потом
дала согласье я... Через
неделю
у нас венчанье.

 

АЛЕКСЕЙ.
                           Ты
выходишь за...

ВЕРА.
Да, выхожу, Алеша. И
мы сразу
уедем из Якутска.


АЛЕКСЕЙ.
                                
Навсегда?
ВЕРА.
Да, навсегда... Но, помнишь, я сказала
тебе в Санкт-Петербурге, что до смерти
тебя любить я буду... Те слова
могу я повторить... Осталось все.
Но не осталось ничего, Алеша!
Прощай!
(Убегает).

АЛЕКСЕЙ(вслед).
                     
Постой! Какой я идиот!
Какой злодей! Ведь я же погубил ей
всю молодость, всю жизнь
!..
За что? На что я променял ее?!

Чего добился?! О, идиот!..

Срываясь, Алексей бежит в свою келью и, наткнувшись взглядом на икону Божьей Матери, начинает выплескивать все, что накопилось у него в душе.

 

АЛЕКСЕЙ.

Ну, что глядишь?! Теперь довольна ты,
лишив меня последнего?! Довольна?!
Ты, может, Божья Матерь,
Но -- не мать! Ты --
мачеха!
Ты -- хуже! Ни одна
из мачех ни за что не пожелает
приемышу любому столько зла!
Ты! Ты!..

Раздается звон колокола и появляется встревоженный Иннокентий, торопливо подходит к Алексею.

ИННОКЕНТИЙ(пытаясь успокаивать).
                             
Алёша, что с тобой!
Очнись, Алёша!.. Алёша, успокойся…

АЛЕКСЕЙ(зло).
                                                   Прилетел
 
опять архангел! Поучать явился!
А где дружочек твой?!.

ГЕРМАН(появляясь).     
                                       
Я тоже здесь...
Алёша,  
тебе горько, но не надо…
Не надо так...

АЛЕКСЕЙ.

                                 А как?!.

Смотреть вам в рот
и слушать, что вы снова напоёте?!
Нет уж, довольно! Много слушал я
увещеваний ваших. И в итоге

я втоптан в грязь и больше никому

не нужен!

ИННОКЕНТИЙ.

                         Ты, Алёша, нужен Богу...
И коли с честью сможешъ ты пройти
сквозь испытанья все...

АЛЕКСЕЙ.
                                       
Я это слышал!
Ему нужны лишь жалкие рабы!
Ничтожества нужны ему, которых
он может безнаказанно терзать!

ГЕРМАН.
Сейчас же замолчи, не богохульствуй!..

Да неужели ты забыл житья
всех мучеников! Сколь перетерпели

Они во славу Божью! А Иисус!
Какие перенес Иисус страданья!
Твои и в четверть с ними не стоят...

АЛЕКСЕЙ(Герману).
А мне достало их! Я -- не святой.
Не херувим, как вы, в угоду Богу
в экстазе уничтоживший себя!

ИННОКЕНТИЙ.
Не смей о Боге  так!

 

АЛЕКСЕЙ.
                                  Нет, смею, смею!

Я вас не звал сегодня! И прошу
вас больше не являться! Без советов
без ваших как-нибудь я обойдусь.
Поводыри слепые!

ИННОКЕНТИЙ(грустно и обиженно).
                                 
Коли так,
то оставайся с Богом...
(Иннокентий и Герман исчезают).

АЛЕКСЕЙ.
                                        
Нет, без Бога!
 (Обращая взор вверх).
Зачем мне нужен Ты?! Скажи, зачем?!
И
я теперь Тебе уже не нужен!
Ты все отнял, что мог... Едва на свет
меня явив, Ты сделал сиротою,
забрал отца и матушку. Потом
убил Ты детство, уничтожил юность.
Ты
спас меня в войне, но для того,
чтоб только опозорить и унизить.
Чтоб веру в благородство, долг и честь,
в свою Отчизну -- сам похоронил я
в душе сгоревшей... А теперь любви
последней самой, самой безнадежной
меня лишил... Так пропади Ты там,
на небесах своих!
 

Алексей бросается из угла в угол, потом подбегает к чаше с церковвым вином и начинает зло и жадно глотать из нее, запрокинув голову. Гремит гром.

 

 Картина девятнадцатая  

Поздний вечер. Дальняя окраина Якутска. Осеннее ненастье. Сквозь дождь и грязь куда-то неуверенно шагает пьяный Алексей. Точно так же неуверенно-пьяно идет ему навстречу Андрей. Они долго не видят друг друга, как, впрочем, и весь окружающий их мир. Звучит песня «Ангелы».

Ангелы, мои горькие ангелы...
Ночь пришла,
И в пустыне загнал я коня.
Ангелы, где вы, добрые ангелы?
Ангелы,
Вы покинули молча меня.

Вот и все, мои бывшие ангелы,
Рок сразил
Ненадежное счастье моё.
Были дни —
Надо мною кружили вы, ангелы,
А теперь
В небесах лишь одно вороньё...

АЛЕКСЕЙ(столкнувшись с Андреем).
А-а-андрей?..

АНДРЕЙ (отвечая).
                     
А-а-андрей... А ты, никак, Алёшка!..
Вот это встреча!.. Ночью, в темноте,
у черта на куличках...

 

АЛЕКСЕЙ.
                                      
Да, почти что
у черта...

АНДРЕЙ.
               Я слыхал, браток, слыхал,

что из монастыря тебя попёрли...

Якутск-то невелик — все знают всё

и в каждом кабаке про всех доложат...

 

АЛЕКСЕЙ.
Да не попёрли. Сам я... Сам ушел...

АНДРЕЙ.
Да не стесняйся! Мы с тобой коллеги.
И я из всех присутствий удален,
со службы изгнан и, увы, бездомен.
Теперь бреду в леса... Шучу, шучу —

к заброшенной сторожке добираюсь,
я там живу... Коль некуда — давай,
и на тебя там места...

АЛЕКСЕЙ.
                                 
Как же так?
Ну, я понятно отчего, а ты-то?!.

В зените славы, моды и любви...

АНДРЕЙ.
И так упал?.. Я, просто, слишком много,
Как ты, Алёша, пробовал поднять,
да надорвался... Больно велика
Россия наша и настоль печалью

пропитана, что ни таких, как я,

давила неподъемностью своею...

АЛЕКСЕЙ.
И что теперь?

АНДРЕЙ.
                      
Да, впрочем, ничего.
Пью, колоброжу, ухожу в трясину.

Как говорил один твой богослов,

мы все — сыны умерших. И одна
у нас у всех дорога...

АЛЕКСЕЙ.
                                   На кладбище…


АНДРЕЙ.
Особенно теперь... Ведь ты был прав

тогда, еще семинаристом, помнишь,

 когда Апокалипсис предрекал?..

АЛЕКСЕЙ.
Я был плохим пророком, но, к несчастью,

все движется к тому.

АНДРЕЙ.
                                    Да вижу я –

конец столетья стал концом России!..
И наплевать!

 

АЛЕКСЕЙ.
                        
А я-то думал, ты...
Вы с Верой вместе...

АНДРЕЙ.
                                  
Да какая Вера!
Сгорело все в душе!.. Признаюсь, я
любил ее и в юности, и позже,
но у нее ж один был свет в окне —
Алёшенька!.. Почти что херувим,
святой и чистый мальчик...

АЛЕКСЕЙ.
                                       
Что Иудой
для Веры оказался. И сгубил
и жизнь её, и молодость. А после
и сам себя живьем похоронил...

АНДРЕЙ.
Поплакались — и хватит. Под дождем,
в такое время — не до сантиментов.
Ну,
ты идешь со мной?

АЛЕКСЕЙ.
                                          Иду,
Андрей,
но только не с тобой. Куда-то ноги
несут — не знаю сам...

АНДРЕЙ (доставая бутылку, наливая в стакан).

                                          Тогда давай
по маленькой за встречу...

(Наливает еще).
                                             
и прощанье.
(Наливает).
За Веру...


АЛЕКСЕЙ(возвращая пустой стакан).
                      
Как измучилась душа,
как изболелась!.. И
тоска такая,
что, кажется, взойди сейчас луна,—
и волком бы завыл...

Словно услышав Алексея, где-то вдалеке вдруг действительно начинает выть волк. Алексей испуганно вздрагивает, невольно крестится.

АНДРЕЙ.
                                    
Что, испугался?!
Не бойся, то давнишний мой знакомый.
Коллега наш с тобой...
Предмет поэзы
моей последней...
(Читает).
И опять этот волк...
Как по коже мороз — его песня.
В ней слились и тоска,
и призыв,
И звериный оскал.
Она гулко плывет
По российским немереным весям,
Чтоб к бездушной луне
Отразиться от взломанных скал.

 

Ты матер и умен,
Только где же она,
             
твоя стая?
Вас, затравленных веком,
Все меньше и меньше теперь.
Мне уже тридцать зим,
И поэтому точно я знаю:
На счастливую встречу
Напрасно надеешься, зверь.

Как там слух не востри —

От судьбы не получишь подарок.
В беспощадном безмолвье
Сегодня — зови не зови! —

Отзвенит тишина
Да подвоет тебе переярок,
Этот жалкий щенок,
Не видавший ни битв,
                               
ни любви.

А уйти от тоски
Потрудней, чем от дикой погони,
И когда-нибудь сам
Ты подставишь свой бок
Под дуплет...
Подожди еще миг,
Я сложу в треугольник ладони,
И в ночи поплывет
Мой знобящий
                          
гортанный
                                            ответ...

 

В подтвержденье последних слов Андрей подносит ко рту ладони, и темноту пронзает его жуткий вой. Алексей пьяно и испуганно шарахается от него в сторону, спотыкаясь, бежит. Андрей сумасшедше хохочет ему вслед и, уходя во мрак, громко декламирует.

АНДРЕЙ.
Как сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать ее уничтоженья!...

 

 Картина двадцатая 

Все как в самом начале пьесы -- поздняя осень, гроза, гром. Сквозь дождь начинает пробрасывать снежок. На фоне монастырских куполов, неподалеку от старых крестов лежит в грязи падший монах. После очередной вспышки молнии он поднимает лицо и,  невидяще уставившись в темноту, снова пьяно обращается к единственному светлому, что осталось у него в душе, -- к матери.
В это время где-то на небесах по нему плачет Божья Матерь -- совсем, как его мать Мария, простая женщина.

АЛЕКСЕЙ.
Ты, мамочка, ведь не отдашь меня?!
Ведь не отдашь другим?!. И никогда,
и никогда меня ты не покинешь?!.
Я
так тебя люблю, я так люблю!..
Ты лучше всех! Красивей всех на свете!
Я… Мы с тобою вместе... Мама!.. Мама…

Алексей снова падает в грязь и замолкает. В это время появляются двое каких-то подвыпивших мужиков. Идущий первым замечает лежащего.

ПЕРВЫЙ.
Гляди-ка, Васька, а никак, - монах?

ВТОРОЙ.

Ага, опять валяется. Вот сволочь!
Святоша, а ведь пьет - куда уж
нам!

ПЕРВЫЙ.
Да долго не протянет. Вот морозы

ударят нынче-завтра - и конец
японскому герою.

ВТОРОЙ (озираясь).
                                 

Слышь, а рядом
ведь никого... И
крест, поди, на нем...
Тот -- золотой, георгевский… А, Васька,
соображай...

ПЕРВЫЙ (еще не понимая спьяну).
                       
Чего соображать?..

ВТОРОЙ.
Да все равно подохнет! Не к чему уж
тот крест ему,
а нам с тобой -- ого! --
 
насколько хватит, ежели расплавить
 
да к ювелиру...

ПЕРВЫЙ(осматриваясь).
                            
Точно, никого...
Я послежу, а ты давай, Васюха...

Второй подходит к Алексею, переворачивает его на спину, начинает шарить по испачканной в грязи груди. 

ВТОРОЙ.

Неужто где-то, сволочь, потерял?
Ан нет, висит!.. А ну, давай-ка шею!

 

Грабитель пытается поднять голову монаху, чтобы снять с шеи крест, но Алексей вдруг начинает приподниматься и инстинктивно отталкивать мужика.

АЛЕКСЕЙ(считая себя уже в аду).
Уйди, уйди,
не трогай, сатана!

ВТОРОЙ(зло).
Не трепыхайся!
(С силой бьет монаха).
                             
На-ка!.. Слышь, Петруха,
а сапоги-то добрые на нем...
Не худо бы их тоже... Подсоби-ка!

ПЕРВЫЙ(подбегая и стягивая сапог).
Давай, давай быстрей! Неровен час,
еще увидит кто-нибудь!

АЛЕКСЕЙ(приходя в себя, поднимаясь).
                                            
Вы... Люди...
А я-то думал, вы... Я помню вас,
вы -- в кабаке...

ВТОРОЙ(зажав в руке снятый крест).
                           
Он нас узнал, Петруха...
Ломай его! Ломай!

Грабители набрасываются на Алексея. Он, пятясь, отступает, получая удары, но все больше приходя в себя от боли. Каждый из ударов по его телу вдруг обращается в колокольный звон, отрезвляя и пробуждая едва не потерянные разум и душу. Поняв, наконец, что происходит, Алексей начинает громко читать молитву «О ненавидящих и обидящих нас».

АЛЕКСЕЙ. Яко первомученик твой Стефан о убивающих его моляше Тя, Господи, и мы, припадающе, молим: ненавидящих всех и обидящих нас прости, во еже ни единому от них нас ради погибнути, но всем спастися благадатиею Твоею, Боже всещедрый!..

ВТОРОЙ.
Вот сволочь, издевается еще!
А ну, сильней, сильней его, Петруха!

Отступая от избивающих его и даже не пробуя защищаться, Алексей упирается спиной в могильный крест. Пытаясь удержаться на ногах, он невольно хватается руками за перекладины и оказывается как бы распятым на кресте. Удары кулаков и сапог сыплются на его беззащитное тело.

ВТОРОЙ(исступленно).
Ломай! Ломай!

АЛЕКСЕЙ(кричит). 
                            
Не наказуй их, Боже,
ибо не знают, что они творят!..

Алексей безжизненно откидывает голову на крест. В это время небо разверзается гигантской молнией, грохочет страшный гром. Испуганные убийцы, бросив один снятый сапог, крестясь, убегают прочь.

Но Алексей еще не умер. Голова его медленно поднимается, а руки продолжают сжимать перекладину. Он смотрит в небо.

АЛЕКСЕЙ.
Прости... Прости... Прости меня, Господь!
Прости меня, что не сумел достойно
взойти я на Голгофу. Хоть на ней
почти сегодня я. И тридцать три
мне минуло... Небесная Царица,
Мать Божья, если можешь, то п
рости
за все, чем огорчил твою я душу!..
Я оказался слаб.
Я не сумел
обет свой до конца донесть достойно.
Спасибо, что достойно умереть
дала ты мне возможность… Им спасибо,
злодеям этим. Кабы не они,
кабы не боль, — душа бы не очнулась...
Владыка, Преподобный, и у вас
прощения прошу я. Этой с
мертью
быть может, часть вины  
я искуплю.

Раздается звон колокола, появляются Иннокентий и Герман, но Алексей  уже не видит  их и не слышит звона.  

АЛЕКСЕЙ.
И... Вера... Вера... Коль услышишь ты,
прости меня! Прости, прости за все...

Голова Алексея падает на грудь, на этот раз -- навсегда. Руки его медленно разжимаются и тело скользит с перекладины вниз. Иннокентий и Герман подходят к нему, перекрещивают, опускаются на колени. Иннокентий закрывает умершему глаза, а Герман складывает ему на груди руки. В этот момент раздаются голоса нескольких человек, ищущих Алексея, среди них голос Веры. В темноте мелькают фонари.

ВЕРА.
                
Алексей!
Алешенька, где ты?!

Из темноты появляется Вера и двое мужчин, видимо, ее знакомых.

ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА.
              Вон! На могиле

как будто он...

ВТОРОЙ МУЖЧИНА.
         И точно
он лежит!

ВЕРА(подбегая). 
Алёшенька!  Алёшенька! Ты жив?!
Вставай скорее!
(Трясет его, пытаясь привести в себя).
                             Бедный
мой Алешка!
Ну что ж с собой наделал
ты! Очнись!
Очнись,
Алешка, мы тебя сейчас...

ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА.  
Он... не очнется...

 

ВЕРА.
                                     
Нет, Алешка, нет!..
Так не должно быть!..

Вера падает на него, рыдая и причитая, пытается то тормошить, то гладить мертвое тело. Мужчины пробуют как-то утешить её, успокоить, но безуспешно.
        
А в это время невидимые Вере и мужчинам Иннокентий и Герман поднимают за руки с земли уже душу Алексея в его облике, покинувшую тело. Святые отводят Алексея чуть в сторону, снимают с него грязную драную рясу и облачают в белые одежды. Как и всякая душа, только что покинувшая тело, душа Алексея смотрит на мир удивленными и чуть настороженными глазами ребенка, не сразу понимая, что произошло.
        
Начинает звучать мелодия песни о детстве из самого начала пьесы.

ВЕРА(продолжая убиваться над телом).
                        
Не должно, Алеша!
Очнись, мой милый! Как же я теперь?!
Как без тебя я буду жить на свете?!.
Я не смогла!.. Ты слышишь, не смогла!
Я бросила его, я здесь, в Якутске.
Я снова рядом.
.. Я опять с тобой! Я...

Алексей узнает Иннокентия и Германа, пытается было просить у них прощения, но те, обнимая его, всем видом говорят, что Алексей уже прощён. Святые берут его за руки и начинают возводить на небо, но тут он замечает Веру, рыдающую над его телом. Алексей порывается утешить, погладить ее, но Вера не может почувствовать его бестелесных ладоней. Иннокентий и Герман мягко, но настойчиво снова берут его за руки и ведут на небо. Алексей несколько раз с болью оглядывается на Веру.

ВЕРА(продолжая плакать).
Очнись, Алешка, милый! Никому
не нужен больше ты. А мне, мне нужен!
Очнись, родной, я за тобой
сюда
приехала!.. Алешка!.. Милый… А…

Вера бессильно падает на тело, застывая на нем. Алексей же уходит в небо, где его ждёт Божья Матерь и откуда звучат торжественные хоралы.   

Занавес