Mobile menu

 

 

  

 Историческая драма

 

       В луче света – волею судьбы оказавшийся на далекой северной земле русский казак Петр Бекетов и встреченная им якутская красавица, племянница знатного тойона  Кюннэй. По сути, они представляют не только два разных народа, но и два различных мира, которые едва пришли в соприкосновение и в сложном противостоянии познают друг друга. Но в Его и Ее сердцах начинает зарождаться любовь, и, как для всех влюбленных, для них становятся несущественными и несуществующими многие препятствия.

 

Действующие лица:

 Петр Бекетов, сын боярский, стрелецкий сотник, казачий атаман, основатель нескольких сибирских городов.

Михаил Федорович, российский царь, первый из династии Романовых, правил в 1613—1645 гг.

Алексей Михайлович (Тишайший), наследник Михаила Федоровича Романова,  царствовал в 1645—1676 гг.                     

Филарет, отец Михаила Романова, патриарх Московский во времена правления Михаила Федоровича. 

Марфа, инокиня, в миру -- жена Филарета и мать Михаила Романова, в его молодости фактически управлявшая страной.                           

Мария (Анастасия) Хлопова, первая любовь и неудавшаясяневеста Михаила Романова.

Михаил,  Салтыков, молодой боярин, племянник инокини Марфы, друг царя, впоследствии интриган.

Василий Салтыков, его родной брат, тоже вначале друг молодого царя, а затем интриган и  враг.

Никола Блаженный, старец, юродивый-прорицатель при дворе Романовых, помнящий еще времена Ивана Грозного.

Никон, патриарх Московский в  правлении Алексея Михайловича, инициатор реформ, приведших к расколу Православия.

Аввакум, «неистовый» протопоп, лидер, идеолог  и духовный отец старообрядцев-раскольников.

Киприян, архиепископ Тобольский, первый православный  архиерей, yаправленный Филаретом в Сибирь.

Афанасий Пашков, енисейский воевода, типичный для смутного времени стяжатель и безграничный властитель в своем уезде.

Иван Галкин, казачий атаман, совершивший один из первых походов на Лену, известный своей смелостью и жестокостью.

Максим Перфильев, подьячий енисейского воеводы, вышедший в казачьи атаманы на волне сибирской вольницы.

Гулька,  пленница-ясырка, захваченная одним из енисейских казаков в походе против  татар.

Легой, князец борогонских якутов, одним из первых добровольно принявших российское подданство.

Кюннэй,  племянница Легоя, юная красавица из  рода дюпсинских якутов с Амги.

Мымак, князец намских якутов, через реку от  которого Бекетов поставил Ленский острог.

Моксогол, молодой сородич Мымака, один из приближенных людей намского князца.

Семен Улта, князец бетунских якутов, первый из встреченных Бекетовым на Лене предводителей местных родов.

Камык, брат Семена Улты и его соратник.

Новый енисейский воевода

Саргы, охотница-якутка

Иван, ее муж, русский промышленник.

 

Бояре при дворе Романовых:

Первый боярин

Второй боярин

Третий боярин

 

Казаки отряда Петра Бекетова:

Васька Бугор, бывалый в бою и жизни.

Андрюшка Дубина, не обиженный силушкой, но недалекий

Алешка Архипов, рассудительный и порядочный.

Иван Струна, грамотный, стоящий на переломе судьбы.

Никитка Сусанин, искренне служащий царю и отечеству.

Лютка Щербак, безжалостный и грубый.

Гуляйка Федоров, любитель гульбы и приключений.

Тренька Каляга, хилый, но хвастливый и болтливый.

Нехорошка Павлов, вечно озлобленный, себе на уме.

 

Якутские ботуры из  рода Легоя:

Бурух

Темирей

Ортуй

 

Якутские ботуры из рода Мымака:

Ичил

Егулай

Нагуй

 

Бурятские князьки:

Бокой

Борочей

Воины их свиты

 

Якутские женщины, дети, старики.

 

 Действие первое

 

Сцена первая

 

      В луче света – волею судьбы оказавшийся на далекой северной земле русский казак Петр Бекетов и встреченная им якутская красавица, племянница знатного тойона  Кюннэй. По сути, они представляют не только два разных народа, но и два различных мира, которые едва пришли в соприкосновение и в сложном противостоянии познают друг друга. Но в Его и Ее сердцах начинает зарождаться любовь, и, как для всех влюбленных, для них становятся несущественными и несуществующими многие препятствия. Петр и Кюннэй просто светятся своим чувством, но почему-то вокруг них в полутьме, словно прощаясь на похоронах с усопшим, молча и скорбно движутся по кругу все остальные герои повествования.

 

Бекетов. Тайком, поди, пришла-то?

Кюннэй. Знамо дело, тайком. Кабы тетя али бабушка узнали, не в жисть бы не пустили.

Бекетов. А сама-то не убоялась?

Кюннэй. Не убоялась.

Бекетов (улыбаясь). А то ить старухи нами детишек пугают. (Показывая.) «Будешь столь громко голосить -- придет бородатый носатый нюча и растерзает в клочья!»

Кюннэй (смеясь). Похоже! Только я уже пуганая. Меня в детстве бабушка так же Тыгыном пугала. «Будешь плакать, придет злой Тыгын из-за реки, заберет в рабство!»  А ты… Ты, Петр, не таков…

Бекетов. А каков же я?

Кюннэй. Ты хоть и сильный, но добрый. И… (смущенно) красивый…

Бекетов (смущаясь). Да какой уж там красивый. Казак обнаковенный. Да еще пообношенный весь в походах, пообросший… А вот ты (беря в свою большую ладонь ее руку). Ты… Кюн-нэй! Кюн-нэй! Сколь диковинно имя твое. Словно капель весенняя звонкая. Што оно значит по-вашему?

Кюннэй (не отнимая руки). Солнце. Солнышко. Ничего диковинного, у нас так многих девушек зовут.  

Бекетов (повторяя). Солнышко! Вишь, почти угадал. И ты и впрямь, как солнышко. Явилось из-за лесов дремучих, и…

Кюннэй. И?..

Бекетов. И осветила все разом, пробудила душу казацкую. Думал, очерствела напрочь в боях да походах вечных, в грубостях да лишениях, ан нет – жива душа.  И поет. Который уж день поет. Светлое што-то далекое, будто из отрочества, из мест моих родимых…

 

       Начинает тихо звучать старинная русская песня.

 

Кюннэй (осторожно приставляя ухо к его груди). И впрямь поет. Поет… А каковы они, места твои родимые?

Бекетов. Не так просто сие поведать…

 

      В это время скорбный круг грустных персонажей, двигаясь за ним, сменяет хоровод русских девушек, поющих ту самую песню. Позади их виднеется российский пейзаж.

 

Бекетов. Будто и особицы никакой нет, а как припомнишь, -- родное все до боли…Палисад резной вокруг дома батюшкиного, подсолнухи головы  за солнцем поворачивают, будто чада светлоголовые, рябина у крылечка гроздьями алыми светится, березы, веришь, не обхватить, а на закате ветерок волны по полю гонит, как по вашей Лене-реке, только золотистые, пшеничные…

Кюннэй. Красиво… А сколь долга дорога туда?

Бекетов. Повезет – в полгода доберешься, а не повезет, и за три года не управиться. Россия-матушка во все века велика была, а ноне, Сибирью приращенная, и вовсе немереной стала…

Кюннэй. Сказывали мне, у земли столь великой и царь-дархан больно знатен. Бают, простому человеку глядеть на него нельзя – ослепнуть можно от сияния его богатства, славы и величия… А ты… Ты видел вашего царя-дархана?

Бекетов. Видал.

Кюннэй. Да неужто?!. И не ослеп?!.

Бекетов. Как видишь,

Кюннэй. Расскажи!..    

 

      И вот уже идущие по кругу люди обращаются в просителей, пришедших 22 февраля 1613 года в Ипатьевский монастырь под Костромой, где живут удаленные из Москвы Борисом Годуновым 16-летний Михаил Романов и его мать инокиня Марфа, насильно постриженная Годуновым.  Приближаясь к царю, опускается на колени   делегация московских бояр,  в который уже раз предлагающая Михаилу принять российский трон.

 

Михаил Романов. Не хочу! Не хочу я быть царем! Не хо-чу!

Бояре (вваливаясь вслед за ним и падая на колени). Не оставь, не оставь нас, государь! Не оставь, Михаил Федорович!

Первый боярин. Мы же к тебе с челобитьем от всего собора!

Второй боярин. От всего соборного моления!

Никола Блаженный (как бы сам про себя, отрываясь в углу от молитвы). И не так подъезжали, да ни с чем отъезжали. Не все сбывается, о чем девке мечтается…      

Михаил Романов. Извели вы меня своим челобитьем!

Третий боярин. Не презрей просьбишку всенародную, государь!

Марфа (входящая следом за боярами). О каком народе баете-то, где он теперь, народ-то, на Руси?!.

Никола Блаженный. Был народ, да вышел в расход, была душа, да не осталось ни шиша.

Михаил Романов. Не хочу я, не хочу! (Начинает всхлипывать).

Марфа (успокаивая сына). Молод он больно, дитя еще под тако ярмо шею подставлять!.. Да и долгонько что-то вы о нас не вспоминали, пока мы в опале-то годуновской по ссылкам да по монастырям мыкались. И наследничек  Борискин -- Васька Шуйский не больно-то нас обогрел. А теперь, ишь,  Романовы им всем спонадобились.

Первый боярин. Да наказались уже за криводушие свое русские люди…

Второй боярин. За скудоумие свое  наказались.

Третий боярин. А теперя через Дмитрия Пожарского да Кузьму Минина в соединение пришли.

Никола Блаженный (третьему боярину). Бородка-то Минина, с совесть-то глиняна. Согнулся дугой, да и стал как другой.

Третий боярин (отмахиваясь от Николы). Да замолчи ты, убогий.

Никола Блаженный. Убогий, да от бога, боярская кость – да душонка с горсть!

Первый боярин (не обращая на них внимания и продолжая). Мы ж собор всенародный из лутчих людей собрали, всем миром приговорили только тебя -- Михаила Романова -- на царство звать. Законного государя русского.

Михаил Романов. Думаете, коли отрок я и умом не зело велик, так и не ведомо мне, что ныне на Руси творится!

Марфа. Теперь в цари идти – что на верную погибель!  В казне ни копейки, в амбарах государевых – ни зернышка…

Никола Блаженный. Досталисьв наследства перья после баушки Лукерьи.

Михаил Романов. Вся земля в запустение пришла, смута кругом, бесчестье.

Марфа. Вороги со всех сторон, аки вороны, на Москву напускаются, людишки служивые по грехам изошлись, измалодушествовались, на  дорогах шайки лютуют…

Никола Блаженный. Каковы веки, таковы и человеки…

Первый боярин. Все так, потому ты нам и зело надобен, государь!

Второй боярин. И ты, государыня-матушка надобна. Пока Михаил Федорович в малых летах, ты бы лучей советчицей ему была. Ну и мы со своим скудным боярским умишком…

Марфа. А вы своим скудным умишком прикинули, что муж мой и отец его митрополит Филарет в полоне польском четвертый год томится. А поляки сии своего королевича Владислава нам в цари войной пихают. Что они с Филаретом-то сделают, коли узнают, что  его сын на московский трон сел?.. Али вам все едино?!

Михаил Романов. А им что, боярам-то теперешным, мамаша. Они и Гришке Отрепьеву кланялись, и Тушинскому вору…

Никола Блаженный (третьему боярину). Наш Игнатий больно честью знатен, на одних подметках семи царям служил в охотку.

Первый боярин. Не говори так, государь, не забижай! Не все бояре одинаковы.

Второй боярин. Не от себя токмо, от собора всенародного просим…

Третий боярин. А кто старое помянет…

Михаил Романов. От собора али нет – ответ един – не хочу я быть царем. И не стану!

Марфа (выпроваживая бояр). И не станет! Ступайте себе с богом! Ступайте. 

Второй боярин. Помилуй, отец родной!

Третий боярин. Не губи нас, Михаил Федорович!

Первый боярин (пятясь к выходу). Нельзя нам, государь, без твоего ответа в Москву ворочаться.

Михаил Романов (бросаясь со слезами на грудь матери). Боюсь я, матушка, пуще смерти боюсь шапки мономаховой. Не по мне тяжесть этакая.

Марфа. Успокойся, успокойся, сыночек. Может, и не придут они боле. А коли придут, негоже, чтоб бояре слезы твои зрели. Достанет им и тех слез горючих, что я по ссылкам пролила. Да и не дитя ты уже, отрок взрослый, будут потом насмехаться над родом Романовых…

 

      В этот момент на колени перед Михаилом падают новые просители. Только теперь это уже не бояре, а можно сказать, представители разных сословий. И не просто представители, а отроки -- кому-то из бояр пришло в голову: а вдруг Михаил не откажет ровесникам? Для Михаила это и впрямь оказывается неожиданностью, он торопливо вытирает слезы, отстраняется от матери, пытается казаться более взрослым и самостоятельным. Но юные просители видят, что пред ними – такой же, как они,  подросток, да к тому же слабый и заплаканный. И непосильная царская ноша может просто его раздавить. Но и другого варианта у них нет. Единственное, что остается сделать – попытаться как-то ему помочь, поддержать его, подставить и свое плечо под его тяжкий груз.

     Среди юных ходоков – Петр Бекетов, Иван Галкин, Никон, Аввакум, Мария Хлопова, братья Салтыковы, Никитка Сусанин.

 

Михаил Романов. И вы пришли просить?

Отроки. И мы. И мы. И мы, государь.   

Михаил Салтыков (первым поднимая голову, явно заученно, с чьих-то слов). Без Бога свет не стоит, без царя земля не правиться!

Василий Салтыков (вторя ему). Без царя  люба земля – вдова, а московская – тем паче.

Михаил Романов. Ну-ка, встаньте все. Встаньте, кому велю! (Обращаясь к Салтыковым) М-мудрено сказано. Неужто сами дошли?

Михаил Салтыков. Ну… батюшка да бояре маненько надоумили…

Василий Салтыков. Малось самую…

Михаил Романов (разочарованно). Понятно… А кто такие будете?

Михаил Салтыков. Да сродственники мы твои, государь, Салтыковы из бояр московских.

Василий Салтыков. Родные племянники матушки твоей (кивает в сторону Марфы) инокини Марфы, в миру Ксении Ивановны. При дворе теперь подвизаемся.

Марфа. Мишка с Васькой штоль?!

Михаил Салтыков. Они и есть.

Марфа. Ну-ка, ступайте-ка сюда. (Разглядывает и трогает их). Да-а, в последний раз я на руках у матери вас видела. Давненько же я в Москве не была. А Михал-то, поди, и вовсе вас не помнит…

Михаил Романов. Не помню, матушка…

Василий Салтыков (искренне). А мы с нашей матушкой частенько вас поминаем... А коли теперь чё не так ляпнули, ты не сумлевайся, государь, мы от всей души пришли, завсегда верой и правдой…

Михаил Салтыков. Верой и правдой служить тебе станем…

Василий Салтыков. В любом деле первыми помощниками будем!

Михаил Салтыков. Тем паче, рядом мы, всегда под рукой, да и родня жа…

Никола Блаженный. Хороши-то хороши, лишь бы речи от души.

Иван Галкин (решительно). Ты только повели, государь! Мы за тебя и в огонь, и в воду!

Михаил Романов. А ты кто таков будешь?

Иван Галкин. Стрелецкий сын из коломенских Ивашка Галкин.

Никола Блаженный. Кому Галкин, а кому и палкин.

Михаил Романов. А если впрямь повелю?

Галкин. Да хучь завтра в поход – хучь на шведа, хучь на турка!

Марфа (включаясь в разговор, невольно залюбовавшись). Хорош герой. Таких бы Руси поболе…

Никон и Аввакум (одетые в рясы, одновременно). А мы за тебя, государь, денно и нощно молится станем.

Марфа. А вы, божьи отроки, отколя будете?

Никон. Попович я, Никита, с-под Нижнево Новогороду мы…

Аввакум. А я – Аввакум, монастырский, тоже с Волги-матушки, с-под  Нижнего.

Никола Блаженный. Слывет Нижним, да на горе стоит, слывет ближним, да далеко-о улетит!

Никитка Сусанин (выступая немного робко). А мы тутошные, костромские, Сусанины мы. Люду простого, но царя в обиду не дадим. Если что, и живота не пожалеем. 

Бекетов (набравшись смелости). И мы живота не пожалеем за тебя,  государь, только дай согласие. Всем миром просим! А как говорят, что мир порядил, то Господь рассудил.

Марфа. Правда божия, а воля царская.

Михаил Романов. А кабы ты… Как тебя кликать-то?

Бекетов. Сын боярский Петрушка Бекетов, из тверских мы.

Михаил Романов. А кабы ты, Петрушка, на моем месте был, так согласился бы? Не заробел бы, не засумлевался?! При такой-то смуте да на таком-то пепелище? Только честно!

Бекетов. Кабы был, как ты, природный царь от Бога, народом призванный… Заробел бы… Токмо… глаза робеют, а  руки-то делают…

Галкин. Волков бояться – в лес не ходить! Только повели, государь!

Марфа. Ишь какой горячий!

Бекетов. Потерпи, государь, малые годы, войдем мы, отроки, в силу, надёжой и опорой тебе станем. А пока… которые из бояр-дворян добрые остались, выборные люди есть… Дай Бог, батюшку твоего Филарета из плена вызволят, а пока матушка добрым советом подсобит… 

Марфа. Только меня по ссылкам да монастырям науке-то царской не больно учили. Да и не бабьего ума это дело…  (Вздыхая, поворачивается к Марии Хлоповой). А ты чья будешь, красавица?

Мария Хлопова (смущенно). Дворянская дочка я, Ивана Васильевича Хлопова.

Михаил Романов. И тоже просить меня станешь?

Мария Хлопова. Стану государь, стану, от всех отроковиц и матушек наших. И девичьим умом ведомо, сколь нелегка ноша царская, да ведь и другого выходу нет. Знамо, от  нашего племени в делах государевых подмога невелика, но молитва и любовь завсегда с тобой будут.

Михаил Романов (не отвечая ни да, ни нет). За слово доброе, за правду и веру  поклон вам низкий… (Обращаясь к Николе Блаженному) Благослови их, старец, иконками. (Обращаясь к отрокам, о Николе) Никола Блаженный – он у нас еще при Ивана Васильевича Грозном был…

Никола Блаженный (надевая иконки на шеи Салтыковым). Был, был, первым дураком слыл, бит был, да правд не таил.

Марфа. Попомните, устами нашего Николы сам Святой Никола Чудотворец глаголет.

Никола Блаженный (надевая иконку Никону). Никола глаголит, да никого не неволит. Велик будешь, Никон, да бед не накликай.

Никон. Да не Никон я, -- Никита роду поповского.

Никола Блаженный (не замечая). Никон, Никон, бед не накликай! Веру блюди, да под ноги гляди! (Надевая иконку Аввакуму) Залетит ворона в царские хоромы. Не дымно кади, народ не зачади! (Надевая иконку Галкину) Кто смел, тот дважды съел, да кабы не подавился. (Надевая иконку Сусанину) Каково поживешь, таково и прослывешь. (Надевая иконку Петру Бекетову) Поклонись, помолись да в дорогу соберись, а дорога сия в неизведаны края. (Надевая иконку Марии Хлоповой). Настенька-Настенька…

Мария Хлопова. Да не Настенька я, Марийка!

Никола Блаженный (не обращая внимания). Настенька-Настенька, кацавейка красненька. Вознесешься до небес, да не дремлет рядом бес.

Марфа. Ну, с Богом, ступайте.

Михаил Салтыков. А как же твой ответ, государь?

Галкин. Какое слово нам молвишь?

Бекетов. Что миру передать, государь?

Мария Хлопова. Государь?..

 

   Михаил Романов не изменил своего решения, но не может и  сказать нет своим ровесникам, которые, в отличие от бояр,  пришлись  по душе. Да и Мария Хлопова откровенно ему понравилась. Михаил  молча опускает голову и выходит из кельи. Расстроенные просители тоже покидают ее.  Следует затемнение, но потом грустно повисшую  тишину вдруг разрывают  радостные крики народа «Согласился! Царь согласился! Слава государю Михаилу Федоровичу Романову! Слава государю! Слава божьему избраннику! Слава!» За криками следует ликующий колокольный звон и хор «Боже, царя храни». Круг начинает двигаться радостно и оживленно.

 

 

     

 

 

Сцена вторая

 

      Уже повзрослевший, двадцатилетний Михаил Романов сидит в царской палате за столом, заваленным указами, челобитными и отписками, скрученными в свитки. Лицо его озабочено непростыми думами. Он поднимается, начинает ходить по палате, размышляя вслух.

 

Михаил Романов. Куда ни кинь – всюду клин! Пятый год на троне, пятый год все жилы тяну, чтоб Русь из болотины вытащить, а она – ну ни с места! И как назло – то неурожай да голод, то война да разор. Земли пахотные в запустении, шайки разбойные на дорогах правят. Слава Богу, удалось с поляками перемирие заключить. Пусть и не больно почетное, да какая ни есть передышка, хоть не две войны разом воевать. И батюшку Филарета из полона вызволили. Вчерась вон указ подписал о возведении его в Патриархи Московские. Теперь  церковь при муже достойном будет, а то тоже мыкалась, как вдовица.  Дела-то, оно конешно, делаются – Маринку Мнишек с ее ворами в Астрахани разбили. Князь Пожарский, дай Бог ему здоровья, главного злодея Лисовского с  шайкой его изничтожил. С законами какой-никакой порядок навели – новое Уложение Собором учредили. Регулярное войско стрелецкое с Божьей помощью подняли. Салтан турецкий да шах крымский чуть когти поджали. В Сибири за Урал перевалили, землицей новой приросли, на новое воеводство в Тобольске  ни кто попадя, а боярин Иван Куракин посажен…  Но две беды главные как были на Руси, так и остались – нищета да беспорядок. Одними молитвами да верой православной и держимся.

Филарет (незаметно входя в палату). Это ты, государь, про беды точно подметил.

Михаил Романов. Да не государь я тебе, батюшка Филарет, а сын твой Михаилка.

Филарет. Нет, великий князь, ты для всей Руси государь, и для меня тоже.  Совет могу дать, благословить как Патриарх, а уж что решишь – воля царская. И довольно о том… Огляделся я  уже после плена-то, и верно ты заметил, – нищета да беззаконие Русь заполонили.

Михаил Романов. Будто и смутное время миновало, а подняться никак не можем. Бедна больно Русь и казной, и людьми достойными. Слава Богу, ты возвратился, есть теперь у кого совета спросить. А то  всех-то советчиков разумных – матушка-инокиня с ее старицами да бояре Салтыковы. От них всю правду ведаю, да вон еще с отписок воеводских да челобитных, что из приказов несут.

Филарет. Матушка, она, конечно, матушка, дай ей Бог доброго здравия, но далеко ли она из своей кельи видит? Не пора ли тебе, государь, своим умом править. И к боярам да дворянам присмотреться надобно, кто государевы интересы блюдет, а кто и собинные. Да и не сошелся на них свет клином, на ближних-то боярах.

Михаил Романов. Не сошелся. Я ведь батюш… (вспомнив разговор о субординации) государь-патриарх, трижды соборы созывал всенародные. Кабы они ко всему миру не обратились, казна бы вовсе пуста была. А так и десятую деньгу почти всю собрали, и пожертвования кой-какие. Хотя смешно сказать, али горько, ныне на Руси только с пяток московских родов  осталось при богатстве.  Да они-то копейки пожертвовали, а вот Строгановы, из сибирских, что на Урале железо лить начали, шестьдесят тысяч рублев внесли в казну. А каждый рубль -- это мушкет аглицкий…

Филарет. А ты говоришь, бедна Русь людьми достойными. Это возле престола ими бедно.

     

       Входят царица-инокиня  Марфа, за ней следом, кланяясь царю и патриарху, две-три старицы, Никола Блаженный, в роли уверенных царицыных фаворитов – нарядные  Михаил и Василий Салтыковы.

 

Марфа. Не помешаем беседе государевой?

Михаил Романов. Проходите, проходите, матушка. С чем пожаловали?

Марфа. Да все с тем же, государь. (Обращается к Филарету)  Вот хотим государю-патриарху на сына нашего пожаловаться. Не хотят никак их государское величество наследником нас осчастливить. Сколь уж невест предлагали, а государь и глядеть не желают. Вот и ноне приглядели мы одну…

Филарет (Михаилу Романову). А я слыхал, будто была у государя невеста…

Михаил Романов (с горечью). Была. Мария Хлопова, в невестах Анастасией нареченная в память о первой супруге деда нашего Иоанна Грозного… Настенька…

Никола Блаженный (горько). Настенька-Настенька, кацавейка красненька…

Марфа. Да только порченной Анастасия сия оказалась.

Михаил Салтыков. Сразу после смотрин и слегла.

Василий Салтыков. Поперву лекарь дворцовый думал, что поела чего не так, а потом понял, что сызмальства немощной была.

Михаил Салтыков. Что непрочна она к царской радости.

Никола Блаженный. Настенька – судьба несчастненька, без милого не жить, и при милым не быть.

Михаил Романов. А ить не было для меня милее..

Марфа. Утаили недуг Хлоповы, хотели порченную государю подсунуть.

Михаил Салтыков. И возвыситься тем над ближними боярами.

Василий Салтыков. Над нами возвыситься…

Марфа. За неправды свои и сосланы в Сибирь. Так бояре приговорили.

Михаил Романов (Филарету, подтверждая печально). Приговорили… А после тех смотрин, после Настеньки, не лежит у меня ни к кому душа боле.

Филарет (Марфе и Салтыковым). Ну а коли не лежит, то и не надобно торопить государя, чай не старик еще, едва двадцать минуло. Ступайте с Богом, ноне дела и поважнее есть. Ступайте, старицы божии, и вы, бояре молодые, ступайте. Спонадобитесь – государь призовет.

Марфа (выходя, понимая, что теряет власть, недовольно, шепотом). Заладил Настенька да Настенька, чтоб она сгинула! И этот, старый черт, не успел из полона вернуться, а уж всеми править наровит! 

Филарет (Михаилу Романову, оставаясь с ним и с Николой Блаженным). Ты вот баишь, что на вере да православии Русь держится. Так то оно так, да ноне не совсем…

Никола Блаженный. Бог помогает, да бес подстрекает.

Филарет. Вот-вот… Довелось мне тут услышать слово правдивое от иноков, и тебе, государь, услышать бы надобно. Такое через приказных дьяков не поведают (Хлопает в ладоши, призывая кого-то).

  

      Входят Никон, Ававакум и Киприян в монашеских одеяниях.

 

Михаил Романов (узнавая Никона и Аввакума). Никак святая братия из Нижнего…

Никон. Они самые…

Михаил Романов (Киприяну). А ты кто будешь?

Киприян. Иеромонах я  монастыря Соловецкого, Киприян.

Михаил Романов. Аввакум и…(вспоминая) кажись, Никита?..

Никон. Был в миру Никита, да в монашестве Никоном именован. (Глядя на Николу Блаженного) Истину  божий человек глаголил.

Никола Блаженный. Уста убогого, а слово-то Богово…

Филарет. Вот и вы государю истину про дела церковные поведайте.

Никон. Печальны дела наши, государь, смута и церковь споганила. Оскудело духом православие.

Аввакум. Не токмо благолепие, но и  уставы церковные утратило.

Киприян. В Москве-то еще, государя близь,  держится, да в монастырях крепких, а вот  подале где… Во многих приходах священники добрые примерли, а заместо их -- непотребность одна!

Никон. Службу пьяны ведут.

Киприян. Мздоимствуют зело.

Аввакум. В содомские грехи впадают.

Никола Блаженный. Грехи любезны, а доведут до бездны!

Филарет. Сам видел, грамоту в лености своей попы утратили, трех слов из Псалтыря разуметь не могут.

Никон. Службу ведут многоголосно, всяк свое разом читают, абы скорей кончилась.

Киприян. А Сибирь, и вовсе в грехах погрязла. В острогах новопставленных – пьянки беспробудные, в карты и зернь игра. Идолищам поганым поклоняются. Пилигримы сибирские сказывают – глаза бы не глядели!..

Никола Блаженный. Грех сладок, а человек падок. Пока ангел спит, черт свое и творит!

Киприян. Да и откель там вере взяться даже промеж людей добронравных, коли на всю Сибирь огромадную ни одного архипастыря нет!

Михаил Романов. Что ж делать, государь-патриарх? Что ж делать, люди божии?

Филарет. Исцелять церковь надо.    

Никон. Изгонять из нее бесов!

Аввакум. Огнем грехи выжигать.    

Никола Блаженный. Огнем-то огнем, да кабы сам-то не в нем…

Киприян. Сибирь и украины прочие в православие истинное обращать.

Михаил Романов. А на кого же положиться в делах сиих? Иерархи-то достойные и впрямь летами да напастями изведены.

Филарет (показывая на молодых священнослужителей). А вот на их и положись. На тех, кто веру блюдет да за церкву божию душой болеет. Возвысь да приблизь таких, да и дай им наказ свой  государев. Вот… возведи Киприяна в епископы да пошли в Сибирь миссионерствовать. Пусть и станет там первым архипастырем.

Михаил Романов. А что, и возведу, с твоего благословения, государь-патриарх.

Киприян (потрясенный такой неожиданной милостью, падая в ноги царю). За что такая милость, монаху грешному, государь! Ты только повели! (Филарету) Ты только благослови, государь-патриарх! Только благослови!  

Филарет. Бог благословит… А Никона с Аввакумом… (решает закончить разговор уже без них). Ступайте все с Богом.

Михаил Романов. Ступайте. Будет вам государев наказ.

Филарет (оставаясь с Михаилом и тихонько молящимся Николой Блаженным ). Так вот, молвил ты государь о  шайках воровских, Русь заполонивших…

Михаил Романов. Ума не приложу, что с ними делать. Лютуют зело, свирепствуют. И казачьи ватаги их не лучше – вольницу да бесчинства правят. Особливо на украинах дальних.

Филарет. А ты их, разбойников-то… возьми да и помилуй своей царской да Божьей  милостью.

Михаил Романов. Эт как же?..

Филарет. И не токмо помилуй… а и на службу прими.

Михаил Романов. Воров с большой дороги – да на службу государеву?! Ну и присоветовал, государь-патриарх! Да у их, почитай у всех,  руки по локоть в крови!.. Они  ж любое дело воровствомизведут!..

Филарет. Какие бы злодеи не были, а все ж люди-то русские, православные. От нищеты и неправд воровство их пошло, от смуты, а, поди, толика малая веры да добра в душах-то осталась. Услышат милость царскую…

Никола Блаженный. Бог милостив, а царь – жалостлив…

Михаил Романов. Да они и слушать про милость царскую не станут!

Филарет. Бояр твоих да дьяков приказных – не станут. А вот Никона, Аввакума и прочих людей звания духовного и совести чистой послушают. А кои придут с покаянием…

Михаил Романов. Так они же душегубы отменные, трудом-то жить поотвыкли, государь-патриарх, кроме ножа да кистеня, ничего в руках держать не умеют!..

Филарет. Был бы человек, а дело по иму сыщется. Тебе же со шведом воевать некому, вот и собери их в полки да благослови вместе в церквой на бой правый с супостатом.

Михаил Романов (изумленно). А ить правда.. Чем свою-то русскую кровь лить, пусть со шведом лютуют… Ну ты, батюшка-патриарх, голова!.. Не зря тебя Бог послал в помощь мне неразумному…

Филарет. Будет, будет, государь… А казачьи ватаги, коим волюшку да силушку девать некуда, на прииски новых землиц пошли. Вон Сибирь сколь велика и непроведана… Что за морями-окиянами студеными лежит – тоже одному Богу известно… А польза и прибыль государская может в краях тех сыскаться великая.

Никола Блаженный. Ищите и обрящете, толцыте и отвержется…

Михаил Романов. Да идут, идут уже которые годы встреч солнцу казаки русские да люди промышленные. До великой реки Оби дошли, Мангазею подняли, на Иртыше Тобольск выстроили. На мяхкую рухлядь оттоль, на казну соболиную и подняли мы, государь-патриарх, первое войско стрелецкое. За одного доброго соболя сибирского оружейных дел мастера галанские ныне цельную пушку дают.

Филарет. Вот и добро…

Михаил Романов. В прошлом годе Енисейский острог заложили – самый дальний оплот сибирский. Отписку воеводы их ноне получил, государского указу просит и дале к северу землицы проведывать. Атамана своего в сотники енисейские поверстать челобитствует…

Филарет. А ведом сей атаман-то?  Ты слыхал, што иноки про казаков-то тамашних сибирских баили...          

Михаил Романов. Потому и сумлеваюсь в атамане сим. И ведаешь, что надумал я теперь, государь-патриарх, на твоих иноков праведных глядя…

Филарет. Што?..

Михаил Романов. А повелю-ка  я  в Енисейск сотником послать из… тверских сынов боярских, корыстью не ославленного, двором царским не спорченного и в делах ратных не по летам искушенного.

Филарет. И есть таков?

Михаил Романов. Есть. Бекетов Петр. И в помощники ему  сотоварищ есть добрый – атаман Ивашка Галкин.

Филарет. Благослови их Бог!..

   

 

Сцена третья

 

      Прибыв в Енисейск ранней весной, Бекетов, Галкин и Киприян окунаются прямо в казачий разгул. В «съезжей»  избе, где стоит дым коромыслом, на почетном месте сидит и енисейский воевода.  Кто-то играет в зернь (кости), в карты, дымит  табаком, кто-то тешется с ясырками-невольницами и гулящими девками.

 

Воевода (обнимая Перфильева и поднимая в очередной раз чарку). Ну, Максимка, давай за тебя, за сотника енисейского! Теперячи тебе и все карты в руки!..

Перфильев. А не рано еще величаешь, воевода, указу-то царского нету пока…

Воевода. А что мне указ, когда сам горазд! Не сумлевайся, Максимка, будет тебе указ! Ты у нас атаман един в Енисейске, кому ж, как не тебе, в сотниках ходить!.. Да и дело я свое знаю, кому надо в приказ Казанский, что делами сибирскими ведает, соболей отменных три сорока послал. Из тех, что ты мне с последнего походу поминками привез. От себя оторвал, а послал…

Перфильев. Благодарствую, воевода. За мной не пропадет. Пойду за ясаком – вдвое отблагодарю.

Перфильев. Знаю, что не обнесешь воеводу, посему  за тебя и челобитствовал!.. Тебе-то ведомо, каковы расходы воеводские, а жалованье-то – тьфу!

Тренька Каляга (слегка подначивая). Воеводою быть, без меду не жить.

Перфильев. Да не тренькай ты, Тренька! (Воеводе) Все мне ведомо, воевода, небось не с неба свалился.

Воевода (поднимаясь). Ну как, казаки, люб вам Максим Перфильев?

Казаки. Люб! Люб! Люб!

Воевода. Ну, так давайте, за сотника вашего!

Казаки (пьяно чокаясь). За сотника! За Максимку! Любо! Любо!

 

      В это время открывается дверь, и, пропуская вперед Киприяна, облаченного в простое монашеское одеяние, входят Бекетов и Галкин, за ними -- стрелец Никитка Сусанин. Киприян тут же начинает с омерзением креститься.

 

Воевода. А вы кто таковы будете?

Бекетов. Сын боярский Бекетов Петр, да атаман Галкин Иван со мной, да стрелец Никитка Сусанин. А вота (пытаясь представить епископа)…

Воевода (обрывая). С чем явились?

Киприян. Явились-то с Богом, да в  угодили в ад.

Воевода. Ты, монах, говори да не заговаривайся, знай, кто перед тобой! С чем, говорю, пожаловали?

Бекетов. Мы с Ивашкой да Никиткой -- с указом царским, тебе в услужение. А (кивая на Киприяна)…

Воевода (не давая ему продолжить). С указом – эт добре. (Перфильеву, хлопая по плечу) Я ж тебе говорил! (Самодовольно.) Ну и что указ сей гласит?..

Бекетов (доставая свиток и протягивая воеводе). А гласит указ сей, что  пожалованы государем и великим князем всея Руси Михаилом Федоровичем, мы, Божией милостью, сын боярский Петрушка Бекетов, во сотники енисейские, да Ивашка Галкин во енисейские атаманы…

Галкин. Пожалованы государской милостью…

Воевода (не веря, быстро разворачивая свиток до подписи и сургучной печати). В сотники?.. В атаманы?..

Перфильев. А как же?.. (Невольно проговариваясь.) А как же соболя?.. 

Галкин. А за соболя твои дьяк приказа казанского кнутами бит и в Пелымь сослан.

Бекетов. И соболя сии воровские в казну государеву отписаны…

Воевода (потрясенно и озадачено, убедившись, что печать и подпись на указе подлинные). Воно оно как повернулось… (Начинает с опаской быстро просматривать указ: нет ли там в его адрес царской немилости?)

Бекетов (передавая еще один свиток). А еще велено передать тебе, воевода, указ государя-патриарха светлейшего Филарета и сопроводить с великим бережением владыку.

Киприян (преображаясь в роль, соответствующую сану, гневно). Епископ Сибирский  и Енисейский Киприян.

Воевода (озадаченно). Епископ?..

Бекетов. Владыка епархии Енисейской, государем-патриархом учрежденной.

Тренька Каляга (испуганно крестясь). Вла-ды-ка!..

Воевода. Епархии?.. Енисейской?..

Куприян. А ты што, воевода, думал век в безверии править!

Воевода. Ну коли на то воля государская, милости просим… к столу…

     

         Кто-то из казаков начинает, оробев,  креститься, в кои веки увидев живого епископа, к тому же заставшего их за столь греховными делами. Но кому-то, давно потерявшему веру и совесть, отуманенному водкой, наплевать на все, в том числе и на нового владыку.

 

Киприян (подходя к столу и сметая с него карты и игральные кости). В грехах погрязли, исчадья адовы! Али неведомо вам, што указом царским за зернь и карты битье кнутом вменено. А за табак  (вырывает у Нехорошки Павлова и бьет оземь трубку) двуекратно!

Нехорошка (недовольно). Ты не больно-то властвуй, владыка…

Казаки. У нас тута свои указы…  Сибирские… Со своим уставом в чужой монастырь не лезь…

Галкин. Кому перечите, смерды!

Киприян. Были свои законы, а теперь будут Божии!

Бекетов. И государевы. Таков наказ  самолично всея Руси государь Михаил Федорович дал.

Галкин. Дал. Блюсти во всем государево Уложение.  

Воевода (начиная балансировать между сторонами). А мы супротив воли государевой и уложения государского и не бывали.

Киприян (хватая за волосы и выбрасывая полураздетых девок). Прочь, исчадья адовы!

Нехорошка (и еще пара казаков, вскакивая с мест, пытаясь ему помешать). Руки-то не распускай, владыка! Не трожь! Охолонися!

Перфильев (пришедший в себя после соболей). По закону они, девки-то, по грамоте государевой, еще атаману Ермаку Тимофеевичу даденной. (Достает и разворачивает свиток).  Вота. (Читает.) «И по всем местам жилым брать не спрашиваючи баб и девок любых, и припасы,  и сыть, и вино…» Вота!. (Сует Киприяну.)

Киприян (хватая  свиток и начиная его рвать). Вот вам ваша грамота!

Перфильев (пытаясь выхватить грамоту назад). Да это же самого Ермака!..

Галкин (Перфильеву). Не смей, смерд!

      

       Галкин, не долго думая,  бросается на Перфильева с кулаками, вспыхивает драка. Часть казаков заступается за своего неудавшегося атамана, Бекетов и Сусанин приходят на помощь Галкину. 

 

Воевода (пытаясь остановить своих подчиненных). Уймитесь, казаки! Уймитесь, говорю, дети иродовы! (В конце концов хватает пищаль и стреляет поверх голов. Все останавливаются.)

Киприян. Штоб  слыхом не слыхал боле о грамоте сей, ворами измышленной! И штоб имя высокое государсткое  не смели марать сей поганью! И штоб на вечерне все были в церкви! Государь-патриарх Московский и всея Руси Филарет повелел во всех храмах сибирских грамоту огласить обличительную за грехи тяжкие ваши, за блуд и пьянство, за скверну  и  воровство прочее!.. (Уходит, громко хлопая дверью.)

Воевода (понимая, что на этот раз царский гнев его миновал, а Бекетову и Галкину служить под его началом). Та-ак… Познакомились, значит, помощнички…

Бекетов. Познакомились…

Галкин (потирая кулак). Поручкались…

Перфильев (зло). Поручкались.

Воевода. Вот и добро. Теперя поглядим, каковы в деле будете.

Галкин. Твоих помощничков хуже не станем!

Воевода (не обращая внимания). А уж коли в сотниках да  атаманах к нам  пожаловали -- найдутся для вас и службишки по чину. Не заскучаете. Прямо завтрева воеводский наказ получите. Ты, сотник, на Нижнюю Ангару пойдешь, тунгусов тамашних усмиришь. Неласково в прошлом годе приняли они (кивает на Перфильева) Максимку.

Казаки. Неласково. Сколь наших там полегло! Нехристи…   

Воевода (Галкину). А ты, атаман, еще подале пойдешь – землицу Ленскую проведывать. Это тебе не тута кулаками махать. Изведаешь, почем фунт изюма сибирского…

Галкин. А ты, воевода, Сибирью не пужай, я в атаманах не на печи лежал!..

Воевода. Вот и сполнишь волю воеводскую.

Бекетов. Воля-то твоя, воеводская, да токмо служба государева. (Выходит вместе с Галкиным на улицу, продолжая разговор). Да, Ивашка, не избыть нам теперя воеводских милостей. Перешли  мы ему дорожку.

Галкин. Да и черт с ним! Сегодня один воевода – завтрева другой будет!.. Где наша не пропадала! Помнишь, как под Смоленском ляхи кругом обложили… А как шведу под Новогородом по заднице дали!.. А што справедливости не выждешь, так и в Москве оной нету… 

Бекетов. Сие верно… Ну, прощевай, атаман! Дай Бог, свидимся ишо.

Галкин. Дай Бог! Господь не выдаст, свинья не съест. Прощевай, Петруха!

 

 

 

Сцена четвертая

 

      Бекетов, «замирив» без применения силы приангарских тунгусов, вышел с отрядом всего в двадцать казаков к истоку Лены и во владениях верхоленских бурят возвел маленькую «крепь» (частокол).  За этой стеной он надеялся в случае чего укрыться от воинственно настроенных бурятских князей Бокоя и Борочея.

      В начале зимы, в  крепи у костра греются Иван Струна, Андрюшка Дубина, Лютка Щербак, Гуляйка Федров, Нехорошко Павлов, все они и  другие казаки во главе с Бекетовым слушают рассказ Никитки Сусанина.

 

Никитка Сусанин. … а как уразумел Иван Осипович Сусанин, дядюшка  наш и родитель приемный, царствие ему небесное, што сии поляки Коломенский монастырь ищут, дабы государя Михаила Федоровича сгубить, то и вызвался их заветными тропами в сей монастырь провести…

Нехорошко Павлов. И што, задаром вовсе?

Никитка Сусанин. Не задаром, сотню ефимков затребовал.

Гуляйка Федоров. Иуда-христопродавец! Да не царствие ему небесное, а гиена огненная!

Иван Струна. Через него, небось, ты в Сибирь-то и угодил?

Бекетов. Да постойте вы, дайте человеку слово молвить.

Никитка Сусанин. Помню, обнял Иван Осипович крепко так тетку Пелагею, нас по вихрам ручищами своими тихонько погладил, попрощался, значит,  да и прямо в ночь повел их в Коломну.

Нехорошко Павлов. Маловато запросил-то, сотню ефтимков за самого царя…

Гуляйка Федоров. Ты бы, небось,  дороже продался, нехристь!

Тренька Каляга. Да наш Нехорошко бы и отца родного…

Никитка Сусанин. Полночи водил их Иван Осипович по болотам, а когда завел в саму топь и гулушь, то и молвил поганым: вот тута вам и царь-батюшка! И бросил в рожу ефимки-то старшому ихнему…

Тренька Каляга. А мы-то грешным делом его бесчестим!

Андрюшка Дубина (туго соображая). Неужто по замыслу он?

Никитка Сусанин. Выхватили на те слова вороги сабли свои, порубили во злобе Ивана Осиповича, да только назад-то не выблудили, сгинули все в болотах сиих. Вот так и спас господь Михаила Федоровича, и возвел его на царствие…

Иван Струна. Слышь, Никитка, а ить он, родитель-то твой, подвиг великий совершил.

Бекетов. Воистину подвиг.

Нехорошка Павлов. А што, государь-то хоть чем-то род ваш пожаловал?

Никитка Сусанин. Государской своей милостью всех Сусаниных облагодетельствовал. Меня вот, грешного, из крепостных холопов в стрельцы поверстал.  

Гуляка Федоров. Да, были  на Руси люди, не нам чета,  никчемным.

Бекетов. Зря ты так, Гуляйка. Мы тоже государеву службу правим. И не единой корысти ради.

Гуляйка. Кто как…

Бекетов. На одной Ангаре сколь перетерпели, переголодовали. И траву ели, и коренья, а тунгусов все ж замирили, привели под высокую руку царскую. И не правежом да боем, а ласкою да милостями государскими. И острожек Рыбинский поставили, и ясак собрали немалый, почитай без малого двадцать сороков соболей отменных. А теперя  с божией помощью к новому братскому народу вышли. Веть нас преж в местех сих ни один русской человек не бывал

Иван Струна. Теперя бы ишшо сей  братский народ воистость свою поумерил.

Андрюшка Дубина. Как жа, жди от их!

Тренька Каляга. Позавчерась Игнатку в ногу стрелой ранили, а вчерась меня самую малось не достали. К Лене по воду сходить не дают!

Гуляйка Федоров. А ето все князья-тойоны ихние  Бокой да Борочей людей мутят, боятся, што не им, а государю  нашему улусы братские ясак давать станут.

Бекетов. Верно говоришь, не хочется им богатством делиться. А силенок-то у нас маловато… Одна надёжа – проберется через неделю-другу гонец наш Лютка Щербак в Енисейск, и отправит воевода подмогу… Ежели отправит…

Алешка Архипов (подбегая к костру от ворот «крепи», Бекетову). Слышь, сотник, тута Бокой с Борочеем пожаловали. С миром, кличут, с добром.

Бекетов. Да неушто?

Алешка Архипов. В гости просятся.

Бекетов. Слово, штоль,  государево уразумели…

Нехорошка Павлов. Как жа, уразумеют оне…

Иван Струна. Чой-то не больно верится.    

Алешка Архипов. Сказывают, государев ясак принесли. И безоружны вовсе. В крепь просятся.

Бекетов. Ну, коли с добром пожаловали, то и мы добром их встретим. Открывай, Алешка, ворота. Тренька, доставай вино да подарки государские. Пищали в дальний угол поставьте, чтоб не пужать. Да и сабли тож.

Нехорошка Павлов. Да я бы им заместо подарков!..

Тренька Каляга. Знамо дело, спужалися браты, супротив таких-то казаков…

Иван Струна. А може, не пускать бы их в крепь-то… (На всякий случай ставит за спину пищаль. Его примеру следует Гуляйка Федоров, а потом и Андрюшка Дубина.)

 

    В распахнутые ворота «крепи»  входит во главе с Бокоем и Борочеем целая свита бурят. Они и впрямь безоружны, на лицах – искреннее радушие и заискивающие улыбки. За воротами слышны голоса еще многих бурят. Князья, поняв, что  Бекетов старший, направляются к нему с поклонами.

 

Бекетов. Ну… кто старое помянет, тому и глаз вон. Проходите, гости, к огню. Пригласил бы в горницу, да нету пока. Баете, с добром пришли…

Бокой (подходя ближе). Доборо, доборо.

Борочей (следуя за ним). Ясака, ясака.

Бекетов. И мы вам гостинцы приготовили. В добре-то да в мире -- оно лучше жить…

           

      Бекетов делает знак  рукой, чтоб несли чарки и подарки. Казаки оживляются в предвкушении пирушки и возможности погреться на морозце вином. Разбирают чарки, начинают свойски хлопать по плечам  бурят из свиты.

 

Бекетов. А где жа ясак ваш, гости добрые?

Бокой (засовывая руку за пазуху халата). Тута-тута…

Борочей (следуя его примеру). Бота ясака…

 

      Одновременно со своими князьями суют руки под длиннополые халаты и все остальные буряты, но не вынимают оттуда не соболей, а выхватывают спрятанные сабли и бросаются на безоружных казаков.

 

Бокой (бросаясь к Бекетову). Смерть неверным!

Борочей. Вперед, воины Бурхана!

Казаки. Боронись, казаки!.. Псы поганые! Сабли, сабли хватай! Дьяволы косоглазые!

 

     Кто-то из казаков тут же падает под ударами сабель, неминуемая смерть грозит безоружному Бекетову и еще многим, но в этот момент Иван Струна, Гуляка Федоров и Андрюшка Дубина, вскинув свои пищали, дают залп по бурятам. Пуля Ивана Струны спасает Бекетов от смертельного сабельного удара, он получает лишь небольшую рану в плечо. Несколько бурят падает, в том числе и Борочей. Слуги подхватывают его. Воспользовавшись замешательством врагов, Бекетов и  другие казаки хватают сабли и пищали. Бекетов сражает своим ударом Бокоя. Отчаянно защищающиеся казаки вытесняют нападавших за ворота крепи и запахивают их.          

 

Алешка Архипов (отваливаясь от ворот). Да их там, за воротами, почитай, с  сотню будет.

Бекетов (отирая кровь с раны). А нас и десятка не осталось.

Алешка Архипов (глядя в бойницу частокола). Раненых оттащили да  сызнова к припуску готовятся.

Тренька Каляга. Чё делать-та станем, сотник?

Бекетов. Держаться, пока сил достанет. А тама -- как Бог даст.

Алешка Архипов. Пошли. На приступ пошли, идолы. (Слышатся крики наступающих бурят.)

Бекетов. В пищали. К бойницам!

 

      Звучит залп казаков, крики умирающих и раненых бурят. Казаки начинают торопливо заряжать пищали со стволов, но волна атаки должна накрыть их явно раньше, чем они успеют перезарядиться. Кто-то, понимая это, отбрасывает бесполезную пищаль, хватается за саблю. Кто-то начинает креститься перед неминуемой смертью. Но в этот момент вдруг снова звучит залп пищалей, за ним – крики в панике бегущих бурят и атакующих казаков: «Громи их, казаки! За царя! За веру! Бей злодеев!» Счастливый Алешка Архипов распахивает ворота «крепи» и в них вваливается  Иван Галкин, Васька Бугор, Лютка Щербак и другие казаки.

 

Галкин (бросаясь к Бекетову и обнимая его). Петрушка! Жив! Живы вы тута?!

Бекетов. Живы… Кабы не твоя подмога…

Галкин. Другов в беде отстоять – святое дело! (Поворачивается в сторону бурят.) Надолго теперь запомнят!

Бекетов. Не ждал я от них такого коварства. Спасибо вон Иван Струна (подходит к Ивану и благодарит жестом) поостерегся. А то бы разом тута полегли…

Галкин. Да я бы их тода всех до единого изничтожил!

Бекетов. А коим чудом ты здеся-то очутился?!

Галкин. В Енисейск мы с Лены верталися, с Якольской землицы, да гонец твой Лютка на нас ненароком и наскочил. Ну, повернулись и сюда. Вовремя поспели… (Берет чарки, наливает с краем вином, подает одну Бекетову.) Ну, давай, сотник, со свиданьицем! Давай, (поворачивается к казакам Бекетова) казачки, за то, што Бог не выдал! Ну, любо, али как?!

Казаки. Любо! Любо! За тебя, Иван Алексеич! За казаков твоих!

 

      В этот момент казаки Галкина вталкивают в «крепь» несколько захваченных пленных бурят, среди них одна молодая женщина, по виду явно не бурятка.

 

Казаки. А что с имя делать?

Нехорошко Павлов. Живота долой да в пролубь!

Галкин (глядя на Бекетова). И впрямь в пролубь?

Бекетов. Да ты што, нехристи мы, што ли! Отпустить их! Пусть в свои улусы идут да другим сказывают, чем за  коварство и шатость князья их поплатились.

Галкин (своим казаком). Взашей их! Чтоб духа не было!

 

      Казаки начинают выталкивать пленников, поняв, что их отпускают, они сами бросаются к выходу. Не двигается только одна пленница.

 

Бекетов. А эта чего ждет, али не поняла?

Гулька (неожиданно хорошо отвечая по-русски). Поняла. Да только идти мне некуда. Убил ты моего хозяина.

Бекетова. А кто ты такова? Отколь по-русски знаешь?

Гулька. Ясырка, наложница Бокоева, Гулькой кличут. У атамана тобольского Бокой за лошадь купил. У атамана и  говорить по-вашему научилась.

Бекетов. И куда ты теперь?

Гулька. К тебе. Ты-то получше Бокоя будешь. А и нету его более…

Бекетов. Да не нужна ты мне!

Гулька. Али чем плоха я?

Галкин. Хороша, хороша девка!

Гуляйка Федоров. Дюже хороша!

Нехорошко Павлов (пытаясь первым ухватить ясырку). Коли не нужна тебе, сотник, мне отдай, али всем казакам на утеху.

Андрюшка Дубина (поднимаясь следом за Нехорошкой). Сколь времени баб не видали…

Гулька (отталкивая Нехорошку). Пусти, смерд! Пусти! (С мольбой смотрит на Бекетова.) Не отдавай!

Нехорошка. Пошли-пошли, щас мы тебе все по кругу за  твово Бокоя!

Бекетов (отшвыривая Нехорошку). Ты што, в конец одичал! А ну, пусти девку!

Нехорошка. Сам сказал, не нужна.

Гулька (подбегая к Бекетову и прижимаясь к его ногам). Не отдавай меня им, хозяин! Я так тебя любить буду! Не отдавай!

Галкин. Да оставь ее себе, Петр. Вона какая девка. Али ты не казак!

Гуляйка Федоров (с завистью). Хороша девка, волк ее задери! 

Бекетов (пытаясь перевести разговор на другую тему и делая вид, что он не замечает Гульку). А што за река сия, Лена-то?..  Што за землица Якольская?

Галкин (загораясь). Река Лена – великая, подстать Енисею будет. И многие сторонние большие реки в Лену пали. Лишь малую долю ея прошли мы, а уж возвращаться приспело, холода замаячили. А места, брат, по Лене-реке людны и земли широки, и конца им неведомо! И государю нашему с сих мест прибыль впредь будет великая!

Казаки (подтягиваясь к рассказчику). Чудно-то как!.. Сколь  свет велик!..

Галкин. И сия Лена-река больно рыбиста и соболя по сторонним рекам  отменные, и зверем богато, и птицей…

Казаки. Не здешней голодухе чета!.. А мы-то коренья жавали… Вот бы в те-то землицы…

Бекетов. А што за люди там?

Галкин. А живут там люди якольские. С братами схожие. А те якольские люди скотны и коны. И доспешны и воисты зело. И первый князец их Тынина, как туда шли, так добром встретил, угостил яствами лучими якольскими, проводил с почетом. А как с Алдану-реке спустились да  подыматься по Лене стали, то ясаку не дал и не схотел ис своей земли выпустить и учал биться во все дни…

Бекетов. Ни с того, ни с сего биться учал? По злодейству, штоль?

Галкин. А кому сие ведомо!  Недосуг было розыск чинить. Мож, кто из казаков и поозоровал чуть, ясаку лишнего прихватил. Не без того, не над ангелами атаманствуем. Да и сами не херувимы. Но не стрелы же сразу пущать!.. Ну, помолилися мы божией милости да и зачали с ими биться. И побили многих людей якольских, и ушли от Тынины без ясаку по Лене-реке на зиму в острог Усть-Кутский. Тот, што я в прошлом годе поставил. Послал я оттель великому государю  Михаилу Федоровичу челобитную, мол,  надобно бы служилых людей с полутысячи на Лену-реку послать да боем тех немирных князцей умирить…

Бекетов. Ну и что государь?

Галкин. Повелел государь в Енисейск возвращаться, а отель с казной соболиной и с доподлинными скасками о Лене-реке спешно в Москве быть, в новом приказе учиненном – Сибирском. А потом под его очи самолично предстать…

Казаки. Ишь как важно-то! Высоко призвали!

Бекетов (Галкину). А ты слыхал, што государь-то венчался по осени?

Галкин. С кем? С Анастасией!

Бекетов. Нет, ни с ней. Аввакум мне отписал, как узнал он от Анастасии всю правду, то и дошел с челобитьем до самого Филарета. И повелел государь-патриарх над боярами Салтыковыми следствие учинить доподлинное. Учинили, в Сибирь злодеев сослали. Да только ей-то лучше не вышло.

Галкин. Пошто жа?

Бекетов. Да на тот час матушка-царица, бает Аввакум, уже успела государя нашего на Евдокии Стрешневой оженить… Вот и вся любовь…

Галкин. Да… Государь Всея Руси великой, а в любви, выходит, неволен… Не зазря я те баял: мало правды в Сибири, а и в Москве ее не боле… Вот я теперя туда, в Москву. Прихватил на сей случай пару сороков соболишек собинных…

Бекетов. А на Лену кто?    

Галкин. А на Лену-реку повелел государь воеводе нашему  послать… тебя.

Бекетов. Меня?

Галкин. А кого еще боле? Указал великий государь, мол, и в ратном деле Бекетов зело искушен, и посланник разумный, не то што атаман Галкин, горячая голова… И якольских людей, мол,  не боем брать надо, а ласкою да приветом. И посему воинство великое на Лену-реку посылать отнюдь не надобно…   Так вот и повелел… А где царь, тут и правда…

Казаки (оживленно). Тут и правда.  На Лену-реку сбираться будем…

Бекетов. На Лену…

Казаки. На Лену… На Лену великую…

Гулька. На Лену

 

 

 

Сцена пятая

 

      Июнь 1632 года. Спустившись на нескольких кочах (небольшое  судно с одним прямым парусом, идущее также и под веслами) из верховий Лены до ее среднего течения, Петр Бекетов с отрядом казаков всего в 30 человек оказался во владениях князца Семена Улты, где  впервые встретился с «якольскими людьми». Его заместителем в отряд воевода специально назначил «своего человека»  Максима Перфильева.

 

Бекетов (сходя с коча).  Давай на берег, казаки! Тут и встанем на ночь. Хотя, диво-дивное, нету ночей-то в краю сием!.. А раздолье-то каково!..

Перфильев. Это теперя ночей нету, в июне.  А зима придет – темень упадет окромешная на всю зиму.

Гулька. Да неушто бысть такому?!

Перфильев. Мангазейские казаки допреж сказывали.

Бекетов. Даст Бог, самим узреть доведется.

Иван Струна. Дай-то Бог…

Бекетов. Васька Бугор, Андрюшка, Тренька – по дрова! Никитка, Алешка, Гуляйка, Нехорошка – на невод! Гулька, Иван  --  разводи костер, котлы ставь под ушицу!

Василий Бугор (удалившись в лес и быстро оттуда возвращаясь). Люди там!

Андрюшка Дубина (также спешно возвращаясь). Люди якольские!

Тренька Каляга (взахлеб). Скрадом идут! Доспешны, и при луках! По всему – не с добром!

Перфильев (Бекетову). Вели их разом в пищали, сотник! Уразумели штоб, с кем свидились.   

Тренька Каляга. Не с добром. Чует сердце, не с добром идут!

Бекетов (Каляге). Тише ты, не голоси!.. Допреж Слова Государева  и пока не повелю, никому  не палить!

 

      На берегу, напротив казаков на приличном расстоянии появляются князец Семен Улта, его брат и правая рука Камык, якутские воины в доспехах с луками и пальмами. По отношению к пришельцам они настроены явно не дружески.

 

Семен Улта. Зачем пришли на мою землю?

Бекетов. С миром пришли, тойон. Пришли привести землю якольскую под высокую руку цареву.

Камык. А кто вас сюда звал?

Бекетов. Не звал никто, а отправил по указу своему великий князь и государь всея Руси  Михаил Федорович.

Семен Улта. Неведом нам такой  князь!

Камык (показывая на Улту). Наш князь-тойон  бетюнский – Семен Улта!

Семен Улта (показывая на Камыка). И брат Камык-тойон мне в помощники.

Камык. А по другим улусам свои  тойоны и дарханы есть. Неведом нам Михаил ваш и ненадобен!

Бекетов. Пожалует государь Всея Руси вас, князья-тойоны, и народ якольский государскими милостями, и учинится ведом и неотступен.

Семен Улта. Што за милости таковы?

Бекетов (начинает читать царскую грамоту). «Повелеваю ко всяким людем призор и ласку и береженее держати, и штоб напрасных обид и налогов отнюдь никому никаких ни которыми мерами не чинили, а сбирали б с них государев ясак…»

Семен Улта (возмущенно). Ясак?!

Камык. Ясак сбирать?! С нас?!

Бекетов (продолжая). «… сбирали б ясак ласкою и приветом, а не жесточью и правежом…»

Семен Улта. Не надобна нам такая ласка! Сказывали сородичи, как  прошлым  летом твои носатые люди в приленских улусах воровство и притеснения чинили!

Перфильев (продолжая царский указ). «… а которые будет непослушны, то войною их смирити ратным обычаем…»

Бекетов (обрывая Перфильева). Не стращай до времени!

Камык. Пошли прочь с земли нашей!

Бекетов. А не уйдем коли?!

Семен Улта. А коли не уйдете… (Поворачивается к воинам и машет рукой.)

 

       Воины вскидывают луки, в казаков со свистом летят стрелы, кто-то из казаков пригибается, кто-то отскакивает в сторону, раненый Перфильев хватается за руку. В ответ звучит команда Бекетова «Пли!» и залп из пищалей. Теперь уже раздаются крики раненых и перепуганных «огненным боем» якутов. Следует еще залп, после которого потрясенные якуты не решаются подняться с земли.

 

Семен Улта (лежа на земле, Бекетову). Останови, останови, тойон-ботур, своих воинов!

Бекетов. Не стрелять!

Камык. Дадим, дадим ясак твоему князю.

Бекетов. Ну и добро.

Лютка Щербак. Ишь, под пулями-то быстро уразумели!

Нехорошка Павлов. С ими только так и надо!

Семен Улта (поднимаясь).А велик ли ясак-то будет?

Перфильев (зло, держась за раненую руку). По четыре… (Нехотя поправляясь под взглядом Бекетова) По два соболя единожды в год с мужика кажного.

Бекетов. А коль велик по вам таков ясак, то сколь мочно собрать. Государь милостив…

Семен Улта (не отойдя еще от испуга). Не велик ясак, соберем.

Камык. Соберем по два соболя.

Бекетов. А коли вину свою государю приносите…

Семен Улта. Приносим!   

Камык. Приносим…

Тренька Каляга. Ишь каки сговорчивы стали! Где им супротив нашей силушки!

Бекетов (продоложая)… то повелевает великий государь… (Подзывает Ивана Струну со свитком и пером.) Давай-ка сюда, Иван, грамоту шертовальную. (Снова обращаясь к Улте.) …шертовать великому государю накрепко и неотступно с приложением руки… (Струне.)  Гласи, Иван, да вписывай доподлинно князя и род его.  А ты, князь-тойон, втори громогласно.

Иван Струна (начиная читать).  Я, князец якольской землицы…

Семен Улта. Я, князец якольской землицы Семен Улта с братом Камыком.

Иван Струна. …роду…

Семен Улта. Роду Бетюнского.

Иван Струна…учинился государским счастьем…

Семен Улта… учинился государским счастьем…

Иван Струна…под государскою высокою рукою послушен и неотступен быть с людьми своими во все времена.  

Семен Улта…послушен и неотступен быть с людьми своими во все времена.

Бекетов (глядя в грамоту, сворачивая ее  и передавая назад Струне на хранение). А коли так, Семен, то давай руку! Понеже отныне мы единого государя Михаила Федоровича и единой земли Русской служивые люди.

Семен Улта. А как имя твое, тойон-ботур?

Бекетов. Петром Бекетовым звать-величать…  Давай с часа сего в мире жить и согласии, а што допреж было, про то запамятуем. Как говорят у нас на Руси, кто старое помянет, тому глаз вон…

Семен Улта (без особой радости).Кто старое помянет…хорошая поговорка, хоть и чудная. У нас не так, у нас память долгая, особливо если кровь пролита…

Перфильев (сжимая  раненую руку, зло). И у нас присказка есть: кто старое забудет – тому оба глаза вон!

Бекетов. Так-то оно так, но по мне другая ближе: кто помнит зло, тому жить тяжело!.. Васька, Тренька, давай сюда вина бочонок да два котла медных, да  тарели оловянные князьям в подарок. Гулька, подавай-ка ковши да калачи свои.

Перфильев (Нехорошке Павлову и Лютке Щербаку). Больно уж отходчив да радушен сотник наш…

Нехорошка Павлов. К своим бы казакам таков был!.. Шибко руку-то ранили?

Перфильев. Мелочь. Не привыкать…

Гулька (подходя к Перфильеву). Давай перевяжу, атаман.

Перфильев. Перевяжи, у тебя рука легкая… (Протягивает ей раненую руку,  и тут же здоровой рукой пытается ухватить Гульку за зад. Она не зло бьет его по руке.)

Лютка Щербак (продолжая разговор недовольных). Как бы боком привет сей не вышел. Забыл, поди, как браты разом не порешили…

Нехорошка Павлов. И щедр не в меру. За кровь-то пролитую?! (Показывает на руку Перфильева.) Да я ба не токмо што котлов да тарелей, гроша ба ломаного не дал. И ясак бы взял вдвое!

Пефильев. Вот-вот! А то уж который месяц как с Енисейска вышли, а в котомке собинной ни одного захудалого соболишки.

Гулька (невольно слыша их разговор, заступаясь за Бекетова). Так он жа, сотник, как есть, по государевой памяти наказной дела правит. (Оставляет их, снова направляясь к гостям.)

Перфильев. Бабий ум… С государевых палать Сибири не видать!

Нехорошка Павлов. Из Москвы-то дивья чужими руками жар загребать!

Бекетов (не слыша их). Ну, с Богом! Казаки, гости якольские, давай ковш по кругу. За мировую!   

Казаки. За мировую! Дай Бог всем живу быть!

Семен Улта (сдержано).За мировую, Петр-тойон… Крепкий, однако, твой кумыс!..

Гулька. Да не кумыс то, вино хлебное. Да калачиком, калачиком заедайте…

Камык (неравнодушно глянув на Гульку).Шибко крепкий!.. Шибко хороший! Учугей!

Бекетов (показывая на своих казаков). Крепкой ватаге – и вино крепкое.

Гулька (Камыку, протягивая калач). Вота, калачик, сама пекла.

Камык. Учугей, хорошая еда!  

Бекетов (Семену Улте). Смелей пей, Семен! И ты, Камык, тож! С одного-то ковша, поди, не повалитесь! Не красны девицы чай!.. Ну, сказывайте, как вы тута, на землице якольской, дела правите, какому Богу молитесь?..

       

       Разглядывая и оценивая подарки, хмелеющие якуты заметно мягчают, оживляются, добреют от вина и казаки, лед взаимной неприязни и недоверия начинает потихоньку плавиться.

 

 

Сцена шестая

 

      На поляне перед летним жилищем, отгоняя комаров хвостом-махалкой, сидит известный якутский князец-тойон, предводитель борогонцев Легой, чтимый соплеменниками за свою рассудительность и независимость суждений. Он поджидает Бекетова, который через гонца передал Легою о желании с ним встретиться. Но вместо Бекетова первым появляется хозяин намских якутов князец Мымак со свитой из двух-трех воинов.

 

Мымак. Приветствую тебя, мудрейший из борогонцев Легой-тойон!

Легой. И я тебя приветствую, Мымак-тойон, стоящий над всеми намцами! Рассказывай, какие новости?

Мымак. Да какие у меня новости, нет у меня  новостей. Это у тебя большие новости.

Легой. Однако, да. 

Мымак. Слыхал я, к тебе в полдень русский тойон в гости пожалует…

Легой. Приедет, однако.

Мымак. Вот и хотел я до него поспеть, слово мудрое твое услышать. Известно, соседи мы с тобой, после твоего ууса его путь прямиком в мой уус лежит…

Легой. Да вся молва о мудрости моей –  лишь слова пустые.  Скуден мой ум против мудрости предков наших.

Мымак. Не преуменьшая себя, Легой-тойон, скажи лучше, велика ли сила   русоголовых нючей и велико ли зло они нам несут?

Легой. Сила велика. И не числом, их в семь раз меньше, чем твоих воинов, а боем огненным.

Мымак. Слыхал я про тот бой огненный, ни один панцырь-куяк, ни один щит от него не спасает.

Легой. Стали Семен Улта с Камыком супротив тово русского Петра-тойона, и  Шор-тойон стал с ботурами своими, и Шуреняк-тойон, и Ногуй-тойон… Да только побил он их всех как птенцов неоперившихся…

Мымак. Ну, коли в открытом бою нючей взять нельзя, то неужто хитростью одолеть неможно? Всего-то с тридцатью чужаками управиться?..

Легой. С ними-то управиться можно, но только с их царем-дарханом не управишься.     

Мымак. А что за дархан таков?

Легой. Семен Улта сказывал, больно велик да силен. Мол, от края его владений до царской юрты два года пути будет. И юрта та высотой в пять столетних лиственниц, и из каменьев сложена.  

Мымак (потрясенно). О-о-ксе!..

Легой. Вот у тебя пятьсот лошадей в табуне, немало, однако. Только у сыновей Тыгын-дархана больше будет. А у русского царя-дархана, сказывают, пятьсот раз по пятьсот!

Мымак. Так сколь же тогда у него ботуров…

Легой. Сказывают, как комаров на аласе!.. Вот и соображай. Изведешь ты хитростью или боем этих три десятка нючей, а заместо их царь-дархан три сотни, а то и тысячи пришлет.

Мымак (потрясенно). Тысячи!..

Легой. А што. Для столь великого дархана и тридцать тысяч ботуров – пустяк. А нас  столько вместе с бабами да малыми детьми по всей земле саха не наберется… Супротив нючей стать только безумец решится… Вроде дюпсинского тойона Оспека. Был он у меня до тебя, баял, мол, мой улус далеко от Лены лежит, нючи меня не достанут. А коли и достанут, воевать их буду, а ясак нипочем не дам!.. И прочих нючей, брамыслеников, што соболя пришли имать, бает Оспек, в угодья свои пускать не стану!.. Перебью всех, баит… Глупец! Хоть и родственник мой будет… Как гром грянет, поди, не так запоет…       

Мымак. Беда пришла, однако. Беда…

Легой. А беда ли?.. Смотря как повернуть…

Мымак. Не… Не разумею…

Легой. А ты вспомни, сколь раз меня и тебя хангаласцы воевали, сколь скота угнали, сколь людей перебили?! А бетюнские братья-волки с волчьей удачей сколь раз клыки показывали? А прочие роды немирные?!

Мымак. Да, было. И мы, и прочие многие от Тыгына и сыновей его целую реку кровавых слез пролили, но и братья, предки наши не раз духам войны Илбис-Хаану и Илбис Кыыха пир устраивали. 

Легой. Вот-вот, недаром в народе саха последнее столетие «кровавым веком» прозвали, веком войн. За малостью сами себя не извели.

Мымак. А теперь, ко всему, и против нючей как-то выстоять надо…

Легой. Да не стоять против их надо, а принять их власть с миром.

Мымак. Как же так?!  И ясак платить, как даннику покорному?! Мне, прославленному ботуру и тойону Мымаку?!

Легой. Дело твое, у тебя своя голова на плечах. А по моему разумению, к нам с тобой не беда пришла, а удача. Слава небесному Айыы-Тойону, что мы оказались в числе первых на пути нючей…

Мымак. Что за слова ты говоришь, Легой?! Не затуманилась ли твоя голова?!

Легой. Это тебе надо просветлить свои мозги… Коль и отдашь ты по два соболя с мужика в год, то, поди, не больно обеднеешь…

Мымак. Не обеднею…

Легой. А взамен какую силу получишь! Коли сам великий царь-дархан  за тобой станет, то боле ни один враг пойти на тебя не осмелится. А и осмелится, то нючи-ботуры с их огненным боем…

Мымак (наконец-то поняв). Му-у-удрец… И впрямь, мудрец ты, Легой!.. Мне бы такое и в голову не пришло…

Легой. Да и стать слугой-тойоном всесильного и могучего царя-дархана, чья земля бесконечна, а стада неисчислимы, разве это бесчестие?..

 

       Мымак начинает согласно кивать головой, пытается что-то сказать, но в этот момент слышится какое-то оживление и появляется Бурух, один из ближних людей Легоя.

 

Борух. Приехал, Петр-тойон приехал.

Легой. Веди сюда. И угощение вели нести. Быстро! (Поворачиваясь к Мымаку.) Да помогут нам боги девяти небес Верхнего мира!

Мымак. Да помогут нам все добрые духи Срединного мира!

Легой (поднимаясь навстречу Бекетову). Приветствую тебя на моем родовом аласе, Петр-тойон!

Бекетов (входя в сопровождении Струны и Сусанина). И я кланяюсь тебе, Легой-тойон!

Легой. И мой гость, повелитель намцев Мымак-тойон приветствует тебя!

Бекетов (в ответ на поклон Мымака). Доброго здравия тебе, Мымак-тойон!

Легой. Каково здоровье твоего великого царя-дархана, Петр-тойон?

Мымак. Как преумножаются неисчислимые стада могучего дархана?

Бекетов. Спасибо на добром слове! Жив и здав великий государь Михаил Федорович Божией милостью, чего и вам желает!

Легой (хлопая в ладоши). Подать кумыс дорогим гостям!

 

       Входят три девушки с чоронами, две из них подают свои деревянные кубки с кумысом казакам, быстро удаляются и возвращаются с оладьями на блюдах, а вот третью, красавицу Кюннэй, которая подает чорон Бекетову, на какое-то время задерживает его взгляд. Застывает с кубком в руках и Бекетов, пораженный ее красотой.

 

Легой (замечая это, с гордостью). Хороша девка?

Бекетов. Хо-ро-ша…

Легой. Племянница моя, Кюннэй. Первая красавица в Заречье…  Угощайтесь, гости дорогие!.. (Бекетову) Передали мне, Петр-тойон, с чем ты к нам пожаловал… Так вот, потолковали мы тут с Мымаком и порешили своею волею великого дархана твоего власть…

Мымак (не сразу) …принять.

Бекетов. Вот и мудро. Вот и слава Богу! Зачтется и тебе, Легой, и тебе, Мымак, перед великим государем. Отпишу ему как есть, и пожалует вас, князья-тойоны, своими царскими милостями! А там, глядишь, следом и другие дальние улусы под государеву руку неотступны станут. Дай-то Бог!.. (Обращается к Легою и Мымаку.) А я ить ныне не только с государевым наказом, но с собинным  челобитьем. Хотел бы супротив Мымакова улуса на Лене-реке землицы малый кусочек испросить под острог, дабы зимовать сотоварищи где было.

Легой. Малый кусочек, говоришь?

Бекетов. Совсем малый.

Мымак (со смешком). С бычью шкуру хватит?     

Бекетов. А хучь и с бычью! Лишь бы место угожее было.

Мамык. Ну тогда по рукам!

Легой. По рукам!

Бекетов. По рукам!

Легой. Эй, девки, Кюннэй! Еще кумыса! Всем!

  

Сцена седьмая

 

       Сентябрь 1632. Бекетов сидит в «съезжей» избе нового Ленского острога, который уже достроен, и под завершающий стук топоров на крыше и негромкую казацкую песню пишет отписку царю, одновременно поджидая якутских тойнов на пир по случаю окончания строительства.  Где-то за ним Гулька, Тренька и еще кто-то из казаков накрывают праздничный стол.

 

Бекетов (пишет, повторяя вслух,  мысленно обращаясь к царю и переносясь в его московские палаты) … сентября в 25 день, по государеву цареву и великого князя всея Руси указу поставил я, Петрушка, с служилыми людьми на Лене реке острог для государева величества в дальней Украине и для государева ясачново сбору и для приезду якуцких людей. А преж тово на Лене реке и в Якуцкой земле государева острогу не бывало нигде… И привел я, холоп твой, Петрушка Бекетов, божией милостью и государским счастьем под твою царскую высокую руку многие разные земли тунгусские и якуцкие и ясак с них имал…

Михаил Романов (обернувшись от стоящего рядом и что-то рекущего Николы Блаженного, вступая в  диалог с Бекетовым). Поклон тебе государев за службу верную в дальних землицах, а особливо, што радением своим Русь изначальную прирастил зело изрядно. 

Бекетов (продолжая).И всего, государь, я тебе в те полтретьи годы прибыли учинил 20 сороков соболей да 31 соболь, да 15 шуб собольих да два бобра да пять лисиц красных да одна лисица черная…

Никола Блаженный. Какова утрата, такова и заплата, а голодному кусок за целый ломоток.

Михаил Романов. Казна твоя сибирская как есть на заботы ушла государские и великой нам подмогой стала, понеже в казне нашей всякая копейка на счету. Ныне внове с Польшей в войне обретаемся за земли Смоленские и прочие русские…

Никола Блаженный. Царь войны воюет, а казна расход горюет…

Михаил Романов. А куда ж подеваешься!   

Бекетов (продолжая). И в те полтретьи годы в дальней службе на Лене реке сотоварищи за тебя великого государя кровь свою проливали и головы складывали, и  ели всякое скверно и души свои посквернили…

Михаил Романов. Ведомы нам доподлинно, сотник, труды твои тяжкие и лишения горькие. Крепи же именем нашим твердость во службе государской и вере православной.  Не обойдет тебя наша государская милость. Памятуй токмо, во времена многотрудные все мы живот свой изводим не корысти ради, а отечества для.

Никола Блаженный (иронично). Кому вся грусть токмо матушка Русь,  а кому и мошна, будто мать родна…

Бекетов (повторяет). Не корысти ради, а отчества для… Какая  корысть, последний зипунишко весь поистерся…

Гулька (мимоходом, накрывая на стол). Вот-вот. Государю соболей тыщами шлет, а сам третий год без жалованья, с одной охоты да рыбалки кормится. Други атаманы, сама видала, все в мехах да шелках. И ясырки их, полюбовницы. А наш Петруша последние запасишки  рад всякому гостю выставить!..

Бекетов (услышав ее). Не твово ума дело!

Казаки (с улицы). Гости! Гости приехали!

 

      В избу, внимательно разглядывая ее как диковину, входят Легой, Мымак, Камык, Кюннэй, кто-то еще из свиты тойонов. За ними следом вваливаются Максим Перфильев, Васька Бугор, Иван Струна, Гуляйка Федоров, Тренька Каляга и другие казаки.

 

Бекетов (сразу выделяя глазом Кюннэй). Добро пожаловать, гости дорогие!

Легой (протягивая руку, на русский манер). Доробо, хозяин!

Мымак. Доробо, тойон!

Камык. Доробо, догор!

Кюннэй (смущенно). Доробо…

Бекетов. Пожалуйте к столу! Отведайте, по русскому обычаю, хлеб-соль. Праздник ноне у нас – острог достроили, под крышей теперь.

Легой. Великие мастера твои люди, столь диковинный…

Бекетов (подсказывая). Острог. Острожец.

Легой. Острог построили. На земле саха никогда такого не бывало! И топоры у вас больно хороши супротив наших! А то зубатое железо, что бревна перегрызает, как зовется?

Бекетов. Пила.

Легой. Пи-ла… Надо будет к тебе моих кузнецов да плотников прислать, пусть к твоим мастерам присмотрятся.

Бекетов. Ради Бога. А коли найдем лишний топор, то и подарим... Да вы за стол, за стол, князья, проходите!

Кюннэй (увидев икону и лампадку, подойдя к ним, удивленно). О-ксе!..

Иван Струна (объясняя). Господь наш всемилостивийший. Спаситель.

Кюннэй. Господь? Спаситель?..

Иван Струна (показывая на небо). Ну… Бог. Властитель небесный.

Кюннэй (понимающе кивая). У нас тоже есть Бог. Много богов…

Иван Струна. А у нас един – Иисус Христос. Вот обживем чуток острожец сей, и, даст Бог, часовенку во имя Спасителя срубим. А потом с Божьей помощью и храм поднимем. Русскому человеку без храма и веры никак нельзя. На себе спытано…  

Кюннэй (переводя взгляд на икону.) Хрис-тос… Красивый… С Петром-тойоном схож – борода кольцами и глаза будто голубика спелая.

Иван Струна (улыбаясь). Есть маненько.

Макисим Перфильев (подходя к ним, язвительно). Как жа, наш Петруша за малым не Христос! А то, поди, уж и вознеся ба! Корчит из себя ангела!..

Кюннэй (Перфильеву, наивно-прямолинейно). А ты, што, не любишь Петра-тойна?  

Максим Перфильев. А я иво любить не нанимался! Пущай иво Гулька  по ночам любит!

Иван Струна. Ты бы, Максимка, хучь при сторонних-то людях сотника не поносил.

Максим Перфильев. А ты мне не указ.

Кюннэй (не поняв). Гулька?.. Какой Гулька?

Бекетов (не слыша их и прерывая разговор). За стол, за стол просим! Чем Бог послал!

Мымак. Хороший  ты, однако,  дом-острог построил, да только слова тойонского не сдержал. Обещал земли под него занять не боле шкуры бычьей…

Бекетов. А так оно и есть. Ну-ка, Васька, неси-ка шкуру, что Мымак-тойон нам  для промеру дал… А вы угощайтесь, гости дорогие, угощайтесь!

Васька Бугор (входя с длинным ремнем, намотанным на локоть). Вот она, шкура.

Мамык (не сразу понимая). Шкура? Тохто-тохто!..

Камык (тоже не поминая). Бычья шкура?

Легой (догадываясь). Ну и ню-ю-ча!

Бекетов (Мымаку, лукаво). Шкура. Тобою даденая. Только казаки мои ее в ремень распустили. Можешь сам проверить – весь острог с избытком в шкуру войдет, ежели ее круг стен протянуть.   

Мымак (восхищенно).  Однако, ты и хитрец! С тобой ухо востро держать надо!

Бекетов (довольно). Щей лаптями не хлебаем!..

Тренька Каляга. Нам, русакам, палец в рот не клади.

Бекетов (по-доброму). Прости Мымак, коли вышло не так!..  Первый ковш – за гостей наших! Тренька, Гуляйка, а ну, повесели гостей!

 

    Гуляйка выходит в круг с  дудкой, Тренька – с ложками, и принимаются наигрывать что-то веселое. Казаки, начиная с Перфильева, пускают по кругу свой простой походный ковш, а Бекетов принимает из рук Гульки особую резную посудину и подает Легою. Тот, отпив, передает Мымаку, Мымак – Камыку. Камык возвращает ковш Бекетову, но Бекетов не пьет сам, а подносит ковш смущенной Кюннэй. Та делает глоток и с поклоном возвращает ковш Бекетову. Гулька недовольно зыркает глазами на Кюннэй, дергается, нечаянно сбивая при этом со стола какую-то посудину. Бекетов лихо допивает после Кюннэй остатки вина, довольно отирает усы, командует музыкантам «А ну, плясовую!» Казаки помогают  музыкантам разухабистыми частушками.

 

 

                                              Ой вы гости, дорогие,

     Мы по полной вам нальем,

Коль останетесь живые,

                                              Снова в гости позовем.

 

 Ох, сильны ботуры ваши,

  Только наши посильней --

                                             Лютовать зело у каши

Да сражаться возле щей.

 

                                              По реке плыла лесина,

                                              Колыхалась на волне,

                                              Окрестили мы Тыгына

                                              Той лесиной по спине.

 

Перфильев, ехидно глянув на  Бекетова:

 

                                             Атамана не встречали

                                             Мы отважнее Петра,

Дюже смелый он ночами

Биться с Гулькой до утра

                                Гулька  – ему  в ответ, под общий хохот:

 

                                          А кого завидки гложут,

Тот пущай всю ночь не спит,

                                          Коли сам ничо не может,

                                          На других хочь поглядит.

 

 

     Бекетов выходит на середину.  Пройдя круг с переплясом, останавливается против Кюннэй и выводит ее за руку на круг. Она поначалу смущенно сопротивляется и неумело топчется, а потом, к удивлению и восторгу казаков и Бекетова, начинает танцевать все лучше и лучше. В порыве ревности Гулька подбегает к Перфильеву и вытаскивает его на круг. Перфильев с Гулькой из всех сил пытаются переплясать Бекетова с Кюннэй. Теперь уже Камык глядит на Гульку с восторгом и ревностью,  начинает в подражание казакам хлопать в ладоши, но сам танцевать не решается, даже когда Гулька останавливается перед ним. Кто-то из казаков  пускается в пляс по одиночке, гости дивятся невиданным замысловатым коленцам плясунов. Музыка звучит все громче.

    Когда гости расходятся и казаки усмиряются, Бекетов, оставшись один, ложится на лавку и задумчиво устремляет взор куда-то вверх.         

 

Бекетов.  И впрямь острог ладный вышел – комар носу не подточит.  И стены надежные, и ворота крепкие, и башня сторожевая как влитая над яром стала. Да, Петр Иваныч, недаром тебя казаки за  первого умельца острожного почитают…   Казалось бы, ходи гоголем да считай, где и сколь острогов понаставил… Ан нет, ни разу от острогов сих в душе ни радости настоящей, ни света высокого не воссияло. Острог он и есть острог, всяк рано или поздно кровью обагрится, порохом пропахнет, кому темницей станет, а кому и погостом… А будь моя воля, да не стань на свете белом ни ворогов, ни войн, ни шатости, срубил бы я посреди Руси дивный град деревянный. Заместо чудного Китежа, што со всей красой своей от зла людского под землю ушел. Бают, незрим Китеж-град ноне никому. А мне открылся одиново. С той поры, как смежу очи,  так и вижу: терема белоснежные, будто кружевные, изнутри светятся, хоромы резные узорочьем невиданным слепят, храмы стоглавые в небо птицами золотыми возносятся. И над всем благолепьем сим – звон плывет  малиновый!..  Кабы такое  вот чудо сотворить…

 

 

 

 

 

 

Сцена восьмая

 

      Ранняя весна 1632 года. Основную часть своего отряда под командованием Максима Перфильева Бекетов отправил на реку Амгу, в дюпсинский улус,  князец которого  Оспек все еще  уклоняется от принятия русского подданства. Сам Бекетов остался на месте, чтобы  с Никиткой Сусаниным, Гуляйкой Федоровым и Иваном Струной сходить на охоту и подкормить казаков, когда они вернутся из похода.

      Звучит выстрел, тяжелый глухарь падает на землю, к добыче подходит довольный Бекетов.

 

Бекетов (любуясь глухарем).Ишь каков хорош! (Садится на пенек.)  

Никитка (подбегая на выстрел).Никак опять  с полем, Петр Иваныч!

Бекетов. Есть маненько…

Никитка (взвешивая добычу в руке). Фунтов на тридцать потянет.

Гуляйка (подходя к ним, Никитке). Ты штоль, Никитка, добыл?

Никитка. Куды нам! Опять Иваныч. Вона какого глухарищу завалил! Третьево за утро. А я как был с сумой порожней…

Гуляйка. И мне хучь бы рябец какой заволящий попался, абы куропач…

Иван Струна (подходя на голоса, присаживаясь). Знамо дело, повыбивали округ за зиму-то всю дичину.

Никитка. Токмо на Иваныча всегда достанет. Опять трех глухарей добыл.

Гуляйка. И с чего ты, Иваныч, в охоте столь фартовый?  Небось, слово  заговорное знаешь?

Никитка. И впрямь! И зверь, и птица на иво так сами и прут!

Бекетов. Да не ведаю я, казаки, никакого слова… А вот фарт… Фарт, видать, от деда достался. Больно фартовым слыл в делах охотницких. А вот от пули вражьей не ушел… (Задумывается.)

Иван Струна. И во мне, видать, дед шевелиться стал. Инок. Он ить  почитай полсотни годков при монастыре подвизался, а потом в пустынь ушел, в леса дремучие. До самой смерти мухи не обидел. Вота и на меня ноне как затмение нашло… Сел супротив глухарь матерущий, а я стою, рот разинув, и глазею на прелести ивоные, как на узорочье како… Так и не стрелил. Не перемог сгубить душу живую…

Гуляйка. Коли так, плохи твои дела, Аника-воин.

Никитка. Глухариную душу, выходит…  не перемог… А как жа тунгусские да братские души тобою сгубленные?..      

Иван Струна. То в бою было, по нужде… Да и приходят они кажну ночь, отмолить просят…Не ведаю, как и быть…

Бекетов. Коли так, Ивашка, зело поразмыслить тебе надобно, ни приспело ли пищаль на кадило поменять.

Иван Струна. Поразмыслю, Иваныч, поразмыслю…

Бекетов (поднимаясь). Ну, а мы грехи за души глухариные на себя примем. Еще бы парочку добыть, знатный бы сотворили казакам ужин. А то животы-то к спинам подвело. Скорей бы весна, гуси-утицы перелетные…

Гуляйка (подхватывая). Охота знатная, рыбалка красная, походы дальние, гулянки, девки! Сие по мне! А в монастырь – помирать буду, не заползу!

Иван Струна. Кажному свой талан. Не зазаря тебя Гуляйкой кличут.

Никитка. А мне по весне пашни костромские во сне видятся. Будто лежу в борозде свежей и духом ее не могу надышаться. Здесь у землицы дух иной, холодный, потому и не родит ни ржицы, ни пшенички.

Гуляйка. Зато соболей родит отменных и… девок! Одного в ум не возьму: землица холодная, а девки – зело горячие!

Бекетов (смеясь). Ты, Гуляйка, все к единому сведешь.

Гуляйка. А куды без их, без девок-то… (Вглядывается в лес.) О, легка на помине. Едет…

Бекетов. Хто?

Гуляйка. Да, мнится, красотка из рода Легоева, с коей ты на новоселье отплясывал.    

Бекетов. Кюннэй?!

Гуляйка. Она самая. Долго жить будет.

Кюннэй (спешившись с лошади,  с луком за спиной). Доробо, люди добрые!

Казаки. Здравствуй! Здравствуй, красавица!

Бекетов. Куда путь держишь? Каким ветром в наши края занесло?

Кюннэй. К дяде погостить приехала, да вот в тайгу с утра потянуло… 

Иван Струна. А не боязно одной-то в тайге? Ежели зверь дикий али человек лихой?

Кюннэй (поправляя лук и нож на поясе). А я за себя постою. И конь у меня добрый.

Гуляйка. Ишь сколь бедовая!.. (Понимающе.) Ну, казаки, сотник при добыче, иму и беседы вести подстать, а у нас котомки пусты. Пошли, попытаем у тайги милости. Авось и пожалует…

Бекетов (подавая им котомку). Моих глухарей прихватите. В остроге встретимся.

Кюннэй (видя его добычу). А тебя, Петр-тойон, Байанай, однако,  жалует.

Бекетов. А кто таков Байанай?

Кюннэй. Главный хозяин тайги, по-вашему, Бог.  Всех охотников знает, всякий шаг их видит, кого полюбит, тому удачу и пошлет.

Бекетов (полушутливо). А тебя не Байанай мне послал?

Кюннэй (в тон Бекетову). Байанай, однако. Столь велика тайга, а в первое же утро встретились.

Бекетов. Встретились… Выходит, и впрямь Байанай меня любит, теперь бы кто другой полюбил…

Кюннэй. Гулька?    

Бекетов (опешив). А ты… А тебе… откуда ведомо?..

Кюннэй. Максимка-атаман сказывал…

Бекетов. Да она жа… она жа… ясырка. Не люба она мне…

Кюннэй. Не люба, а спит в твоей постели?

Бекетов. Да не спит боле. Как тебя повстречал, так и  отрезало, как ножом, с Гулькой… 

Кюннэй. А в твоей дальней земле у тебя тоже никого не было?

Бекетов. Была…  Да давно уж нет, и вспоминать о том неча… (Меняя тон.)

Знамо бы тебе, сколь раз за зиму я к Легою наведался! И счет потерял… Все с тобой хотел свидеться…

Кюннэй. И впрямь со мной?

Бекетов. С тобой. С тобой  одной… Все  ждал, когда Солнышко мое появится, душу осветит.

Кюннэй. И я… И я…  так свидеться с тобой хотела…

Бекетов (счастливо). Да неужто! Любушка ты моя! Солнышко! (Подхватывает Кюннэй,  кружит над землей, начинает целовать).    

Кюннэй. Всю зиму ждала. Так ждала!

Бекетов. А чего не приехала?

Кюннэй. Отец не пускал. Не принято  зимой по гостям ездить. У нас свои обычаи… А коли бы тойон наш прознал, зачем к Легою прошусь… И подружке-то лучшей обмолвиться не смела…

Бекетов. Неужто столь немил я твоим сородичам?

Кюннэй. Мил – немил, да все одно -- чужеродец. Пришел неведомо откуда и уйдешь незнамо куда… Чужак ты им.  Да и ясак твой не больно в радость. Кабы вовсе иво не брать, али поменее.

Бекетов. Неволен я в ясаке том, государев указ  токмо исполнять приставлен.

Кюннэй. Да неуж твой великий государь-дархан, чьим табунам и счета нет, без сотни соболишек наших не проживет?!

Бекетов. Не проживет. Нелегко ему ноне. Войну большую ведет за землю нашу, грады русские из пепла поднимает. А сотни соболишек-то сих по всей Сибири в великие тыщи складываются… Знамо дело, ясак – не подарок… Да  мир пока и не измыслил, как  без ясака да налога дела править государские, войско держать и землю от ворогов оберечь. Ить и я с жалованья сотницкого десятину цареву плачу, поболе любого ясака в год станет… Ничо, пообвыкнут, пообвыкнут твои сородичи, а там и умом дойдут, што за Русью им бысть -- яко за стеной каменной, а Соборное уложение государево – от всех неправд и обид самому малому человеку защита великая… А коли не русичи возьмут ясак с людей якольских, так иные пришлые, а то и свои же тойоны ратные. И вчетверо, и впятеро возьмут, и не приветом да ласкою, а силой да правежом, огнем да кровью. Вот и уразумей сама…

Кюннэй. Складно сказал… Да, видно, не девьим умом сие уразуметь…

Бекетов. Ну, и Москва незараз строилась…Уразумеешь ишшо… А што чужак я твоим сородичам… Был чужак да стану свояк. Вот по осени возьму да зашлю сватов.   Посмеет ли батюшка твой отказать сыну боярскому да сотнику стрелецкому?

Кюннэй. Сватов? Каких сватов?

Бекетов. Ну… другов своих, положено так по русскому обычаю. У отца твоего в жены тебя просить.

Кюннэй. В жены?!

Бекетов. В жены, любушка! В венчанные. Штоб все по уставу православному. Вот к осени  поставим при остроге храм, привезем из Енисейска священника. И окрестим тебя разом, и обвенчаемся. И колокольный звон штоб на всю округу, и кольца, и свечи, и платье белое подвенечное, и свадьба до утра!..

Кюннэй (ничего не понимая, но согласно кивая головой). Да, да, да...

Бекетов (чуть протрезвев от мечтаний). А сватов-то  к кому засылать? Баили мне, с Амги ты. А  улусу какова?

Кюннэй. Дюпсинского.

Бекетов. Дюпсинского… Ведом сей улус, ведом. Оспек-тойон там княжит, да, право слово, не больно нас жалует. Вот я ноне Максимку Перфильева с казаками туды и отправил, государево жалованное слово Оспеку сказать, да к присяге привести сего Оспека накрепко да подарками одарить  государевыми. Глядишь, и подружимся. А опосля и породнимся…

Кюннэй (меняясь в лице, испуганно). Максимку?! К Оспеку?! Когда?!

Бекетов. Утрясь, на рассвете. Да што с тобой?

Кюннэй (бросаясь к лошади). Успеть! В Дюпсю успеть! Догнать! Остановить!

Бекетов. Кюннэй! Куда ты, Кюннэй!.. (Бросается бегом к острогу.)    

 

 

Сцена девятая

 

      Кюннэй бросает коня и выбегает на поляну, над которой стоит огненное зарево – догорают несколько деревянных укреплений-амбаров вместе с укрывшимися в них не только воинами, но и женщинами,  детьми, стариками. На пожар подавленно взирают стоящие поодаль казаки, только Максим Перфильев в окружении двух-трех своих постоянных сторонников держится как ни в чем не бывало. Кюннэй, упав ниц в бессилии и отчаянье, начинает голосить и бить по земле руками. Потом поднимается и пытается бежать в огонь, несколько казаков хватают ее,  удерживая от верной смерти.

 

Кюннэй (вырываясь).Там мать моя! Мать! Отец! Сестренки там! Брат! Все там! Сожгли! Живьем сожгли! (Падает и бьется в рыданиях).

Бекетов (вбегая следом вместе с Иваном Струной, Гуляйкой и Никиткой). Злодеи!.. Кто?!. (Бежит к Кюннэй, пытается ее поднять.) Кто зажег?!

Кюннэй. Сожгли! Живьем сожгли! Мать, отец!.. (Теряет сознание).

Бекетов (пытаясь привести ее в чувство). Кюннэй, Кэннэй!

Василий Бугор (оказавшийся рядом). Да они первые, сотник… Мы едва подошли, слова государева еще не молвили, а они уж стрелы давай пущать. Ну Максим и велел приступом на анбары идтить, устрашились штоб…

Тренька Каляга (подскакивая и продолжая). Крайний анбар насилу с пятого приступа взяли. Четырех казаков малым делом не порешили, нехристи, а  поизранили – с десяток будет! Ну и мы их человек с двадцать положили…

Василий Бугор. И велел тогда Максимка, животы наши жалеючи, остатные анбары не приступать, а запалить издали. Ну и  запалили Лютка с Нехорошкой да Максимка сам…

Бекетов (смачивая лицо Кюннэй водой из фляжки). Да на кой хрен приступаться-то надо было! Пусть бы и сидели якольцы в своих анбарах, пока не оголодали! Отошли бы да ждали!

Василий Бугор. Максимка повелел, ну и…    

Тренька Каляга. Полыхнуло – ажно треск пошел! Сам-то Оспек-князец ихний не больно хоробрым стался – на лошадь заскакнул – да в тайгу. А остальны погорели, тока три бабы и сумели выскочить. Вона сидят, трясутся. Сказывают, было их в анбарах восемь десятков с лишком. Почитай весь улус…

Бекетов. Сколь народу погубили безвинного!

Василий Бугор. Да не безвинного. Ишшо бабы те сказывают, мол, допреж прихода нашего мужики дюпсинские пять промышленников русских убили, да пять казаков мангазейских, дабы в угодьях их соболя не промышляли. Ну и спужались, што за промышленников тех наш правеж им будет  и кара государева. За то и попрятались в анбарах. И стрелять первыми почали…

Бекетов. Коли мужики повинны, над ими бы и суд чинить, а баб-то, ребятишек за што сожгли?!

Кюннэй (приходя в себя). Сожгли! Всех сожгли! Все сгорели! Мать! Отец! Сестренки!

Бекетов. Кюннэй, голубушка, не надо так. Не убивайся!

Кюннэй (придя в себя и узнав Бекетова). Отпусти! Отпусти меня, убийца!

Бекетов. Кюннэй, не надо! Голубушка!

Кюннэй (вырываясь из его рук). Убийцы! Убийцы твои люди! И сам ты убийца! Не трогай меня! Вот они – «привет да ласка» царя твоего! Вот речи твои сладкие! Видеть тебя не хочу! Никогда! (Убегает).

Перфильев (подходя и с ухмылкой кивая вслед Кюннэй). Ничо, сотник, не тужи, далеко не убежит. Бабьи слезы, что вода. Отревет свое да приползет. А и  ломаться меньше без родни-то станет…

Бекетов (свирепея). Ах ты, сукин сын! Ах ты, гад поганый! Да я тебя! (Выхватывая саблю, бросается на Перфильева). 

Перфильев (тоже выхватывая саблю). На меня! Из-за бабы! Из-за нехристей якольских! Да я тебя сам!

Казаки (повисая у них на руках и растаскивая в стороны). Стой! Стой! Порубитесь жа насмерть! Ополоумели, штоль!

 

      Казаки утаскивают куда-то Перфильева. Бекетов опускается на колени, роняет голову и застывает. Казаки стоят рядом, не решаясь к нему подойти. 

 

Конец первого действия

 

Действие второе

 

Сцена десятая

 

 

     В  «съезжую» избу в Енисейске вваливается воевода – похмельный, с больной головой и потому, естественно, не в духе. 

 

Воевода. Служба проклятущая. Башка с похмелья раскалывается, ан нет – иди, служи государю с остатных сил. (Тяжело плюхается за стол, достает штоф водки, наливает в стакан, пьет.) Да и хрен бы пошел, плевал я на сего Петрушку, кабы не указ царский. Обождал бы Петрушка и день, и два… А тута… (Берет опечатанный сургучом свиток и читает.) «…передать под роспись без промедления…»  Любопытно, зело любопытно, каково государь сотнику помимо воеводы указует, пошто через мою голову  указ шлет?.. Али Петрушке  милость царева вышла?..

Бекетов (входя в избу, невесело). Доброго здравия тебе, воевода!

Воевода. И тебе того же. Легок на помине… Ну, сказывай, как там в земле якольской, с чем пожаловал…

Бекетов. Про дела якольские  я тебе в отписке поведал доподлинно, а ежели на словах...

Воевода (прерывая). Ведомо, читал отписку твою. А слова к делу не пришьешь и в миску не нальешь. Ясак-то весь сдал?

Бекетов. Как есть, под опись. И пошлину государеву десятинную. Сорок сороков с лишком вышло да шуб двадцать пять да…

Воевода. Государь доволен будет. Глядишь, и пожалует,.. Да токмо и о прочих благодетелях забывать не след. Забыл, хто тебя на службишку сию  послал?

Бекетов. Не забыл, понеже с челобитьем я к тебе, воевода.

Воевода. Тем паче…

Бекетов (несколько смущенно вытаскивая из котомки связку соболей). Вот тебе поминок мой. Сам упромыслил…

Воевода (добрея, с усмешкой). Так уж и сам… Да ладно, на их не писано, хто добыл… А соболя добрые, добрые… И не ждал от тебя… Уважил… (Наливает в стакан, пьет.) И в чем челом бьешь?

Бекетов. Не посылай меня боле в якольскую землю. В любу другу сторону,  токмо не туды…

Воевода. Пошто?!  Там жа ноне, при таком-то ясаке, милось государева сама в руки падат! Да и  собинную  корысть (трясет связкой соболей) знай себе чини в прибыток. Пошто, сотник?

Бекетов. Да душа не лежит боле…

Воевода. Душа… Да на кой та душа, коль за ей ни гроша!.. Али… Али сотворил што  тама да теперя спужался? Ворочаться боязно?..

Бекетов. Спужался?!. Да ты!.. Да я!.. Да ты хучь в гиену огненую меня… Хучь куды посылай, глазом не моргну!.. Мне теперь все едино… Токмо не на Лену! Душа…

Воевода. Заладил: душа да душа… Неволить не стану. Сибирь велика, приищем службишку.

Бекетов. Благодарствую.

Воевода (вспоминая, хлопая себя по лбу). Тьфу ты, из ума вон.  Указ жа тебе государев. (Передает указ.) Небось, милость вышла за дела якольские,  а ты на попятную…  

Бекетов (начинает читать, невольно меняясь в лице) «…повелеваю тому Петру Бекетову за многие неправды и корыстования, за слова поносные прочим воеводам сибирским,  за ябеды и обиды…»

Воевода. Вот те и милость, Петрушка…

Бекетов (продолжая) «…чиненные  служилым  людям в сей жа час под стражу в тюрму острожную на семь дён на хлеб и воду заключить…»  . (Отрываясь от указа, в недоумении) За что же?!

Воевода. Тебе виднее…

Бекетов (продолжая). «..заключить… воеводу Енисейского  Афанасия Пашкова».

Воевода (вырывая указ). Кого-кого?! (Перечитывая) Воеводу Енисейского Афанасия Пашкова… Дабы впредь правил по правде… Воеводу Пашкова…

Бекетов. Тебя.

Воевода. Вот она, награда-та за труды непосильные, за службу верную!.. Пожаловал царь-батюшка, пожаловал… Меня, воеводу, как последнего вора!.. В тюрьму, на позорище!..

Бекетов. Мы люди государевы, што молвит государь, то и правда…

Воевода. На осмеяние недругам!.. Штоб всяк пальцем тыкать стал!.. Как жа теперя бысть-та?!

Бекетов. Как бысть? – сполнять. А коли по правде, воевода, твои  грехи  поболе стоят. Милостив еще государь…

Воевода. Да не о грехах я, о позоре. То-то холопам будет в радость!..   (Меняя тон.) А ты, Петр Иваныч, расписался ужо за указ-то?         

Бекетов. Н-нет…

Воевода. Вот и не расписывайся. Кто иво окромя нас с тобой ведал? Их намедни целый мешок пришел, указов-то государевых, неужто един не мог по дороге затеряться…

Бекетов. Как затеряться?

Воевода. А так. Я указа сего не зрел,  ты не ведал… А в Москве, поди, пока суд да дело, да дорога полгода в один конец, о нем и  запамятуют…

Бекетов. Как запамятуют?

Воевода. А вот так. (Сворачивает указ и сует за пазуху. Берет соболей и  кидает их Бекетову.) А соболишек-то, коли сам упромыслил, себе и оставь. А то ишшо и прибавить могу. Не обижен я ноне поминками-то…  

Бекетов (ловя соболей). Прибавишь, говоришь?

Воевода. Прибавлю.

Бекетов. Да только в том беда, воевода, што сколь ни прибавляй, а слово государево  я на соболей не меняю. (Бросает назад соболей воеводе и выдергивает у него указ.)

Воевода. А зря, зря… Умные люди бают, воеводская просьба – поболе наказа.

Бекетов. Твой наказ, да не мой ответ.

Воевода. Вона как… Только учти, сотник, семь дён, хучь и в тюрме, срок невелик, а жизня-то у нас с тобой ишшо до-олгая…

Бекетов. А ты не страшшай! Сбирайся лучше!

Воевода. А я и не страшшаю. Но запамятую нескоро. Ох, нескоро, сотник… Повластвуешь ты неделю на моем месте, а посля сызнова я (показывает на воеводское место)  сюды сяду… Што ты про Лену-то баял, не хочется больно?.. (Бросая соболей Бекетову.)  Вот туды разом и вовзвернешься! А опосля ишшо поглядим!..  

 

       Воевода выходит, громко хлопая дверью, и тут же в избу робко заходит бывшая царская невеста Мария (Анастасия) Хлопова. 

     

Бекетов. Никак Анастасия?!. (С сочувствием). Настенька…

Мария Хлопова (простужено кашляя). Была Настенькой, да теперь опять Мария… Ссыльная…

Бекетов. Знамо мне об  опале твоей. Будь она неладна, хворь проклятая… Да ничо, и в Сибири люди живут.

Мария Хлопова (Бекетову). Только хворь-то, Петр Иванович, не причем. Не хворь виновата, а зависть да корысть боярская.

Бекетов. Корысть?!.

Мария Хлопова. Опоили меня зельем злотворным братья Салтыковы, а как слегла, доложили государю, мол, хворая  такая сызмальства… Порченная невеста… Испужались, коль стану царевной, как бы род наш Хлоповский над ихним, Салтыковским, не возвысился.   

Бекетов. Супостаты! А что государь-то?

Мария Хлопова. Я государя и не видала, слова молвить не дали – тут же на боярский приговор да в Сибирь…

Бекетов. А грамотку государю послать, слово передать с кем не пыталась?

Мария Хлопова. Куда там, как стеной огородили.

Бекетов. Кабы знать о том, когда у государя-то был…

Мария Хлопова. Не зря матушка баяла, близ царя жить, близ смерти ходить. Так оно и вышло… Спасибо государю-патриарху Филарету, по милости его мне ссылку сибирскую нижегородской заменили. Все ж ближе к местам родимым. Вот пришла за прогонными… Который раз уж  к воеводе хожу, а он все куражится. Походила, мол, в царских невестах, а теперя в просительницах моих походи.

Бекетов. Ах он сукин сын!

Мария Хлопова. То денег у него нет, то делами больно занят…

Бекетов. Еще и над тобой поизмываться решил, паскудник! (Кричит.) Казначея ко мне!

Казначей (вбегая). Слушаю, Петр Иваныч!

Бекетов. Немедля выдать Марии Ивановне прогонные! И ноне же отправить в Москву. И чтоб с бережением и доглядом!

Казначей. Будет сделано, Петр Иваныч!

Мария Хлопова. Спасибо тебе, Петруша!

Бекетов. Да кабы я боле мог… (Вспоминая.) Постой-постой, да там же, в Нижнем, Никон с Аввакумом подвизаются. Ну, помнишь, поповичи, что вместе с нами в Коломенском государю челобитствовали…

Мария Хлопова. Помню, конешно.

Бекетов. А теперь к самому государю-патриарху Филарету вхожи, в милости большой у иво. Глядишь, и замолвят  словечко.

Мария Хлопова. А надо ли? Государь уж, поди, и запамятовал про меня. С глаз долой – из сердца вон…

Бекетов. Надо, Мареюшка, надо. Бают, тосклив он по тебе,  на самолучих невест и глядеть не желает.

Мария Хлопова. Да неужто!..

Бекетов. Дороги тебе доброй, Мареюшка! Дай Бог, свидимся.

Мария Хлопова. И тебе дай Бог удачи!

 

 

 

 

Сцена одиннадцатая

 

      Зима следующего, 1634 года, юрта Легоя. Вокруг камелька, в полутьме  сидят сородичи Легоя, в том числе и Кюннэй, и слушают заунывное пение олонхосута. В жилище висит атмосфера тревожного ожидания, грустна и задумчива Кюннэй. Распахивается дверь, и с клубами морозного пара входят Мымак, Семен Улта и Камык.

 

Мымак. Здравствуй, Легой-тойон!

Семен Улта. Здравствуй, хозяин!

Камык. Здравствуй, Легой!

Легой. Здравствуйте, гости! Проходите к огню, садитесь. Кюннэй, налей гостям чаю. Бурух, наруби мяса, поставь котел.

Мымак. Не надо мясо ставить, ненадолго мы.

Камык. Не в гости.

Семен Улта. За твоим последним словом пришли, Легой.

Мымак. Из больших тойонов один ты остался, все остальные согласились – кангаласцы, мегинцы, бетюнцы (показывая на Семена и Камыка), катулинцы, одейцы, дюпсинцы…

Семен Улта. Всех перечесть, так  сотен шесть с лишком ботуров будет.

Камык. Никогда еще столь воинов саха вместе не собиралось.

Легой. И што, думаете, одолеете нючей?

Семен Улта. Одолеем. И думать нечего. Шесть сотен!..

Камык. Иен-ойун две ночи камлал, черного быка и пестрого жеребца духам принес. Помогут, однако…

Легой. Иен-ойун – великий шаман, но его духи не всесильны. Помнишь, Мымак, прошлым летом с тобой про царя нючей толковали.

Мымак. Помню… Мудр ты, Легой-тойон, но в тот раз перемудрил… Сдается, не столь велик и всесилен царь-дархан нючей, сколь молва о нем. Коли мог бы он, послал бы теперь в подмогу  Ивашке-атаману в острог сотню-другую воинов. А он Петра-тойона с двумя десятками касаков отправил.

Камык. Выходит, нет у него больше ботуров. Перебьем сих – и делу конец.  

Семен Улта. А коли еще десяток-другой придут – и тех перебьем.

Легой. Петра-тойона, говоришь, отправил?

Кюннэй (не сдержавшись). Петра?!

Легой. Так коли Петр назад вернулся, может, теперь опять все наладится. (Мымаку.) Помнишь, как в гости в острог ходили, как он наших кузнецов да плотников учил.

Мымак. Помню. Да только еще лучше помню, как Ивашка-атаман, после Петра оставшись,  поверх ясака царского с меня еще семь сотен соболей взял за сына моего аманата-заложника. Вконец разорил.

Камык. И с нашего ууса вдвое ясак собрал, и с катулинского.

Семен Улта. А Максимка-атаман мало дюпсинцев всех пожег, а и моих мужиков порубил безвинно.

Камык. А про то Максимкины люди сказывали, мол, Петр-тойон им таков наказ  оставил, мол, дерите с якольцев три шкуры, сколь стерпят.

Мымак. Вот и порешили тойоны: хватит терпеть, пора зубы показать по-настоящему… Завтра и покажем... Лазутчик наш донес, Петр-тойон со своими людьми на рассвете в Дюпсинский улус неведомо зачем собрался.

Камык. Вот мы его туда и проводим.

Семен Улта (заметив, что Кюннэй накинула шубейку, с подозрением). А ты куда, девка, собралась?

Кюннэй (выходя на улицу). По нужде…

Семен Улта. А как с Петром покончим, так и к острогу приступимся. Коли на каждого их касака по двадцать наших ботуров станет, то и огненный бой их не спасет, и стены острожные. Тем паче, для стен уже и лестницы припасены.

Камык. А штоб ботуры наши на приступе не дрогнули, Иен-ойун на рассвете совершит обряд вселения в них духа кровожадности. А после, по обычаю наших древних предков, мы покормим свое оружие кровью самого никчемного моего слуги. И отправим на стреле кусок его сердца кровожадной Илбис Кыhа. Думаю, после таких обрядов нючам не устоять…

Легой. Хочешь вернуть кровавый век, Камык?

Камык. Мои ботуры его еще не забыли.

Мымак. Ты с нами, Легой?

Камык. А коли не с нами…

Легой. Вижу, не остановит вас мое слово, но так я вам скажу, тойоны… (Его речь внезапно обрывает лошадиное ржание и топот копыт.)

Семен Улта (догадываясь первым). Девка! Девка! К нючам побегла!

Мымак (выскакивая на улицу). Держи ее! Догоняй!

Камык (отталкивая падающего Легоя). С-собака! Убью!

 

      В темноте раздается топот копыт, звуки погони, крики «Догоняй!»,  «Держи!», «Лови ее, лови!», но догоняющие никак не могут настигнуть беглянку, хотя число их все увеличивается. И вот Кюннэй уже, бросив лошадь, вбегает в острог с криками «Петр!», «Петр!». Навстречу ей выскакивает услыхавший крики Бекетов.

 

Бекетов (еще не оценив ситуации). Кюннэй! Кюннэй! Солнышко мое! Вернулась! Простила! Любимая!

Кюннэй. Петр! Петр! Берегись!

Бекетов (протягивая ей руки). Вернулась! Солнышко! Я так ждал!

Кюннэй. Петруша! Милый! Ми… (В этот момент свистит стрела и вонзается ей в спину.) …лый…

Бекетов (в отчаянье, прижимая ее к себе). Кюн-нэ-э-й!

Кюннэй. Не надо… Не надо завтра ехать… Ми-лый…

Бекетов (подхватывая ее на руки). Кюннэй, Солнышко, любимая!.. (Видя, что она умирает.) Не уходи, не уходи, Кюннэй! Не оставляй меня!..

Галкин (выскакивая с пищалью). В пищали! Пли!

 

      Гремят выстрелы, начинается бой, все окутывается дымом, в котором растворяется скорбная фигура Бекетова с умирающей Кюннэй.

  

 

 

Сцена двенадцатая

 

 

      Поминки на сороковой день по смерти Кюннэй. Вечер  подходит концу. За полупустым столом в остроге, уронив голову,  сидит Бекетов. Рядом с ним – Галкин, Легой и Мымак. В углу, у иконы читает поминальную молитву по Кюннэй раненый Иван Струна с перевязанным глазом и рукой. Рядом с ним молча молится Никитка Сусанин. Гулька потихоньку убирает с пустого края стола посуду.

 

Бекетов (горько вздохнув). Вот и сороковой день миновал…

Иван Струна (отрываясь от молитвы, Легою и Мымаку).На сороковой день, по вере нашей православной, душа усопшей на суд Господен предстает.

Легой. А по нашей вере, отправляется в мир мертвых, к предкам.

Иван Струна. Да куды б не призвали Кюннэй,  -- на небо по-нашему, али под землю по-вашему,  а суд ей будет легкий и встреча добрая. Безгрешная была душа…

Легой. Безгрешная…

Иван Струна. Не то што мы.

Галкин (Струне). Да ты-то, поди, все свои грехи замолил.

Иван Струна. Не все. Да замолю теперя, замолю... (Показывая свои раны.) Ока правого лишился, трех перстов на правой деснице  тож – какой я теперь казак! – ни прицелиться, ни курок спустить. А вот креститься (перекрещивается)  да молитвы творить – в самую пору. Одна теперя у меня тропка – в храм Божий…

Галкин. Кажному своё… (поднимая чарку). Ну, помянем  ишшо раз (поворачивается к Легою) твою племянницу, Легой, и твою (оборачиваясь к Бекетову)… твою… (не может подобрать слова)…

Бекетов. Невесту…

Легой (выпив, переспрашивая). Невесту?

Мымак. Невесту?

Бекетов. Невесту… Мы ить с ней год назад ишо сговорились.

Легой. А мы и слухом о том не ведали.

Бекетов (продолжая). Кабы не сотворил тогда беды Максимка в Дюпсе, обвенчались бы по осени… А после того пепелища, думал, ввек меня не простит. Простила…

Иван Струна. Не токмо простила, спасла, смерть на себя приняв.

Галкин. Да, кабы не она, лежать бы костьми и тебе, и казаком твоим… Попался бы тот гад, што стрелу в ее пустил, на куски изрубил бы!.. 

Бекетов. Да только ни мне (поворачивается к Легою) ни ему от того легше не станет…

Легой. Не станет… Любимая племянница была, как дочь свою любил…

Мымак. Знамо бы, што эдак обернется… Глупые мы люди, то воюем друг друга, то за одним столом сидим…

Бекетов. Глупые…

Легой. Вот и выходит, воюют-то тойоны да цари, а гибнут иные… В чем Кюннэйка  виновата?.. Ни в чем…

Галкин. А ты нашего-то царя всуе не поминай. Он тута нипричем. Коли в чем и повинны, так мы сами да вот такие, как он (кивает на Мымака).

Мымак. Кто старое помянет…

Легой (Галкину). Так ить ты тойон царский, за тебя твой дархан и в ответе. Тем паче,  самого-то царя твово на земле саха никто не видал, а от тебя уж и жесточи натерпелись, и притеснений.  

Галкин. Да и вы  хороши: щуку съели, а зубы целы. То одна шатость, то друга, не успевай отбиваться. Вот и ноне, замирились будто, а надолго ли? Тот же Камык глядит лисой, а пахнет волком.

Мымак. А ты-то запамятовал, как ясак с иво людишек втрое брал, как побивал беспричинно…

Галкин. А ты!..

Бекетов. Охолонись, Ивашка! Будет лаяться-то. На поминках, поди…

Иван Струна. Не имайте грех на душу!

Легой. Прав он, остудите головы. Неужто нас и ее смерть ничему не научит. Ноне не старые злости перетряхивать надобно, а о том поразмыслить, как впредь жить без крови да жесточей… (Поднимается.) Вечереет,  пора нам.

Мымак. Пора.

Бекетов (обнимая Легоя на прощание). Эх, Легой-Легой, бысть бы всем якольским да русским людям аки ты,  не стало бы ни жесточи, ни крови...      

     

      Легой и Мымак уходят, Галкин, Иван Струна и Никитка Сусанин выходят за ними – проводить.  Бекетов снова горестно роняет голову в ладони. Сзади к нему подходит Гулька, утешая, пытается погладить по голове. Бекетов отстраняет ее  руку.

 

Гулька. Да будет, будет терзаться-то. Уж сорок дён миновало. Нету ее боле. Што было, то было… (Пытается прижаться к нему.)

Бекетов. Не надо.

Гулька. Да нету ее боле. Нету. Мертвая она, а я живая. Живая. Хучь тронь. А то и запамятовала, кадысь последний раз трогал-то… А ить любил, любил, поперву-то, Петрушенька, как любил…

Бекетов. Отстань…

Гулька (взрываясь). Вона как! Да больно ты мне нужон! Я те ни жона венчанная, милости твоей смиренно ждать! Не хошь – иные найдутся, казаков в ватаге достанет! Найду, к кому пристать.

Бекетов. Ну и приставай!

Гулька. И пристану. Хучь бы и к  Максимке. Давно ластится. Соболей сулит на целу шубу!

Бекетов. Скатертью дорога.

Гулька (собирая свои пожитки). Да ты!.. Тьфу ты, вот ты хто теперя!  Знамо мне про  указ-то, што ты вчерась получил!  Был сотник  да весь вышел! В просты казачки пожалован!  (Картинно.) Праздравляем, Петр Иваныч, с государской милостью!

Бекетов. А ты… А ты откуда знашь?

Гулька. Сорока на хвосте принесла!.. Прощевай, казачок! Дай Бог, не свидаться!

Бекетов. Да пошла ты!..

 

   Подхватив свои пожитки и вылетая из двери, Гулька едва не сшибается лбом с  возвратившимся Галкиным.

 

Галкин (Бекетову). Куда так полетела?

Бекетов. К Максимке. А и пусть. Не до ее мне теперя… Веришь, Ивашка, как положили Кюннэй в гроб, так весь мир и почернел, опостылел напрочь.  Закрыл бы глаза, и не глядел… Абы в омут головой…

Галкин. Ты… Ты…того… держись, сотник!

Бекетов (горько  усмехаясь). Был сотник.  А теперя… дослужился…

Галкин. Беда одна не ходит.

Бекетов. Даже Гулька насмехнулась напослед…

Галкин. А ей-то откудась про указ сей ведомо?

Бекетов. Видно, Максимка потешил. Окромя нас троих-то нихто о указе не ведал. Уговарились жа после похорон казакам объявить.

Галкин. Вот сукин сын!.. И бабенку самустил посулами!.. Побежала к иму… А касательно указу, мыслю я, Петр, не иначе  по чьему навету злобному государь прогневался. Пущай бы мне за мои жесточи да правеж немилось вышла царева, а тебе-то, тебе за каки грехи?!

Бекетов. Был бы человек, а грех найдется. Я и тебе давно хочу сказать, Ивашка, смел ты в бою да удачлив, но правы тойоны якольские – через колено ломать не след, и казачков своих поподержи, особливо любителей покорыстоваться. Своруют оне, а зачтут тебе…

Галкин. Да знамо, знамо мне сие. Да токмо само собой выходит: они мне стрелу, я им две в ответ. Таков уж задорен. Поостыть, поостыть надобно…  А все одно, узнал бы хто Кюннэйку сгубил, -- зарубил бы на месте!

Бекетов. А мне, Ивашка, теперя одиново – што сотником, што казаком, што самому под пулю абы стрелу.

Галкин. До государя бы тебе дойти с челобитьем…

Бекетов. Да ни к чему мне теперя… А и хто простого казака не токмо што в царский терем, в град Московский пустит!

Галкин. А ежели скаску отписать доподлинную государю?

Бекетов. Станет он читать ко мне в немилости!

Галкин. Не станет… А ежели… Послухай, сотник, пришла мне одна задумка в голову…

 

    Галкин начинает неслышно излагать Бекетову свой план. В это время  Гулька заходит к Перфильеву, кладет свои узелки. Перфильев, чувствуя себя победителем, начинает грубовато тискать ясырку.

 

Перфильев. Пришла-таки, не утерпела…

Гулька. Пришла. (Останавливая его). Уж больно скор ты! Обожди, обожди чуток.

Перфильев. Наждался, хватит. Пусть теперя иные ждут!

Гулька. Погоди, Максим, погоди… (Отталкивая его.) Не надо, Максим.

Перфильев (возмущенно). Ты што, ломаться сюды приперлась?!

Гулька. Не надо!.. Не… (Понимая, что перед ней чужой грубый человек, а любит она только Бекетова.) Не могу я… Не… Не люб ты мне… Пусти! Пусти! (Вырывается и бежит назад).

Перфильев (со злостью хватая со стены лук).  А коли не мне, так и Петрушке не достанешься. (Пускает стрелу в спину убегающей Гульке, убивая ее.)  А чья та стрела и кем пущена, про то она не поведает.

Камык (появляясь за спиной Перфильева). Стрела не поведает, верно баишь… (Пускает стрелу в спину Перфильеву, убивая его.)        

 

                 

Сцена тринадцатая

     

 

      Зима 1641 года. Встреча в одной из кремлевских палат Петра Бекетова и царя Михаила Федоровича, уже умудренных и отягощенных непростой жизнью 45-летних мужей. По одну руку от царя восседает   вошедший в возраст протопоп Аввакум с нервным лицом аскета и ярого поборника веры. По другую царскую руку сидит епископ Никон, несущий в своем облике не только величие церковного сана, но и неприкрытую властность. Каждый из них – и Аввакум, и Никон – пытаются выглядеть в глазах царя более значимо, ведя пока еще незримое соперничество за духовное лидерство у трона и не сталкиваясь напрямую. Тут же в углу – Никола Блаженный. Бекетов входит в палату и   неуверенно застывает у дверей в поклоне.

 

Михаил Федорович (недовольно). Што застыл, подходи ближе!  Окручинил ты меня. Петрушка! Столь окручинил, што повелел я ни в кои годы пред очи свои тебя не пущать. И ввек не пустил бы, да дьяки Приказа Сибирского все пороги с челобитьми обтоптали: смилуйся да смилуйся, государь. Мол, Петрушка тот в казну прибыли принес мехами собольими на одиннадцать тыщ  пятьсот сорок рублев, и ни от кого преж такой прибыли не имали. Велики деньги, конешно, велики. Да не ими одними государская служба мерится. И не быть тебе тут, кабы не прочитал вечор сказку твою про дела якольские. Да Ивашке Галкину спасибо скажи, што заместо себя с ясаком тебя отправил, раненым сказавшись. Токмо ответь, как на духу и государю своему, и (показывая на них) владыке Никону, и протопопу Аввакуму, все ли правда в скаске той?

Бекетов (посмотрев в ожидании поддержки на Аввакума и Никона). Как есть правда, государь. Доподлинно. Господом Богом…

Никола Блаженный (с намеком глянув на Никона и Аввакума).Сказал бы словечко, да волк недалечко.

Аввакум (неожиданно для Бекетова).Бумага все стерпит, да Бог не потерпит!

Никон (еще более неприязненно и высокомерно).Ты Господа в делишках своих не поминай, нечестивец!..

Никола Блаженный. Бог, Бог. Бог на милость не убог!

Михаил Федорович (Бекетову). Выходит, и людей якольских в острожках не ты жег, и ясак втрое не ты сбирал?!

Никон. И не из-за тебя люди те якольские отгоны от государя учинились?!

Ававакум. И от веры нашей отвернулись?!

Бекетов. Как есть, государь-батюшка, не по моей вине.

Михаил Федорович. Ну, учинились жа?!

Аввакум. Отвернулись!

Бекетов. Учинились, государь. И в вере усомнились. Корыстью да боле того дурью людишек неразумных. А их в достатке тама.

Никола Блаженный. На Руси дураков припасено на пять веков.

Никон. А ты в стороне, выходит!  (Иронично.) Аки агнец безвинный! (Уже зло.) Была бы спина, найдется и вина!

Бекетов. Безгрешных под Богом не ходит. Все мы…

Аввакум. Ты всех-то всуе не поминай!

Никон. Не ровняй по себе. Запамятовал, перед кем стоишь!

Михаил Федорович (жестом останавливая святых отцов). Та-ак… Баишь, к шатости той ты непричастен. А на Священном писании поклянешься? (Обращаясь к Аввакуму.) Подай-ка Библию, Аввакум Петрович.

Аввакум. Клянись, Петрушка, да токмо правду единую реки. Знамо нам, все знамо по наущению Господню…

Никон (подхватывая). …сколь немерено людишки сибирские в грехах и воровстве погрязли, аки в болоцех. (Высокомерно.) Не таким я тебя чаял узреть, Петрушка, не таким…   

Бекетов. И я тебя не таким чаял узреть, владыка Никон душевный. И тебя, протопоп Аввакум Петрович милосердный. Наслышан, што вы в делах церковных зело возвысились, да не ведал, што в гордыне и спеси столь же вознеслись.

Никола Блаженный. Велик молодец не под стать, простой десницей не достать!

Аввакум. Не ведая, да не суди! Нам единый Господь судия!

Никон. То не гордыня, а гнев праведный за грехи ваши тяжкие!

Аввакум. Кабы воля моя, всю Сибирь бы прошел, грехи сии огнем выжигая!

Бекетов. Даст Бог, ишо пройдешь. Жизнь-то – она долгая, а от Сибири зарекаться никому не след.

Никола Блаженный. У Бога мест-то заветных мно-о-го…

Аввакум. Говори да не заговаривайся. Али опять запамятовал, хто пред тобой! Да я за веру и православие!..

Михаил Федорович. Охолонись, Аввакум Петрович!

Бекетов. Библию подай.

Аввакум. Бери да помни.

Никон. От Господа и от отцов церковных ничего не утаишь!

Бекетов (кладя руку на Библию). Клянусь именем Господним ныне и присно и во веки веков! Коли соврал в чем, али отступился от наказов государских, пусть поразит меня гром небесный!

Никон (глянув на небо). Милостив Господь наш Спаситель. (Кланяется царю и выходит.)

Аввакум. Безмерно милостив. (Выдергивает у Бекетова Библию и тоже уходит).

Бекетов (царю). Да тебе ли не ведомо, государь,  сколь нужды спытал я на службах дальних не корысти собинной ради, а прибыли государской для!..

Никола Блаженный. Бог милостив, а царь жалостлив, да не ведает царь, што творит иво псарь.

Михаил Федорович (примирительно). Ведомо мне, ведомо… Верю. Потому и призвал… Государь казнит, государь и милует. Ноне жа возвернут тебе  звание стрелецкое, а за службу верную и прибыток казне великий повелю пожаловать сукнами аглицкими да шубой с плеча царского. А наветчика за неправды иво – на место лобное в кнуты!

Бекетов. Благодарствую, милостивый государь! Благодарствую!

Михаил Федорович. Как там землица ваша якольская, прибыла ли чем?

Бекетов. Ни шатостями да корыстью токмо землица Якольская ноне славна.Приросла, государь, сия землица изрядно. Прошлого году Постник Иванов на новую великую реку Собачью в Юкагирской землице вышел и Зашиверское зимовье поставил, а  ране Янгу-реку походом своим прирастил. На востоке казаки Ивана Москвитина из устья Ульи-реки первыми до острова Сахалина на кочах морских добежали и застолбили тож. Михайло Стадухин до дальней земли Омяконской добрался, а Воин Шахов первые сто пудов собинной якольской соли на Кемпендяе-речке добыл. Ширится солнцу встреч Россия-матушка…

Михаил Федорович. Вот за то поклон им всем мой государев. И тебе поклон. (Снимет шубу и накидывает ее на плечи Бекетову). Носи, сотник, да помни, как мы отроками обет давали друг другу и Земле Русской опорой быть неотступно… Сколь лет-то минуло…

Бекетов. Да с тридцать будет. Много воды утекло… (Грустно.) Иных уж нет, а иных и не узнать…

Михаил Федорович. Што невесел так, Петр Иваныч, али обида все никак не избудется?   

Бекетов. Не обида, кручина собинная.

Михаил Федорович. А и поведай.

Бекетов. Да след ли кручинами холопьими  государево величество печалить…

Михаил Федорович. Коли я государь, так уж и не человек штоль, идол какой бездушный?! Али у меня душа не болит, али к государским бедам собинных кручин не достает? Да я только нонешним годом сыновей двух младших схоронил – Ивана да Василия. О батюшке с матушкой уж не говорю, царствие им небесное. Вот и Анастасия-голубушка померла, венца моего не дождавшись. А ить так меня любила, бедная… И я ее. Больше всех любил. Сколь лет прошло, а забыть не могу. И простить себя не могу…

Бекетов. И я не могу. Встретил свою любушку на землице якольской, да и  потерял навсегда. Сгубили… Токмо ночами теперя и видится. В платье подвенечном… В том и кручина моя, государь.

Михаил Федорович. Утешил бы, да сам таков… Одна у нас с тобой, сотник, планида. И одна любовь напослед осталась – к землице нашей Русской… Ее и избывать нам до часу смертного… Да чует сердце мое, недолго осталось…

Бекетов. Не говори так, государь!

Михаил Федорович. Знаю, што говорю. Томление в груди какое-то, тяжесть…

Бекетов. А лекари твои што бают?

Михаил Федорович. Бают лекари, от рога Единорога заморского полегчать могло б, да за рог сей купцы индийские без малого тридцать сороков соболей просят…

Бекетов. Да только прикажи, государь, мы за здравие твое и полсотни сороков соберем и добудем!

Михаил Федорович. Язык не повернется. Русь еле подниматься начала, дыра на дыре кругом, а я тыщу соболей на заморское зелье себе пущу. Нет уж, на другое сгодятся…

Бекетов. Да мы бы, государь, для тебя!..

Михаил Федорович. Будет о том. Ты лучше вот што мне присоветуй. Наследник мой Алешка ноне в тех же годах отроческих, што и я был, когда на престол призвали.  Ежели, не дай Бог, то и ему придется на царствие сесть.  Меня Господь миловал, в советчики мудрые батюшку Филарета послал. А ему кого в наставники определить? Вот о чем душа болит. Патриарх-то наш больно стал немощен, того и гляди – вознесется. Есть два владыки достойных возле престола – Аввакум да Никон. И все бы ничего, да токмо Аввакум, сам видал, больно уж стал в вере и грехоборстве неистов, а и Никон тоже без меры строг да нетерпелив. И кого тут избрать?

Никола Блаженный. Кому Бог – любовь, а кому кнут да кровь. Пошли нам, Боже, пастырей погоже!

Бекетов. Не советник я тебе тута, государь. Давненько я их не зрел, а и узрел ноне, не возрадовался. Власть да слава – груз тяжкий, не всяк под ими устоит в достоинстве … Тут уж аки сердце и Бог тебе подсказуют, государь…

Михаил Федорович. И на том спасибо… А для тебя, Петр Иваныч, особый наказ у меня будет. (Расстилает перед Бекетовым карту.)

Бекетов. Сколь диковинный чертеж-то! Небось, аглицкой работы?

Михаил Федорович. Гишпанской. За большие деньги посланником нашим втайне в Мадриде-городе  куплен. Так вот, гляди да на ус мотай…Ноне, сотник, весь мир будто проснулся, в движение пришел. И всяк иного обогнать спешит. Гишпанцы сию страну-Америку  боем покоряют. Аглицкие корабли тута великую Индию пытают. Гальцы африканцев черных здеся воюют. Ну а шведы с германцами да ляхами Европу делят. Да и мы свое не упустили, самому ведомо, сколь Сибири прирастили за три десятка лет, на востоке, почитай, до самого края земли дошли, а на севере -- до моря Гиперборейского да Студеного. Теперя бы нам край Даурский, что за Байкал-озером лежит, к рукам прибрать, да Амур-реку прознать явственно и под Русь привести. И поспешать надо, сотник, дабы манжуры, што  ноне   никанцев воюют, от Амура, нас не отстранили, да землю яколькую не забрали б в придачу. Вот таков мой наказ. Сполнишь – поклон тебе мой государев… Ну, давай обнимемся, и – в дорогу.

Никола Блаженный (тоже обнимая и перекрещивая Бекетова). Ну, ступай с Богом, Петруша. По Божьему веленью, по цареву уложенью, по государской воле, по… нелегкой доле.

 

 

 

Сцена четырнадцатая

 

      Бекетов пишет из Даурии, из Нерчинского острога отписку уже новому молодому царю Алексею Михайловичу, сменившему на троне недавно умершего Михаила Федоровича. Царь Алексей – точная копия и по возрасту и по обличию своего отца Михаила в момент восшествия того на престол.

 

Бекетов (пишет и повторяет вслух). «Государя царя и великого князя Алексея Михайловича сын боярский Петр Бекетов бьет челом. Послан я на дальнюю службу на Иргень озеро и на великую реку Шилку для приводу землиц под государеву руку и проведывания серебряной руды. А служилые люди едва дошли до Иргеня озера теми барками со всеми своими запасами, все обезножили и без рук стали и опухли все. И пришед служилым людем на великую реку Шилку, на усть Нерчи реки велел приискать крепкое и угожее место у рыбных ловель и у пашенных мест и поставили малый острожек. И собрали государев ясак два сорока соболей, понеже более в местах сих нету. И посеяли весной хлеб и стали проведывать серебряную руду. И Никитка Сусанин, Тренька Каляга пешею ногою из государева нового зимовья шли по Мунгальской дороге через камень и в шестой день дошли к мунгальским людем к Кунтуцину-царевичу. И царевич тот велел их напоить и накормить. И царевич тот молитца по своей вере литым болванам, а литы болваны у нево серебряные и позолочены…»

 

      В время звучания отписки появляется Алексей Михайлович, внимательно и довольно слушая текст. Потом начинает писать ответ Бекетову.  

 

Алексей Михайлович. Поклон тебе государев, Петр Иванович, за службу верную и многотрудную! Во многие дни тем тешимся, што радением своим не токмо с Кунтуцином-царевичем дружбу заведешь неизбывную, но и на Нерче-реке  руду серебряную обрящешь. Руда сия нужна ныне боле хлеба насущного, потому как Русь изначальная обделена Богом серебром и златом, и каменьями самоцветными, и одна надежа на Сибирь. Как говаривал покойный батюшка, и смех, и грех – за пеньку и деготь, большие убытки казне чиня, покупаем у германцев ихние деньги-ефимки серебряные и в рубли свои перечеканиваем. Порадей, Петр Иваныч, за матушку Русь, а наши государсткие милости за нами не станут…    

     

       В это момент в царские  палати буквально врывается Аввакум,  потрясая церковными книгами старой иконой, падает на колени перед царем. За ним входит встревоженный Никола Блаженный.

 

Аввакум. Останови, останови Никона, государь! Сыми с него сан патриарший! Не дай погубить церкву нашу православную!

Алексей Михайлович. В чем же останавливать его Аввакум? Не ты ли разве вместе и Никоном за праведность церкви нашей боролся, не ты ли исправлять дела в ней хотел? А теперь супротив встаешь?

Аввакум. Я не греховодности и отступлений супротив, я супротив того, штоб каноны наши древлерусские ломать!

Никон(входя вслед за Аввакумом, торопливо кланяясь царю и тут же переключаясь на протопопа). О каких канонах речь ведешь, овца заблудшая!

Аввакум. Спокон веков двумя перстами крестились, а сей богохульник тремя заставляет.

Никон. Так и надлежит по канонам византийским -- Во имя Отца и Сына, и Святого Духа! 

Аввакум (не слушая Никона). Слово «Иисус» повелевает с  двумя «и» писать, иконы древлеправославные жгет! (Тычет пальцем в принесенную им икону.) Петь в храме заставляет на три   голоса! Глядишь, и бороды на манер поганый заставит стричь!..

Никола Блаженный (озабоченно). Веру сменять, ни рубаху снять! 

Алексей Михайлович (примиряющее). Аввакум Петрович, баили мне  посланники заморские, и патриархи византийские отписывали, што ноне весь мир православный, окромя нас, русичей, тремя перстами крестится. 

Никон (повторяя). Во имя Отца и Сына и Святого духа.

Алексей Михайлович. Да и пение по-новому, сам слыхивал, зело уху и душе пристойнее.

Аввакум. Ересь сие! Ересь! На своей вере стоять надо, а не на заморские прелести оглядываться! Наше православие превыше всех! (Трясет двумя перстами.)

Никон. Али тебе неведомо, што за долгие леты от переписчиков наших нерадивых в церковные книги многия неправды вкралися. Мы токмо и желаем исправить их.

Аввакум. Волк овна исправил, одни рога оставил!

Никон. Ты кого, меня, патриарха всея Руси, волком величаешь?!

Ававакум. А  мне вера истинная любого сана превыше!  

Алексей Михайлович (все еще пытаясь примирить спорящих). Охолонись, Аввакум Петрович! Негоже нам в своем болоте супротив всего мира на особину в невежестве жить, а тем паче невежеством  сим чваниться. Недаром про русичей иные бают, мол как рожены, так и заморожены.

Аввакум. Он не неправды исправить возжелал, а веру нашу исконную погубить!

Никон. Это ты ее губишь слепотой своей греховодной!

Аввакум. Дай, дай мне волю, государь, – я сам очищу церковь. От всех грехов и от ереси всей очищу.

Никола Блаженный. Дай бездумну волю, обретешь горьку долю!

Никон. Да тебе не токмо волю дать, тебя от церкви отлучить надо!

Аввакум (царю). Дай волю, государь!.. Дай волю!.. Изведу поганых!

Никон. Не слушай его государь, гони прочь! 

Никола Блаженный. Жили волки по воле, да повыли доволе…

Аввакум (Никону). Иуда! Один Иуда щепотью соль брал, вот и ты еретикам иноземным возжелал продаться! Вот она истина где! (Потрясает старой книгой и иконой).

Никон. Сам Иуда! (Выхватывает у Аввакума и рвет книгу.) Вот твоя истина! Вот! Сгною! В тюрьме монастырской сгною!

Аввакум (бросаясь на Никона). Еретик поганый! Христопродавец!

Алексей Михайлович (растерянно). Стойте, стойте, одумайтесь!

Никон (вырывая у Аввакума и разбивая о пол икону). Вот твоя истина! Вот! Расстригу, ноне же же расстригу!

Аввакум (царю). Изгони христопродавца! Дай волю, дай! Огнем изведу злодея и приспешников иво поганых! Дай волю!

Никон.  В темницу! В колодки! На цепь, аки пса! В Сибирь!

      

       На крики вбегает стража, застывает в нерешительности – что делать? Царь показывает рукой на протопопа, его подхватывают и быстро вытаскивают. Следом, потрясая крестом над поверженным протопопом, столь же быстро выходит Никон. Молодой царь застывает в растерянности и потрясении.

    В этот момент в острог, откуда пишет письмо царю Бекетов, возвращаются упомянутые им  послы.

 

Никитка Сусанин. День добрый, Петр Иваныч!

Тренька Каляга. День добрый, сотник!

Бекетов. С возвращением! Попроведовали царевича?

Тренька Каляга. Попроведовали.

Бекетов. И как, он вас привечал?

Тренька Каляга. Как бояр! Все угощал да про государя нашего расспрашивал.

Никитка Сусанин. Хотел коней лучших а подарок государю послать, да не стал, как узнал, сколь далече он сидит.

Бекетов. А разузнали, откель у царевича Кунтуцина болваны золоченные?

Никитка Сусанин. Разузнали. Баит царевич, што  родитца то серебро и золото у царя Богды никанского и у него тех болванов литых много. А царство то Богдойское велико и конца ему не видать. Одна беда – манжуры иво ноне воюют, баит царевич, рать несметная, ака комары на болоте…

Гуляйка Федоров (входя в острог). Посланники возвернулись! Никак с вестями добрыми. И у нас вести добрые тож. Глянь-ка, Петр Иваныч! (Достает из котомки кусок серебряной руды.) Вота, из той жилы, што ты вчерась указал. Знатное серебро!

Бекетов. И впрямь знатное!

Никитка Сусанин. Дай-ка гляну. (Пробует на зуб.) Настоящее!

Гуляйка (Бекетову). Фартовый ты, Иваныч! Прям как сквозь землю видишь!

Бекетов. Ежели по всей жиле тако серебро  и по прочим, то тут, на Нерче, и рудник затевать впору! Ну, Гуляйка, за весть добрую с меня вечером причитается.

 

       В это время снаружи вдруг доносится конское ржание, гортанные вопли, крики сраженных казаков – на острог нападают воинственные кочевники. Бекетов и казаки хватают пищали, бросаются к окошкам и двери.

 

Тренька Каляга. Кочевники, кочевники напали! Сотни две будет!

Бекетов. В пищали! Пли!

Гуляка. Глянь, глянь, што делают! Пшеницу подожгли!

Никитка Сусанин. Все поле запалили!

Гуляйка. Коней, коней угнали! И обложили! Обложили кругом!

Тренька Каляга. Што делать станем, сотник? Теперя и без коней, и без еды!

Бекетов. Што делать! Один путь остался – к Шилке прорваться, да по ней на барках вниз уходить, к Амуру. Гуляйка, давай ко мне, попридержим мы их тута. Остальные – быстро к баркам и ждите нас! А ну, Гуляйка. заряжай, а я палить буду.

 

      Выстрелы, крики раненых, пороховой дым, в котором незаметно растворяются отступающие казаки.

    

 

Сцена пятнадцатая

    

      В «съезжей» избе Енисейского воеводы за столом с бутылкой и стаканами сидят Нехорошка Павлов, Лютка Щербак и сам воевода Афанасий Пашков, оживленно о чем-то разговаривая. Они пьют, заедая водку салом и мясом. Несмотря на Петров пост.

 

Воевода (Нехорошке).Так как жа ты един оттель ушел-та?Уцелел как?

Нехорошка. Да так и уцелел, што от острога далече был, на охоту ходил. Тут оне и налетели.  Схоронился я, а апосля, как все кончилось, вышел.Поле сгорело, острог догорает, казаки которы побиты лежат, а которых нет. Видно, на барках по Шилке ушли. И Петрушка с ними.

Воевода. На Амур, баишь.

Нехорошка. А по Шилке едина дорога – на Амур.

Воевода. Баишь, серебро там на Нерче знатное…

Нехорошка. Зело знатное, воевода. Сам видал. И лежит мелко, хоть лопатой копай.

Воевода. И мунгальское царство рядом, и Богдойское тож.

Нехорошка. Рядом. Пять дён пути пешего.

Воевода (довольно). Добре, добре… Баишь, Петрушка с остатными казаками на Амур ушел. 

Нехорошка. Сказывал жа, ушел.

Воевода (многозначительно). Добре, добре!.. А за им днями с Селенгинского острогу ватага казаков беглых Фильки Полетая на Амур ушла. Бунтарей. Тож без указа государева и слова воеводского, по своей воле.  

Лютка Щербак. Ты к чему воевода клонишь?

Воевода. А к тому, што я ноне не токмо в приказ Сибирский челобитную пошлю про сию измену, но и  наказную память по всем  острогам и весям разошлю, штоб имали беглых изменников  Фильку Полетая да Петрушку Бекетова сотоварищи и казнили их смертной казнью.

Лютка Щербак. Во как  повернул!

Нехорошка (восхищенно). Голова!

Воевода. А в Даурию  сам походом пойду! Коль серебро там знатное,  царства богатые вблизости, Байкал-озеро великое да рыбное, то будет  чем у молодого государя милости выслужить. Верно?

Нехорошка. Ве-е-рно!

Лютка Щербак. А нас возьмешь?

Воевода. Возьму, всех возьму. Сотен пять, не мене, собрать нада, штоб от вида одного немирные людишки разбежалися. А ты, Нехорошка, за проводника-вожа  будешь. Дорогу-то, поди, помнишь?

Нехорошка. Помню. Токмо непроста сия дорога, воевода. Не у всякого сил достанет по порогам да омутам, по горам да марям, будь они неладны…

Воевода. А ты не пужай.

Нехорошка. Мое дело сказать…

Лютка Щербак. Да че о том толковать, не впервой…  Вчерась, сказывают, протопопа Аввакума в Енисейск привезли, ссыльного. Супротив патриарха Никона, бают,  стал, за старую веру. Вот и впал в немилость. Раскольник.

Нехорошка. Делать этим попам неча, и сами с ума сходят, и иным головы раскалывают. Теперя што ни мужик, то вера, што ни баба, то устав! Не один ли черт, двумями перстами креститься али тремя?!

Воевода. Ты черта-то не поминай к вечеру. Да еще в Петров пост. А креститься – как прикажут наверху, так и станем. Наше дело сполнять волю государеву и патриаршью. Сказано тремя перстами – тремя и крестись. (Крестится.) Коли прислали сего протопопа в кандалах, знать не иво теперя правда.

Лютка Щербак. И што с им делать будешь?

Воевода. Тоже в поход возьму. Под приглядом будет, да и сгодится вдруг, отпеть кого али окрестить. Да и мужик какой-никакой…   

 

      Раздается стук в дверь, и на пороге показывается Аввакум в оборванной рясе и в кандалах.

 

Аввакум (крестясь двоеперстно). Воевода ты будешь?

Воевода. Ну, я.

Аввакум. А я Аввакум, протопоп ссыльный.

Воевода. Ведаю.

Аввакум. Мне бы кандалы расковать. Прикажи.

Воевода. А мы ишшо поглядим. (Переглядывается с казаками, наливает в чарку водки и протягивает протопопу.)

Аввакум. А ты ведаешь, што Петров пост ноне?!

Воевода. Ведаю.

Аввакум. А пошто над верой измываешься, боров поганый!

Воевода. Как смеешь, смерд!

Аввакум. Смею! Я все смею. Я самого Никона в палатах царевых обличал, а уж ты супротив иво – тьфу!

Воевода. Замолкни!

Аввакум. Се ни я обличаю, се Господь обличает устами моими непотребность твою!  Все мне ведомо, все. (Взирая взгляд в небеса, как бы читая по ним.) В поход собрался, меня с собой на истязания взять решил! Я все стерплю веры во имя,  да бесславием поход твой кончится. И людей всех без малого погубишь, и сам назад еле приползешь. А за неправды твои и ябеды отдельно взыщется!

Воевода (Нехорошке с Люткой). Заткнуть ему рот! Вон выбросить!

Аввакум (останавливая жестом руки поднявшихся было казаков). Гореть тебе, отродье сатанинское, в гиене огненной и дружкам твоим нехристям гореть! Будьте прокляты! (Выхватывает чарку,  выплескивает ее в лицо воеводе, плюет на стол с едой и выходит, хлопнув дверью.)

Лютка Щербак. Ув-в-ажил воеводу…

Нехорошка. Благословил…

Воевода (отираясь). Ишшо поглядим, хто и где гореть будет…

 

 

Сцена шестнадцатая

 

      По тайге бредет, еле держась на ногах, раненый, чудом уцелевший Бекетов. Он падает, вновь встает и опять падает, тем не менее продолжая тащить за спиной тюк с соболиным ясаком, а в руке небольшой сундучок с чем-то очень ценным. Не зная дороги, он движется по тайге в какой-то полуяви, и «ведет» его по невидимой тропке, маня за собой, Кюннэй в белом подвенечном платье. На этом фоне звучит отписка о полном разгроме на Амуре русских казаков маньчжурами:

      «Государь всея Руси, бьет тебе челом холоп твой Петрушка Бекетов в скорби великой.  Придя на ту реку Амур и сошед воедино с приказным человеком твоим Онушкой Степановым, и стало нас числом в пять сотен казаков. И построил я, Петрушка Бекетов, Кумарский острог. И стал тот острог лучший и крепкий во всей Амурской землице, и десять тыщ войска манжурского с пушки и пищали и прочия преступные хитрости сей острог, многажды  приступаясь, не взяли. А не взяв острог силой, прельщать стали  холопа твоего Петрушку Бекетова и прочих изменить твоему государскому величеству. И сулили оне жалованье серебром и златом, и женок прелестных и девиц красных.  Но плевались мы на речи сии поганые, и ушли оне ни с чем, и затаились на Амуре-реке во злобе и коварстве. А как приспело лето и поплыли мы дале по Амуру на дощаниках своих, то в июня 30 день супротив малых дощаников наших стала засадой армада  ладей манжурских. И было тех ладей числом в пятьдесят и с великим пушечным боем. И стоять и драца проив их было не в мочь. И побили оне нас смертным боем, и полегло и потонуло в бою том три сотни казаков без малого. И меня, Петрушку Бекетова, изранен весь, чудом  Господь Бог спас…»      

      В конце концов Бекетов падает, теряет сознание, Кюннэй растворяется в чаще, и тут на раненого  натыкается охотница-якутка.

 

Охотница. Окесе, мужик, однако?.. (Наклоняясь и разглядывая.) Нюча, русский. (Поворачивается и кричит кому-то в тайгу.)  Уйбаан, ходи сюда!  Уйбаан! (Приглядываясь к лежащему, осторожно трогая его.)

Бекетов (на миг приходя в сознание). Кюннэй… Кюн-нэ-й… Сол-ныш-ко…

Охотница. Какой-такой Кюннэй! Саргы я, Саргы… (Поняв, что он бредит.) Шибко да больной, оннако…

Иван (подходя). Чего кликала-то?

Охотница. Бот, нюча, казак оннако. Мала-мала жибой…

Иван (припадая к груди Бекетова). Точно, живой. (Видит тюк и сундучок.) А это што? (Раскрывает тюк.) Соболя! Да какие отменные!

Охотница. Шибко учугей соболя…

Иван (заглядывая в сундучок). А тут и вовсе… серебро! Да тута… Тута… Казна цельная!

Охотница. Шибко много-ольбях соболей-то.

Иван. Вот послал нам Бог богатство!..

Охотница. Какой-такой богатство?

Иван (разглядывая раны Бекетова). Да он так и сяк не жилец. Пусть себе и помирает спокойно. А соболя да серебро нам сгодятся! Мы столь с тобой и за десять лет не добудем.

Охотница. Чужой соболь брать хочешь?!. Низя!.. Суох!.. Байанай (складывает молитвенно руки и смотрит в чащу леса) такой шибко не любит. Наказать будет. Никак низя!

Иван. Да иди ты со своим Баянаем! (Еще раз прикладывает руку к груди Бекетова и нащупывает у него за пазухой какие-то свертки. Начинает их рассматривать.) У-ух ты, чертеж какой-то мудреный. А тута – грамота кака-то… Ишшо одна…

Охотница. А какой-такой слобо говорит гарамата?

Иван. Много тута слов писано, моим умом не дойти. Да только печати-то царевы-государевы…

Охотница. Самого саря русского?!

Иван. Самого царя. Видать, на важную птицу  мы набрели… А  ежели прознает кто, што мы иво помирать бросили… Да ишшо и обобрали…

Охотница. Низя, сабсем низя!.. Избушка таскать нада, лечить нада.

Иван. И то правду баишь. Давай-ка бери соболей да сундучок, а я его подхвачу. Можа, коли выходим, нам и милось царская будет… Да и живой жа человек, свой, русский…

Охотница. Сбой, сабсем сбой. Сабсем казак…    

          

 

Сцена семнадцатая

 

      Бекетов входит в съезжую избу нового, только назначенного енисейского воеводы. Прежний, смещенный царем за злодейства и злоупотребления воевода все же успел преподнести своему сменщику Бекетова как предателя и вора. И потому новый воевода встречает Бекетова не больно ласково.

 

Воевода. Ну, проходи, коли уже не испужался с Амуру возвернуться.

Бекетов. Мне пужаться нечего!

Воевода. А ответа за измену, што на Амур сбежал.

Бекетов. Я ж тебе, воевода, все как есть в отписке отписал. Никакой измены не было, по нужде великой ушли мы на Амур. Дабы не токмо животы свои спасти, но и ясак государев, и сказки доподлинные о жилах серебряных нерченских.

Воевода. Читал я твою отписку. Писано-то складно, да только где тот ясак да серебро то хваленое? Где?

Бекетов. У надежных людей схоронены. У промысловиков приамурских Ивана да жонки его Саргы. Побоялся я отель в одиночку с такой казной идти. Неровен час, на манжуров бы напоролся, али тунгусов немирных. И ясак бы им достался, и чертеж жил серебряных…  Дай мне, воевода, десяток казаков, али пошли кого другого – будет тебе и ясак, и серебро.

Воевода. Ну, о том опосля поговорим. Ты мне поведай, как в Якуцке, как там воевода новый Голенищев-Кутузов?

Бекетов. Да как и прочие.  Начал с обещаний служить праведно да честно, да только не больно ему народ-то верит.

Воевода. Эт пошто же, Иван Федорович -- человек  роду достойного и делами знатен.

Бекетов.  И прежние не мене знатны были, да ни один не устоял супротив своей корысти. Как в Якуцке бают, до Бога высоко, а до Москвы далеко. Вот и пользуются воеводы – поминки берут непомерные, ясак против положенного. Хоть и исподволь, а чинят притеснения и люду якольскому, и казакам простым. А хто слово супротив молвит – на правеж иво да в кнуты. Присказка там про воевод ходит, зело меткая: «Был, де, Петр Головин – головнею все покатил, приехал, де, Василий  Пушкин – стало того пуще, а как Дмитрий Францбеков приехал – так весь мир разбегал!» Да и в Енисейске нашем  не лучше бывало.

Воевода. А как же наказы государевы, как же милости государсткие, народам сибирским пожалованные?

Бекетов. В том-то и беда сибирская, што царские милости в воеводское решето сеются. Не ведает царь, што делает псарь!

Воевода. Ну, ты не больно-то!.. Всех-то на едину доску не ровняй, не поноси зазря.

Бекетов. А рази не воровство да злодейство правил воевода прежний, коему ты на смену прислан?

Воевода. Чё и баить, натворил он делов… Натворил… Алчность да жесточь очи затмили. Пятьсот казаков увел в Даурию, да всех там и положил, двух десятков домой не вернулось. Кого сам гладом уморил да замучил, кого под стрелы манжурские да тунгусские подвел.

Бекетов. Он чаял, там все серебром выстлано да медом намазано. Токмо медок-то даурский хреном обернулся. Сие не соболей государевых красть, в Енисейске сидячи… Казаков вот жаль…  

Воевода. За злодеяния сии он ноне в Москву под конвоем призван. А я не таков! Я токмо по правде и уложению дела сибирские вершить стану!..

Бекетов. А коли по правде, то вели за казной моей казаков послать.

Воевода. Я бы и послал кого, да только… поздно… дела твои  воеводой прежним в Тайный приказ отосланы.

Бекетов. Што  за Тайный приказ такой?!

Воевода. Да вот, учредил государь, пока ты по Амуру гулял. Теперь всем изменам государским, всякому слову и делу сим приказом розыск особый ведется… Так што жди в Москву приглашеньица. А уж там как поверят – то ли со сказок тобою писаных, то ли с  кнута да дыбы.

Бекетов. Што-то, воевода, не разумею я – ясак государев спас, серебро сыскал – и под кнут?!.

Воевода. Сам баишь, в Сибири вашей сам черт не разумеет, што творится!.. В Москве вона государь и митрополиты уговаривают Никона на патриаршество возвернуться, а тута первейший его ворог и раскольник Аввакум в храме обедню правит…

Бекетов. А я слыхал, што в ссылке он, в опале.

Воевода. Был в опале, а теперь слух прошел, што снова будет ему государская милость.  Вот и вознесся он, возвеличился. Обличает денно и нощно всех нас, никонианцами поносит. А ныне и вовсе затеялся в большом храме  анафему гласить служителю архиерейскому. Одному Богу известно, што они там не поделили, смекаю, раскол во всем повинен, но обличает Аввакум того  служителя в греху  каком-то церковном.

Бекетов. А коли и так, то неужто за прогрешение  человека проклясть надобно?.. Эх, Аввакум, Аввакум… Што с людьми власть да гордыня непомерная делают…Поди, анафема-то церковная пострашнее любой смерти будет.

Воевода. Пострашнее.

Бекетов. И што жа власть твоя… праведная?!

Воевода. В храме не я, а архиерей -- воевода. Да и схватиться с неистовым сим Аввакумом… ишшо куды повернется…

Бекетов. А живого человека от Бога отлучить?!.. Как после анафемы жить-то сему…

Воевода. Ивану Струне...

Бекетов. Ивану Струне?!

Воевода. Ему, Ивану.

Бекетов. Да ведь он же казак мой бывший! Он же!..  (Выскакивает из съезжей избы.)

 

 

Сцена  восемнадцатая

     

         Бекетов бежит в церковь и  врывается в нее, распахнув дверь и заставив разом всех обернуться. Лишь стоящий посреди церкви на коленях  поникший и раздавленный  Иван Струна не сразу реагирует на его появление.

 

Бекетов (крича еще на бегу). Мне теперя все едино, а над Иваном бесчинствать никому не дам!  Хоть Аввакуму, хоть самому дьяволу!  Покажу я иму анафему!..  

Аввакум (с озлобленным лицом, в адрес Струны). … и обличили мы служителя архиерейского Струну в том, что сей Струна принял грех  без должного покаяния и тем сам согрешил стоекратно. А более того грешен в том, что крестился троеперстно. И посадили мы того Струну на чепь и гласим ему ноне…

Бекетов. Замолкни, а ну замолкни, злодей длинноволосый!

Аввакум (на миг онемев от столь неожиданной дерзости).  Ты… Ты.. кому замолчать велишь!?

Бекетов. Тебе! Останови анафему, а не то я тебя!..

Аввакум. Ты?! Меня?! В храме!.. Изыди, дьяволово отродье!

Бекетов. Это ты дьяволово отродье, только рясой прикрываешься! Останови анафему, если жить хочешь. Я тебе покажу, как над моими казаками измываться!

Аввакум (истерично). Дьявол, дьявол во плоти. Изыди из храма божьего!

Бекетов (подходя к Струне). Да не слушай ты на ево,  Иван, пошли отсель!

Аввакум. Прокляну! Прокляну на веки вечные! Обоих! Обоих отлучу! (Срывает ладанку с груди Бекетова.)   

Бекетов. Да плевал я на твое проклятье! Мне теперь все едино. (Почувствовав боль в груди.) Все едино. Пошли, Иван!

     

     Ударом ноги распахнув дверь, Бекетов под громкий гул за спиной, качаясь от боли, выходит из храма. Следом за ним выскакивает, гневно тряся крестом, Аввакум. Еле выходит и валится в ноги к Бекетову Иван Струна, высыпают на паперть потрясенные прихожане.

 

Аввакум (Бекетову). Храм! Храм Божий осквернил! Будь ты проклят, исчадие адово! Будь ты проклят навеки за кощунство сие!

Иван Струна. Спаситель, спаситель мой!

Аввакум. Чин церковный споганил! Службу порушил, отродье дьяволово!

Прихожане. Да как он посмел!.. Как посмел!.. Такие-то слова во храме Божием!..  Грешник!.. Грешник великий!

Кто-то из казаков. А вот и посмел!.. За товарищи…

Иван Струна. Век, век за тебя буду Богу молиться!

Аввакум (хватая Бекетова, пытаясь ударить его крестом). На колени, исчадье адово! Кайся! Кайся!

     

      Бекетов механически отмахивается от Аввакума и идет сквозь толпу, никого уже не видя и не слыша. Точнее, видит он только Кюннэй в белоснежных одеждах, куда-то его зовущую издалека. Пройдя еще несколько шагов, Бекетов хватается  за грудь и  падает.

 

Аввакум. Провались ты в гиену огненную! Издохни, издохни, грешник! (Понимая, что Бекетов умирает, радостно.) Вот он, вот он, перст Божий! Настиг, настиг вероотступника!.. (Видя, что кто-то из толпы пытается прийти на помощь умирающему.)   Не сметь! Не сметь! Псам на съедение! Псам! А опосля – в огонь! И пепел развеять! В огонь! В огонь!

 

      Аввакум замахивается крестом, чтобы добить умирающего, но вдруг грохочет гром, и молния ударяет прямо в крест. Аввакум с испугу отбрасывает горящий крест. С небес раздается голос Всевышнего, при первых звуках которого все падают на колени, в том числе и Аввакум.

 

Всевышний. Остановись, Аввакум! Остановись! А то сам в огонь  угодишь…

Аввакум. Господи! Прости, милостивый!

Прихожане. Помилуй, Господи! Помилуй! Помилуй нас грешных!

Иван Струна. Вот он, суд-то Господен!

 

      Все прихожане и Аввакум бьют в покаяние поклоны под грохот грома и сверкание молний, а душа Бекетова отделяется от лежащего тела и соединяется с ждущей его Кюннэй в подвенечном платье.

 

 

Сцена девятнадцатая

 

      Царские палаты Кремля. Возмужавший уже  Алексей Михайлович сидит за столом, на котором расстелен чертеж серебряных жил Нерчи, на краю стола  -- тот  самый сундучок с серебром. Царь держит в руках отписку, рядом в полупоклоне стоят промышленник, что сохранил  в тайге клад Бекетова, и доставивший его в Москву дьяк Тайного приказа. На некотором отдалении еще более постаревший, но вечный Никола Блаженный.

 

Алексей Михайлович (обращаясь к промышленнику). Так, стало быть, ты и хранил столь времени чертеж сей и серебро бекетовское?

Промышленник. Как есть сохранил, пуще глаза берег. И ясак весь в целости и сохранности (кивая на дьяка) Степану Егорычу под роспись передал, все как есть тридцать сороков соболей отменных. Да и как было не сберечь-то, небось разумеем, сколь важности великой дело государское…

Алексей Михайлович. Хвалю, хвалю за  службу верную. (Обращаясь к дьяку.) Пожаловать Ивана сего деньгами да сукнами добрыми, да свинцом-порохом для промыслу.

Промышленник (падая в ноги). Благодарствую, благодарствую, Великий государь!

Алексей Михайлович. Подымись. (Продолжая читать отписку). «… и стало, государь Алексей Михайлович, в жилах тех серебро самородное пробы самолучей…» (Запускает руку в сундучок, достает горсть серебра.)  И впрямь серебро полновесное, хоть сразу монету чекань! (Продолжает читать.)  И жилы тои серебряные на Нерче-реке зело велики и пространны, што чертежом сим доподлинно свидетельствую…» (Рассматривает чертеж.) Так, так, и впрямь  велики!

Дьяк Тайного приказа. Велики, зело велики, государь! Допреж на Руси никто столь великих руд серебряных не сыскивал! 

Алексей Михайлович (продолжает читать). И надо тебе, великий государь Алексей Михайлович, без промедления послать на Нерчу-реку самолучих рудознатцев. (Обращаясь к дьяку.) Слыхал, без промедления!

Дьяк Тайного приказа. Завтра жа Строговым на Урал наказ пошлем, штоб оттедова самолучих рудознатцев…  

Алексей Михайлович (продолжая читать). «…А промеж таво сказывали люди якольские,  в горах на Ындыбал-реке, што  Яны-реки близ, серебро  зело отменное, и серебро сие на узоречье люди якольские пользуют. А по Алдан-реке, вызнал я,  холоп твой, Петрушка Бекетов, от манжур -- злато родится самородное. А по Вилюй-реке  родится камень-самоцвет зело драгоценный именем алмас, што в землях заморских индийских токомо ранее ведом. И будет от сего серебра, злата и каменьев твоему государскому величеству  приход великий и прибыль великая супротив всех нонешних соболиных ясаков… (Закончив чтение, под впечатлением.) Да-а, сколь неведомы, столь и щедры землицы Сибирские. Дай Бог, и подымем приходом их Русь… А коли не мы, так дети наши… В одном горесть, што теперь уж Петра Ивановича Бекетова, царствие ему небесное, за службу верную не пожаловать…

Никола Блаженный. Коли царь на земли не помилует, Господь Бог на небеси пожалует.

Бояре (вваливаясь толпою, радостно). Государь! Государь! Великий государь!     

Алексей Михайлович. Кто пустил?! Пошто без доклада?!

Бояре. Государь, помилуй, государь! С вестью мы к тебе! С вестью радостной! Не смогли умолчать! Государь!

Алексей Михайлович. Ну што там у вас?

Бояре. Наследник! Сынок! Наследник, милостивый государь!

Алексей Михалович (счастливо). Да неушто!..

Бояре. Как есть, наследник! Государыня-матушка Наталья Кирилловна сынком  разрешилась! Токо што!

Алексей Михайлович (счастливо). Благодарствую! Благодарствую за весть добрую, бояре! Всех как есть  пожалую!.. А царица матушка как?

Бояре. В здравии добром! Лекаря сказывали, жива-здорова государыня наша матушка!

Алексей Михайлович. Слава, тебе,  Господи! А наследник каков?

Бояре. Хорош наследник! Стати, бают, богатырской! Голосист больно!

Алексей Михайлович. А ну, давай его сюда!

Бояре (услужливо выскакивая, крича за дверь). Наследника! Наследника к государю! Наследника!

     

        В полупоклоне появляется одна из повитух, несущая громко кричащего ребенка. Повитуха останавливается возле царя, он жестом приказывает положить ребенка на стол и тут же начинает разворачивать пеленки, чтобы убедиться лично, кого родила царевна.

 

Алексей Михайлович. Мужик! И впрямь мужик! Хорош наследник!

Бояре (поддакивая). Настоящий мужик! Наследник! Богатырь!

Алексей Михайлович. И голосист! Ох, громогласен!.. В кого такой?!

Один из бояр. Не иначе как в Ивана Василича пошел, в Грозного!

Алексей Михайлович. Упаси Боже, уж больно крут был…

Никола Блаженный (глянув на ребенка). Не в Ивана злом, но тяжеленек кулаком!

Алексей Михайлович (поглаживая и успокаивая сына). Ну тише, тише. Ишь, разголосилося… А как окрестим-то наследника, бояре? В чию честь наречем?

Бояре (начиная предлагать). А, можа в честь  Филарета великомудрого? В честь батюшки твоего величества Михаила Федоровича?..

Никола Блаженный (продолжая свое). Коли в силу войдет, всю Русь перевернет…

Промышленник (робко подавая голос в паузе, пока царь думает). Позволь, великий государь, и нам словишко недостойное…

Алексей Михайлович. Гласи.

Промышленник. Прости, государь, коли по скудоумию не то ляпну, да только у нас, в Даурии, обычай таков пошел. Понеже тот Бекетов Петр (показывает на карты и серебро) уж больно фартов был в промысле да в рудознатстве, то  стали промысловики с казаками сынов своих лутчих в его честь Петрами нарекать. Штоб, значитца,  фартовыми были, талаными. Так и повелось. Можа, и тебе, государь?..

Алексей Михайлович (раздумывая). А што… Достойный был человече Петр Бекетов и государю слуга верный.

Бояре (поддакивая). Достойный. Верный слуга. Верный.

Алексей Михайлович. Одних острогов сибирских числом не менее семи заложил. А сколь казна государева делами его преумножилась! И преумножится ишшо… А ему (глядит на сына) фарт да талан в делах государских не помешают. Глядишь, и  поднимет  Русь, сумеет и ворогов одолеть, и раскол со смутой осилить, и дела свершить великие,  што батюшке нашему  да нам не под силу стались.

Бояре. Истину. Истину, государь, глаголишь!

Алексей Михайлович (поднимая сына на руки). Да будет наречен  сей сын  Петром Алексеевичем! Первым Петром в роду Романовых. Да возвеличит наследник  сей Русь великую!

Бояре, Промышленник, Дьяк (ликующе). Петр! Петр! Петр Алексеич! Никола Блаженный. Петр первый! Петр Великий! Петр Великий!

 

      На ликующие голоса появляются невидимые для всех Бекетов и Кюннэй, радостно склоняются над будущим Петром и, исполнив до конца свою земную миссию, счастливо поднимаются в небо.

 

Занавес

          

 

  

 

 

      

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Владимир Фёдоров

 

 

 

 

Апостол государев

 

 

Историческая драма

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Действующие лица:

 

Петр Бекетов, сын боярский, стрелецкий сотник, казачий

                        атаман, основатель нескольких сибирских городов.

Михаил Федорович, российский царь, первый из династии

                         Романовых, правил в 1613—1645 гг.

Алексей Михайлович (Тишайший), наследник Михаила  

                        Федоровича Романова,  царствовал в 1645—1676 гг.                     

Филарет, отец Михаила Романова, патриарх Московский во времена

                         правления Михаила Федоровича. 

Марфа, инокиня, в миру -- жена Филарета и мать Михаила Романова,

                          в его молодости фактически управлявшая страной.                           

Мария (Анастасия) Хлопова, первая любовь и неудавшаяся 

                         невеста Михаила Романова.

Михаил,  Салтыков, молодой боярин, племянник инокини

                        Марфы, друг царя, впоследствии интриган.

Василий Салтыков, его родной брат, тоже вначале друг молодого

                        царя, а затем интриган и  враг.

Никола Блаженный, старец, юродивый-прорицатель при дворе

                        Романовых, помнящий еще времена Ивана Грозного.

Никон, патриарх Московский в  правлении Алексея Михайловича,

                         инициатор реформ, приведших к расколу Православия.

Аввакум, «неистовый» протопоп, лидер, идеолог  и духовный отец

                         старообрядцев-раскольников.

Киприян, архиепископ Тобольский, первый православный  архиерей,

                       направленный Филаретом в Сибирь.

Афанасий Пашков, енисейский воевода, типичный для смутного

             времени стяжатель и безграничный властитель в своем уезде.

Иван Галкин, казачий атаман, совершивший один из первых походов

                         на Лену, известный своей смелостью и жестокостью.

Максим Перфильев, подьячий енисейского воеводы, вышедший

                         в казачьи атаманы на волне сибирской вольницы.

Гулька,  пленница-ясырка, захваченная одним из енисейских казаков

                        в походе против  татар.

          Легой, князец борогонских якутов, одним из первых добровольно

                          принявших российское подданство.

Кюннэй,  племянница Легоя, юная красавица из  рода 

                         дюпсинских якутов с Амги.

Мымак, князец намских якутов, через реку от  которого Бекетов

                          поставил Ленский острог.

Моксогол, молодой сородич Мымака, один из приближенных людей

                          намского князца.

Семен Улта, князец бетунских якутов, первый из встреченных

                          Бекетовым на Лене предводителей местных родов.

Камык, брат Семена Улты и его соратник.

Новый енисейский воевода

Саргы, охотница-якутка

Иван, ее муж, русский промышленник.

 

Бояре при дворе Романовых:

Первый боярин

Второй боярин

Третий боярин

 

Казаки отряда Петра Бекетова:

Васька Бугор, бывалый в бою и жизни.

Андрюшка Дубина, не обиженный силушкой, но недалекий

Алешка Архипов, рассудительный и порядочный.

Иван Струна, грамотный, стоящий на переломе судьбы.

Никитка Сусанин, искренне служащий царю и отечеству.

Лютка Щербак, безжалостный и грубый.

Гуляйка Федоров, любитель гульбы и приключений.

Тренька Каляга, хилый, но хвастливый и болтливый.

Нехорошка Павлов, вечно озлобленный, себе на уме.

 

Якутские ботуры из  рода Легоя:

Бурух

Темирей

Ортуй

 

Якутские ботуры из рода Мымака:

Ичил

Егулай

Нагуй

 

Бурятские князьки:

Бокой

Борочей

Воины их свиты

 

Якутские женщины, дети, старики.

 

 

 

 

 

 

 

 

Действие первое

 

Сцена первая

 

      В луче света – волею судьбы оказавшийся на далекой северной земле русский казак Петр Бекетов и встреченная им якутская красавица, племянница знатного тойона  Кюннэй. По сути, они представляют не только два разных народа, но и два различных мира, которые едва пришли в соприкосновение и в сложном противостоянии познают друг друга. Но в Его и Ее сердцах начинает зарождаться любовь, и, как для всех влюбленных, для них становятся несущественными и несуществующими многие препятствия. Петр и Кюннэй просто светятся своим чувством, но почему-то вокруг них в полутьме, словно прощаясь на похоронах с усопшим, молча и скорбно движутся по кругу все остальные герои повествования.

 

Бекетов. Тайком, поди, пришла-то?

Кюннэй. Знамо дело, тайком. Кабы тетя али бабушка узнали, не в жисть бы не пустили.

Бекетов. А сама-то не убоялась?

Кюннэй. Не убоялась.

Бекетов (улыбаясь). А то ить старухи нами детишек пугают. (Показывая.) «Будешь столь громко голосить -- придет бородатый носатый нюча и растерзает в клочья!»

Кюннэй (смеясь). Похоже! Только я уже пуганая. Меня в детстве бабушка так же Тыгыном пугала. «Будешь плакать, придет злой Тыгын из-за реки, заберет в рабство!»  А ты… Ты, Петр, не таков…

Бекетов. А каков же я?

Кюннэй. Ты хоть и сильный, но добрый. И… (смущенно) красивый…

Бекетов (смущаясь). Да какой уж там красивый. Казак обнаковенный. Да еще пообношенный весь в походах, пообросший… А вот ты (беря в свою большую ладонь ее руку). Ты… Кюн-нэй! Кюн-нэй! Сколь диковинно имя твое. Словно капель весенняя звонкая. Што оно значит по-вашему?

Кюннэй (не отнимая руки). Солнце. Солнышко. Ничего диковинного, у нас так многих девушек зовут.  

Бекетов (повторяя). Солнышко! Вишь, почти угадал. И ты и впрямь, как солнышко. Явилось из-за лесов дремучих, и…

Кюннэй. И?..

Бекетов. И осветила все разом, пробудила душу казацкую. Думал, очерствела напрочь в боях да походах вечных, в грубостях да лишениях, ан нет – жива душа.  И поет. Который уж день поет. Светлое што-то далекое, будто из отрочества, из мест моих родимых…

 

       Начинает тихо звучать старинная русская песня.

 

Кюннэй (осторожно приставляя ухо к его груди). И впрямь поет. Поет… А каковы они, места твои родимые?

Бекетов. Не так просто сие поведать…

 

      В это время скорбный круг грустных персонажей, двигаясь за ним, сменяет хоровод русских девушек, поющих ту самую песню. Позади их виднеется российский пейзаж.

 

Бекетов. Будто и особицы никакой нет, а как припомнишь, -- родное все до боли…Палисад резной вокруг дома батюшкиного, подсолнухи головы  за солнцем поворачивают, будто чада светлоголовые, рябина у крылечка гроздьями алыми светится, березы, веришь, не обхватить, а на закате ветерок волны по полю гонит, как по вашей Лене-реке, только золотистые, пшеничные…

Кюннэй. Красиво… А сколь долга дорога туда?

Бекетов. Повезет – в полгода доберешься, а не повезет, и за три года не управиться. Россия-матушка во все века велика была, а ноне, Сибирью приращенная, и вовсе немереной стала…

Кюннэй. Сказывали мне, у земли столь великой и царь-дархан больно знатен. Бают, простому человеку глядеть на него нельзя – ослепнуть можно от сияния его богатства, славы и величия… А ты… Ты видел вашего царя-дархана?

Бекетов. Видал.

Кюннэй. Да неужто?!. И не ослеп?!.

Бекетов. Как видишь,

Кюннэй. Расскажи!..    

 

      И вот уже идущие по кругу люди обращаются в просителей, пришедших 22 февраля 1613 года в Ипатьевский монастырь под Костромой, где живут удаленные из Москвы Борисом Годуновым 16-летний Михаил Романов и его мать инокиня Марфа, насильно постриженная Годуновым.  Приближаясь к царю, опускается на колени   делегация московских бояр,  в который уже раз предлагающая Михаилу принять российский трон.

 

Михаил Романов. Не хочу! Не хочу я быть царем! Не хо-чу!

Бояре (вваливаясь вслед за ним и падая на колени). Не оставь, не оставь нас, государь! Не оставь, Михаил Федорович!

Первый боярин. Мы же к тебе с челобитьем от всего собора!

Второй боярин. От всего соборного моления!

Никола Блаженный (как бы сам про себя, отрываясь в углу от молитвы). И не так подъезжали, да ни с чем отъезжали. Не все сбывается, о чем девке мечтается…      

Михаил Романов. Извели вы меня своим челобитьем!

Третий боярин. Не презрей просьбишку всенародную, государь!

Марфа (входящая следом за боярами). О каком народе баете-то, где он теперь, народ-то, на Руси?!.

Никола Блаженный. Был народ, да вышел в расход, была душа, да не осталось ни шиша.

Михаил Романов. Не хочу я, не хочу! (Начинает всхлипывать).

Марфа (успокаивая сына). Молод он больно, дитя еще под тако ярмо шею подставлять!.. Да и долгонько что-то вы о нас не вспоминали, пока мы в опале-то годуновской по ссылкам да по монастырям мыкались. И наследничек  Борискин -- Васька Шуйский не больно-то нас обогрел. А теперь, ишь,  Романовы им всем спонадобились.

Первый боярин. Да наказались уже за криводушие свое русские люди…

Второй боярин. За скудоумие свое  наказались.

Третий боярин. А теперя через Дмитрия Пожарского да Кузьму Минина в соединение пришли.

Никола Блаженный (третьему боярину). Бородка-то Минина, с совесть-то глиняна. Согнулся дугой, да и стал как другой.

Третий боярин (отмахиваясь от Николы). Да замолчи ты, убогий.

Никола Блаженный. Убогий, да от бога, боярская кость – да душонка с горсть!

Первый боярин (не обращая на них внимания и продолжая). Мы ж собор всенародный из лутчих людей собрали, всем миром приговорили только тебя -- Михаила Романова -- на царство звать. Законного государя русского.

Михаил Романов. Думаете, коли отрок я и умом не зело велик, так и не ведомо мне, что ныне на Руси творится!

Марфа. Теперь в цари идти – что на верную погибель!  В казне ни копейки, в амбарах государевых – ни зернышка…

Никола Блаженный. Досталисьв наследства перья после баушки Лукерьи.

Михаил Романов. Вся земля в запустение пришла, смута кругом, бесчестье.

Марфа. Вороги со всех сторон, аки вороны, на Москву напускаются, людишки служивые по грехам изошлись, измалодушествовались, на  дорогах шайки лютуют…

Никола Блаженный. Каковы веки, таковы и человеки…

Первый боярин. Все так, потому ты нам и зело надобен, государь!

Второй боярин. И ты, государыня-матушка надобна. Пока Михаил Федорович в малых летах, ты бы лучей советчицей ему была. Ну и мы со своим скудным боярским умишком…

Марфа. А вы своим скудным умишком прикинули, что муж мой и отец его митрополит Филарет в полоне польском четвертый год томится. А поляки сии своего королевича Владислава нам в цари войной пихают. Что они с Филаретом-то сделают, коли узнают, что  его сын на московский трон сел?.. Али вам все едино?!

Михаил Романов. А им что, боярам-то теперешным, мамаша. Они и Гришке Отрепьеву кланялись, и Тушинскому вору…

Никола Блаженный (третьему боярину). Наш Игнатий больно честью знатен, на одних подметках семи царям служил в охотку.

Первый боярин. Не говори так, государь, не забижай! Не все бояре одинаковы.

Второй боярин. Не от себя токмо, от собора всенародного просим…

Третий боярин. А кто старое помянет…

Михаил Романов. От собора али нет – ответ един – не хочу я быть царем. И не стану!

Марфа (выпроваживая бояр). И не станет! Ступайте себе с богом! Ступайте. 

Второй боярин. Помилуй, отец родной!

Третий боярин. Не губи нас, Михаил Федорович!

Первый боярин (пятясь к выходу). Нельзя нам, государь, без твоего ответа в Москву ворочаться.

Михаил Романов (бросаясь со слезами на грудь матери). Боюсь я, матушка, пуще смерти боюсь шапки мономаховой. Не по мне тяжесть этакая.

Марфа. Успокойся, успокойся, сыночек. Может, и не придут они боле. А коли придут, негоже, чтоб бояре слезы твои зрели. Достанет им и тех слез горючих, что я по ссылкам пролила. Да и не дитя ты уже, отрок взрослый, будут потом насмехаться над родом Романовых…

 

      В этот момент на колени перед Михаилом падают новые просители. Только теперь это уже не бояре, а можно сказать, представители разных сословий. И не просто представители, а отроки -- кому-то из бояр пришло в голову: а вдруг Михаил не откажет ровесникам? Для Михаила это и впрямь оказывается неожиданностью, он торопливо вытирает слезы, отстраняется от матери, пытается казаться более взрослым и самостоятельным. Но юные просители видят, что пред ними – такой же, как они,  подросток, да к тому же слабый и заплаканный. И непосильная царская ноша может просто его раздавить. Но и другого варианта у них нет. Единственное, что остается сделать – попытаться как-то ему помочь, поддержать его, подставить и свое плечо под его тяжкий груз.

     Среди юных ходоков – Петр Бекетов, Иван Галкин, Никон, Аввакум, Мария Хлопова, братья Салтыковы, Никитка Сусанин.

 

Михаил Романов. И вы пришли просить?

Отроки. И мы. И мы. И мы, государь.   

Михаил Салтыков (первым поднимая голову, явно заученно, с чьих-то слов). Без Бога свет не стоит, без царя земля не правиться!

Василий Салтыков (вторя ему). Без царя  люба земля – вдова, а московская – тем паче.

Михаил Романов. Ну-ка, встаньте все. Встаньте, кому велю! (Обращаясь к Салтыковым) М-мудрено сказано. Неужто сами дошли?

Михаил Салтыков. Ну… батюшка да бояре маненько надоумили…

Василий Салтыков. Малось самую…

Михаил Романов (разочарованно). Понятно… А кто такие будете?

Михаил Салтыков. Да сродственники мы твои, государь, Салтыковы из бояр московских.

Василий Салтыков. Родные племянники матушки твоей (кивает в сторону Марфы) инокини Марфы, в миру Ксении Ивановны. При дворе теперь подвизаемся.

Марфа. Мишка с Васькой штоль?!

Михаил Салтыков. Они и есть.

Марфа. Ну-ка, ступайте-ка сюда. (Разглядывает и трогает их). Да-а, в последний раз я на руках у матери вас видела. Давненько же я в Москве не была. А Михал-то, поди, и вовсе вас не помнит…

Михаил Романов. Не помню, матушка…

Василий Салтыков (искренне). А мы с нашей матушкой частенько вас поминаем... А коли теперь чё не так ляпнули, ты не сумлевайся, государь, мы от всей души пришли, завсегда верой и правдой…

Михаил Салтыков. Верой и правдой служить тебе станем…

Василий Салтыков. В любом деле первыми помощниками будем!

Михаил Салтыков. Тем паче, рядом мы, всегда под рукой, да и родня жа…

Никола Блаженный. Хороши-то хороши, лишь бы речи от души.

Иван Галкин (решительно). Ты только повели, государь! Мы за тебя и в огонь, и в воду!

Михаил Романов. А ты кто таков будешь?

Иван Галкин. Стрелецкий сын из коломенских Ивашка Галкин.

Никола Блаженный. Кому Галкин, а кому и палкин.

Михаил Романов. А если впрямь повелю?

Галкин. Да хучь завтра в поход – хучь на шведа, хучь на турка!

Марфа (включаясь в разговор, невольно залюбовавшись). Хорош герой. Таких бы Руси поболе…

Никон и Аввакум (одетые в рясы, одновременно). А мы за тебя, государь, денно и нощно молится станем.

Марфа. А вы, божьи отроки, отколя будете?

Никон. Попович я, Никита, с-под Нижнево Новогороду мы…

Аввакум. А я – Аввакум, монастырский, тоже с Волги-матушки, с-под  Нижнего.

Никола Блаженный. Слывет Нижним, да на горе стоит, слывет ближним, да далеко-о улетит!

Никитка Сусанин (выступая немного робко). А мы тутошные, костромские, Сусанины мы. Люду простого, но царя в обиду не дадим. Если что, и живота не пожалеем. 

Бекетов (набравшись смелости). И мы живота не пожалеем за тебя,  государь, только дай согласие. Всем миром просим! А как говорят, что мир порядил, то Господь рассудил.

Марфа. Правда божия, а воля царская.

Михаил Романов. А кабы ты… Как тебя кликать-то?

Бекетов. Сын боярский Петрушка Бекетов, из тверских мы.

Михаил Романов. А кабы ты, Петрушка, на моем месте был, так согласился бы? Не заробел бы, не засумлевался?! При такой-то смуте да на таком-то пепелище? Только честно!

Бекетов. Кабы был, как ты, природный царь от Бога, народом призванный… Заробел бы… Токмо… глаза робеют, а  руки-то делают…

Галкин. Волков бояться – в лес не ходить! Только повели, государь!

Марфа. Ишь какой горячий!

Бекетов. Потерпи, государь, малые годы, войдем мы, отроки, в силу, надёжой и опорой тебе станем. А пока… которые из бояр-дворян добрые остались, выборные люди есть… Дай Бог, батюшку твоего Филарета из плена вызволят, а пока матушка добрым советом подсобит… 

Марфа. Только меня по ссылкам да монастырям науке-то царской не больно учили. Да и не бабьего ума это дело…  (Вздыхая, поворачивается к Марии Хлоповой). А ты чья будешь, красавица?

Мария Хлопова (смущенно). Дворянская дочка я, Ивана Васильевича Хлопова.

Михаил Романов. И тоже просить меня станешь?

Мария Хлопова. Стану государь, стану, от всех отроковиц и матушек наших. И девичьим умом ведомо, сколь нелегка ноша царская, да ведь и другого выходу нет. Знамо, от  нашего племени в делах государевых подмога невелика, но молитва и любовь завсегда с тобой будут.

Михаил Романов (не отвечая ни да, ни нет). За слово доброе, за правду и веру  поклон вам низкий… (Обращаясь к Николе Блаженному) Благослови их, старец, иконками. (Обращаясь к отрокам, о Николе) Никола Блаженный – он у нас еще при Ивана Васильевича Грозном был…

Никола Блаженный (надевая иконки на шеи Салтыковым). Был, был, первым дураком слыл, бит был, да правд не таил.

Марфа. Попомните, устами нашего Николы сам Святой Никола Чудотворец глаголет.

Никола Блаженный (надевая иконку Никону). Никола глаголит, да никого не неволит. Велик будешь, Никон, да бед не накликай.

Никон. Да не Никон я, -- Никита роду поповского.

Никола Блаженный (не замечая). Никон, Никон, бед не накликай! Веру блюди, да под ноги гляди! (Надевая иконку Аввакуму) Залетит ворона в царские хоромы. Не дымно кади, народ не зачади! (Надевая иконку Галкину) Кто смел, тот дважды съел, да кабы не подавился. (Надевая иконку Сусанину) Каково поживешь, таково и прослывешь. (Надевая иконку Петру Бекетову) Поклонись, помолись да в дорогу соберись, а дорога сия в неизведаны края. (Надевая иконку Марии Хлоповой). Настенька-Настенька…

Мария Хлопова. Да не Настенька я, Марийка!

Никола Блаженный (не обращая внимания). Настенька-Настенька, кацавейка красненька. Вознесешься до небес, да не дремлет рядом бес.

Марфа. Ну, с Богом, ступайте.

Михаил Салтыков. А как же твой ответ, государь?

Галкин. Какое слово нам молвишь?

Бекетов. Что миру передать, государь?

Мария Хлопова. Государь?..

 

   Михаил Романов не изменил своего решения, но не может и  сказать нет своим ровесникам, которые, в отличие от бояр,  пришлись  по душе. Да и Мария Хлопова откровенно ему понравилась. Михаил  молча опускает голову и выходит из кельи. Расстроенные просители тоже покидают ее.  Следует затемнение, но потом грустно повисшую  тишину вдруг разрывают  радостные крики народа «Согласился! Царь согласился! Слава государю Михаилу Федоровичу Романову! Слава государю! Слава божьему избраннику! Слава!» За криками следует ликующий колокольный звон и хор «Боже, царя храни». Круг начинает двигаться радостно и оживленно.

 

 

     

 

 

Сцена вторая

 

      Уже повзрослевший, двадцатилетний Михаил Романов сидит в царской палате за столом, заваленным указами, челобитными и отписками, скрученными в свитки. Лицо его озабочено непростыми думами. Он поднимается, начинает ходить по палате, размышляя вслух.

 

Михаил Романов. Куда ни кинь – всюду клин! Пятый год на троне, пятый год все жилы тяну, чтоб Русь из болотины вытащить, а она – ну ни с места! И как назло – то неурожай да голод, то война да разор. Земли пахотные в запустении, шайки разбойные на дорогах правят. Слава Богу, удалось с поляками перемирие заключить. Пусть и не больно почетное, да какая ни есть передышка, хоть не две войны разом воевать. И батюшку Филарета из полона вызволили. Вчерась вон указ подписал о возведении его в Патриархи Московские. Теперь  церковь при муже достойном будет, а то тоже мыкалась, как вдовица.  Дела-то, оно конешно, делаются – Маринку Мнишек с ее ворами в Астрахани разбили. Князь Пожарский, дай Бог ему здоровья, главного злодея Лисовского с  шайкой его изничтожил. С законами какой-никакой порядок навели – новое Уложение Собором учредили. Регулярное войско стрелецкое с Божьей помощью подняли. Салтан турецкий да шах крымский чуть когти поджали. В Сибири за Урал перевалили, землицей новой приросли, на новое воеводство в Тобольске  ни кто попадя, а боярин Иван Куракин посажен…  Но две беды главные как были на Руси, так и остались – нищета да беспорядок. Одними молитвами да верой православной и держимся.

Филарет (незаметно входя в палату). Это ты, государь, про беды точно подметил.

Михаил Романов. Да не государь я тебе, батюшка Филарет, а сын твой Михаилка.

Филарет. Нет, великий князь, ты для всей Руси государь, и для меня тоже.  Совет могу дать, благословить как Патриарх, а уж что решишь – воля царская. И довольно о том… Огляделся я  уже после плена-то, и верно ты заметил, – нищета да беззаконие Русь заполонили.

Михаил Романов. Будто и смутное время миновало, а подняться никак не можем. Бедна больно Русь и казной, и людьми достойными. Слава Богу, ты возвратился, есть теперь у кого совета спросить. А то  всех-то советчиков разумных – матушка-инокиня с ее старицами да бояре Салтыковы. От них всю правду ведаю, да вон еще с отписок воеводских да челобитных, что из приказов несут.

Филарет. Матушка, она, конечно, матушка, дай ей Бог доброго здравия, но далеко ли она из своей кельи видит? Не пора ли тебе, государь, своим умом править. И к боярам да дворянам присмотреться надобно, кто государевы интересы блюдет, а кто и собинные. Да и не сошелся на них свет клином, на ближних-то боярах.

Михаил Романов. Не сошелся. Я ведь батюш… (вспомнив разговор о субординации) государь-патриарх, трижды соборы созывал всенародные. Кабы они ко всему миру не обратились, казна бы вовсе пуста была. А так и десятую деньгу почти всю собрали, и пожертвования кой-какие. Хотя смешно сказать, али горько, ныне на Руси только с пяток московских родов  осталось при богатстве.  Да они-то копейки пожертвовали, а вот Строгановы, из сибирских, что на Урале железо лить начали, шестьдесят тысяч рублев внесли в казну. А каждый рубль -- это мушкет аглицкий…

Филарет. А ты говоришь, бедна Русь людьми достойными. Это возле престола ими бедно.

     

       Входят царица-инокиня  Марфа, за ней следом, кланяясь царю и патриарху, две-три старицы, Никола Блаженный, в роли уверенных царицыных фаворитов – нарядные  Михаил и Василий Салтыковы.

 

Марфа. Не помешаем беседе государевой?

Михаил Романов. Проходите, проходите, матушка. С чем пожаловали?

Марфа. Да все с тем же, государь. (Обращается к Филарету)  Вот хотим государю-патриарху на сына нашего пожаловаться. Не хотят никак их государское величество наследником нас осчастливить. Сколь уж невест предлагали, а государь и глядеть не желают. Вот и ноне приглядели мы одну…

Филарет (Михаилу Романову). А я слыхал, будто была у государя невеста…

Михаил Романов (с горечью). Была. Мария Хлопова, в невестах Анастасией нареченная в память о первой супруге деда нашего Иоанна Грозного… Настенька…

Никола Блаженный (горько). Настенька-Настенька, кацавейка красненька…

Марфа. Да только порченной Анастасия сия оказалась.

Михаил Салтыков. Сразу после смотрин и слегла.

Василий Салтыков. Поперву лекарь дворцовый думал, что поела чего не так, а потом понял, что сызмальства немощной была.

Михаил Салтыков. Что непрочна она к царской радости.

Никола Блаженный. Настенька – судьба несчастненька, без милого не жить, и при милым не быть.

Михаил Романов. А ить не было для меня милее..

Марфа. Утаили недуг Хлоповы, хотели порченную государю подсунуть.

Михаил Салтыков. И возвыситься тем над ближними боярами.

Василий Салтыков. Над нами возвыситься…

Марфа. За неправды свои и сосланы в Сибирь. Так бояре приговорили.

Михаил Романов (Филарету, подтверждая печально). Приговорили… А после тех смотрин, после Настеньки, не лежит у меня ни к кому душа боле.

Филарет (Марфе и Салтыковым). Ну а коли не лежит, то и не надобно торопить государя, чай не старик еще, едва двадцать минуло. Ступайте с Богом, ноне дела и поважнее есть. Ступайте, старицы божии, и вы, бояре молодые, ступайте. Спонадобитесь – государь призовет.

Марфа (выходя, понимая, что теряет власть, недовольно, шепотом). Заладил Настенька да Настенька, чтоб она сгинула! И этот, старый черт, не успел из полона вернуться, а уж всеми править наровит! 

Филарет (Михаилу Романову, оставаясь с ним и с Николой Блаженным). Ты вот баишь, что на вере да православии Русь держится. Так то оно так, да ноне не совсем…

Никола Блаженный. Бог помогает, да бес подстрекает.

Филарет. Вот-вот… Довелось мне тут услышать слово правдивое от иноков, и тебе, государь, услышать бы надобно. Такое через приказных дьяков не поведают (Хлопает в ладоши, призывая кого-то).

  

      Входят Никон, Ававакум и Киприян в монашеских одеяниях.

 

Михаил Романов (узнавая Никона и Аввакума). Никак святая братия из Нижнего…

Никон. Они самые…

Михаил Романов (Киприяну). А ты кто будешь?

Киприян. Иеромонах я  монастыря Соловецкого, Киприян.

Михаил Романов. Аввакум и…(вспоминая) кажись, Никита?..

Никон. Был в миру Никита, да в монашестве Никоном именован. (Глядя на Николу Блаженного) Истину  божий человек глаголил.

Никола Блаженный. Уста убогого, а слово-то Богово…

Филарет. Вот и вы государю истину про дела церковные поведайте.

Никон. Печальны дела наши, государь, смута и церковь споганила. Оскудело духом православие.

Аввакум. Не токмо благолепие, но и  уставы церковные утратило.

Киприян. В Москве-то еще, государя близь,  держится, да в монастырях крепких, а вот  подале где… Во многих приходах священники добрые примерли, а заместо их -- непотребность одна!

Никон. Службу пьяны ведут.

Киприян. Мздоимствуют зело.

Аввакум. В содомские грехи впадают.

Никола Блаженный. Грехи любезны, а доведут до бездны!

Филарет. Сам видел, грамоту в лености своей попы утратили, трех слов из Псалтыря разуметь не могут.

Никон. Службу ведут многоголосно, всяк свое разом читают, абы скорей кончилась.

Киприян. А Сибирь, и вовсе в грехах погрязла. В острогах новопставленных – пьянки беспробудные, в карты и зернь игра. Идолищам поганым поклоняются. Пилигримы сибирские сказывают – глаза бы не глядели!..

Никола Блаженный. Грех сладок, а человек падок. Пока ангел спит, черт свое и творит!

Киприян. Да и откель там вере взяться даже промеж людей добронравных, коли на всю Сибирь огромадную ни одного архипастыря нет!

Михаил Романов. Что ж делать, государь-патриарх? Что ж делать, люди божии?

Филарет. Исцелять церковь надо.    

Никон. Изгонять из нее бесов!

Аввакум. Огнем грехи выжигать.    

Никола Блаженный. Огнем-то огнем, да кабы сам-то не в нем…

Киприян. Сибирь и украины прочие в православие истинное обращать.

Михаил Романов. А на кого же положиться в делах сиих? Иерархи-то достойные и впрямь летами да напастями изведены.

Филарет (показывая на молодых священнослужителей). А вот на их и положись. На тех, кто веру блюдет да за церкву божию душой болеет. Возвысь да приблизь таких, да и дай им наказ свой  государев. Вот… возведи Киприяна в епископы да пошли в Сибирь миссионерствовать. Пусть и станет там первым архипастырем.

Михаил Романов. А что, и возведу, с твоего благословения, государь-патриарх.

Киприян (потрясенный такой неожиданной милостью, падая в ноги царю). За что такая милость, монаху грешному, государь! Ты только повели! (Филарету) Ты только благослови, государь-патриарх! Только благослови!  

Филарет. Бог благословит… А Никона с Аввакумом… (решает закончить разговор уже без них). Ступайте все с Богом.

Михаил Романов. Ступайте. Будет вам государев наказ.

Филарет (оставаясь с Михаилом и тихонько молящимся Николой Блаженным ). Так вот, молвил ты государь о  шайках воровских, Русь заполонивших…

Михаил Романов. Ума не приложу, что с ними делать. Лютуют зело, свирепствуют. И казачьи ватаги их не лучше – вольницу да бесчинства правят. Особливо на украинах дальних.

Филарет. А ты их, разбойников-то… возьми да и помилуй своей царской да Божьей  милостью.

Михаил Романов. Эт как же?..

Филарет. И не токмо помилуй… а и на службу прими.

Михаил Романов. Воров с большой дороги – да на службу государеву?! Ну и присоветовал, государь-патриарх! Да у их, почитай у всех,  руки по локоть в крови!.. Они  ж любое дело воровствомизведут!..

Филарет. Какие бы злодеи не были, а все ж люди-то русские, православные. От нищеты и неправд воровство их пошло, от смуты, а, поди, толика малая веры да добра в душах-то осталась. Услышат милость царскую…

Никола Блаженный. Бог милостив, а царь – жалостлив…

Михаил Романов. Да они и слушать про милость царскую не станут!

Филарет. Бояр твоих да дьяков приказных – не станут. А вот Никона, Аввакума и прочих людей звания духовного и совести чистой послушают. А кои придут с покаянием…

Михаил Романов. Так они же душегубы отменные, трудом-то жить поотвыкли, государь-патриарх, кроме ножа да кистеня, ничего в руках держать не умеют!..

Филарет. Был бы человек, а дело по иму сыщется. Тебе же со шведом воевать некому, вот и собери их в полки да благослови вместе в церквой на бой правый с супостатом.

Михаил Романов (изумленно). А ить правда.. Чем свою-то русскую кровь лить, пусть со шведом лютуют… Ну ты, батюшка-патриарх, голова!.. Не зря тебя Бог послал в помощь мне неразумному…

Филарет. Будет, будет, государь… А казачьи ватаги, коим волюшку да силушку девать некуда, на прииски новых землиц пошли. Вон Сибирь сколь велика и непроведана… Что за морями-окиянами студеными лежит – тоже одному Богу известно… А польза и прибыль государская может в краях тех сыскаться великая.

Никола Блаженный. Ищите и обрящете, толцыте и отвержется…

Михаил Романов. Да идут, идут уже которые годы встреч солнцу казаки русские да люди промышленные. До великой реки Оби дошли, Мангазею подняли, на Иртыше Тобольск выстроили. На мяхкую рухлядь оттоль, на казну соболиную и подняли мы, государь-патриарх, первое войско стрелецкое. За одного доброго соболя сибирского оружейных дел мастера галанские ныне цельную пушку дают.

Филарет. Вот и добро…

Михаил Романов. В прошлом годе Енисейский острог заложили – самый дальний оплот сибирский. Отписку воеводы их ноне получил, государского указу просит и дале к северу землицы проведывать. Атамана своего в сотники енисейские поверстать челобитствует…

Филарет. А ведом сей атаман-то?  Ты слыхал, што иноки про казаков-то тамашних сибирских баили...          

Михаил Романов. Потому и сумлеваюсь в атамане сим. И ведаешь, что надумал я теперь, государь-патриарх, на твоих иноков праведных глядя…

Филарет. Што?..

Михаил Романов. А повелю-ка  я  в Енисейск сотником послать из… тверских сынов боярских, корыстью не ославленного, двором царским не спорченного и в делах ратных не по летам искушенного.

Филарет. И есть таков?

Михаил Романов. Есть. Бекетов Петр. И в помощники ему  сотоварищ есть добрый – атаман Ивашка Галкин.

Филарет. Благослови их Бог!..

   

 

Сцена третья

 

      Прибыв в Енисейск ранней весной, Бекетов, Галкин и Киприян окунаются прямо в казачий разгул. В «съезжей»  избе, где стоит дым коромыслом, на почетном месте сидит и енисейский воевода.  Кто-то играет в зернь (кости), в карты, дымит  табаком, кто-то тешется с ясырками-невольницами и гулящими девками.

 

Воевода (обнимая Перфильева и поднимая в очередной раз чарку). Ну, Максимка, давай за тебя, за сотника енисейского! Теперячи тебе и все карты в руки!..

Перфильев. А не рано еще величаешь, воевода, указу-то царского нету пока…

Воевода. А что мне указ, когда сам горазд! Не сумлевайся, Максимка, будет тебе указ! Ты у нас атаман един в Енисейске, кому ж, как не тебе, в сотниках ходить!.. Да и дело я свое знаю, кому надо в приказ Казанский, что делами сибирскими ведает, соболей отменных три сорока послал. Из тех, что ты мне с последнего походу поминками привез. От себя оторвал, а послал…

Перфильев. Благодарствую, воевода. За мной не пропадет. Пойду за ясаком – вдвое отблагодарю.

Перфильев. Знаю, что не обнесешь воеводу, посему  за тебя и челобитствовал!.. Тебе-то ведомо, каковы расходы воеводские, а жалованье-то – тьфу!

Тренька Каляга (слегка подначивая). Воеводою быть, без меду не жить.

Перфильев. Да не тренькай ты, Тренька! (Воеводе) Все мне ведомо, воевода, небось не с неба свалился.

Воевода (поднимаясь). Ну как, казаки, люб вам Максим Перфильев?

Казаки. Люб! Люб! Люб!

Воевода. Ну, так давайте, за сотника вашего!

Казаки (пьяно чокаясь). За сотника! За Максимку! Любо! Любо!

 

      В это время открывается дверь, и, пропуская вперед Киприяна, облаченного в простое монашеское одеяние, входят Бекетов и Галкин, за ними -- стрелец Никитка Сусанин. Киприян тут же начинает с омерзением креститься.

 

Воевода. А вы кто таковы будете?

Бекетов. Сын боярский Бекетов Петр, да атаман Галкин Иван со мной, да стрелец Никитка Сусанин. А вота (пытаясь представить епископа)…

Воевода (обрывая). С чем явились?

Киприян. Явились-то с Богом, да в  угодили в ад.

Воевода. Ты, монах, говори да не заговаривайся, знай, кто перед тобой! С чем, говорю, пожаловали?

Бекетов. Мы с Ивашкой да Никиткой -- с указом царским, тебе в услужение. А (кивая на Киприяна)…

Воевода (не давая ему продолжить). С указом – эт добре. (Перфильеву, хлопая по плечу) Я ж тебе говорил! (Самодовольно.) Ну и что указ сей гласит?..

Бекетов (доставая свиток и протягивая воеводе). А гласит указ сей, что  пожалованы государем и великим князем всея Руси Михаилом Федоровичем, мы, Божией милостью, сын боярский Петрушка Бекетов, во сотники енисейские, да Ивашка Галкин во енисейские атаманы…

Галкин. Пожалованы государской милостью…

Воевода (не веря, быстро разворачивая свиток до подписи и сургучной печати). В сотники?.. В атаманы?..

Перфильев. А как же?.. (Невольно проговариваясь.) А как же соболя?.. 

Галкин. А за соболя твои дьяк приказа казанского кнутами бит и в Пелымь сослан.

Бекетов. И соболя сии воровские в казну государеву отписаны…

Воевода (потрясенно и озадачено, убедившись, что печать и подпись на указе подлинные). Воно оно как повернулось… (Начинает с опаской быстро просматривать указ: нет ли там в его адрес царской немилости?)

Бекетов (передавая еще один свиток). А еще велено передать тебе, воевода, указ государя-патриарха светлейшего Филарета и сопроводить с великим бережением владыку.

Киприян (преображаясь в роль, соответствующую сану, гневно). Епископ Сибирский  и Енисейский Киприян.

Воевода (озадаченно). Епископ?..

Бекетов. Владыка епархии Енисейской, государем-патриархом учрежденной.

Тренька Каляга (испуганно крестясь). Вла-ды-ка!..

Воевода. Епархии?.. Енисейской?..

Куприян. А ты што, воевода, думал век в безверии править!

Воевода. Ну коли на то воля государская, милости просим… к столу…

     

         Кто-то из казаков начинает, оробев,  креститься, в кои веки увидев живого епископа, к тому же заставшего их за столь греховными делами. Но кому-то, давно потерявшему веру и совесть, отуманенному водкой, наплевать на все, в том числе и на нового владыку.

 

Киприян (подходя к столу и сметая с него карты и игральные кости). В грехах погрязли, исчадья адовы! Али неведомо вам, што указом царским за зернь и карты битье кнутом вменено. А за табак  (вырывает у Нехорошки Павлова и бьет оземь трубку) двуекратно!

Нехорошка (недовольно). Ты не больно-то властвуй, владыка…

Казаки. У нас тута свои указы…  Сибирские… Со своим уставом в чужой монастырь не лезь…

Галкин. Кому перечите, смерды!

Киприян. Были свои законы, а теперь будут Божии!

Бекетов. И государевы. Таков наказ  самолично всея Руси государь Михаил Федорович дал.

Галкин. Дал. Блюсти во всем государево Уложение.  

Воевода (начиная балансировать между сторонами). А мы супротив воли государевой и уложения государского и не бывали.

Киприян (хватая за волосы и выбрасывая полураздетых девок). Прочь, исчадья адовы!

Нехорошка (и еще пара казаков, вскакивая с мест, пытаясь ему помешать). Руки-то не распускай, владыка! Не трожь! Охолонися!

Перфильев (пришедший в себя после соболей). По закону они, девки-то, по грамоте государевой, еще атаману Ермаку Тимофеевичу даденной. (Достает и разворачивает свиток).  Вота. (Читает.) «И по всем местам жилым брать не спрашиваючи баб и девок любых, и припасы,  и сыть, и вино…» Вота!. (Сует Киприяну.)

Киприян (хватая  свиток и начиная его рвать). Вот вам ваша грамота!

Перфильев (пытаясь выхватить грамоту назад). Да это же самого Ермака!..

Галкин (Перфильеву). Не смей, смерд!

      

       Галкин, не долго думая,  бросается на Перфильева с кулаками, вспыхивает драка. Часть казаков заступается за своего неудавшегося атамана, Бекетов и Сусанин приходят на помощь Галкину. 

 

Воевода (пытаясь остановить своих подчиненных). Уймитесь, казаки! Уймитесь, говорю, дети иродовы! (В конце концов хватает пищаль и стреляет поверх голов. Все останавливаются.)

Киприян. Штоб  слыхом не слыхал боле о грамоте сей, ворами измышленной! И штоб имя высокое государсткое  не смели марать сей поганью! И штоб на вечерне все были в церкви! Государь-патриарх Московский и всея Руси Филарет повелел во всех храмах сибирских грамоту огласить обличительную за грехи тяжкие ваши, за блуд и пьянство, за скверну  и  воровство прочее!.. (Уходит, громко хлопая дверью.)

Воевода (понимая, что на этот раз царский гнев его миновал, а Бекетову и Галкину служить под его началом). Та-ак… Познакомились, значит, помощнички…

Бекетов. Познакомились…

Галкин (потирая кулак). Поручкались…

Перфильев (зло). Поручкались.

Воевода. Вот и добро. Теперя поглядим, каковы в деле будете.

Галкин. Твоих помощничков хуже не станем!

Воевода (не обращая внимания). А уж коли в сотниках да  атаманах к нам  пожаловали -- найдутся для вас и службишки по чину. Не заскучаете. Прямо завтрева воеводский наказ получите. Ты, сотник, на Нижнюю Ангару пойдешь, тунгусов тамашних усмиришь. Неласково в прошлом годе приняли они (кивает на Перфильева) Максимку.

Казаки. Неласково. Сколь наших там полегло! Нехристи…   

Воевода (Галкину). А ты, атаман, еще подале пойдешь – землицу Ленскую проведывать. Это тебе не тута кулаками махать. Изведаешь, почем фунт изюма сибирского…

Галкин. А ты, воевода, Сибирью не пужай, я в атаманах не на печи лежал!..

Воевода. Вот и сполнишь волю воеводскую.

Бекетов. Воля-то твоя, воеводская, да токмо служба государева. (Выходит вместе с Галкиным на улицу, продолжая разговор). Да, Ивашка, не избыть нам теперя воеводских милостей. Перешли  мы ему дорожку.

Галкин. Да и черт с ним! Сегодня один воевода – завтрева другой будет!.. Где наша не пропадала! Помнишь, как под Смоленском ляхи кругом обложили… А как шведу под Новогородом по заднице дали!.. А што справедливости не выждешь, так и в Москве оной нету… 

Бекетов. Сие верно… Ну, прощевай, атаман! Дай Бог, свидимся ишо.

Галкин. Дай Бог! Господь не выдаст, свинья не съест. Прощевай, Петруха!

 

 

 

Сцена четвертая

 

      Бекетов, «замирив» без применения силы приангарских тунгусов, вышел с отрядом всего в двадцать казаков к истоку Лены и во владениях верхоленских бурят возвел маленькую «крепь» (частокол).  За этой стеной он надеялся в случае чего укрыться от воинственно настроенных бурятских князей Бокоя и Борочея.

      В начале зимы, в  крепи у костра греются Иван Струна, Андрюшка Дубина, Лютка Щербак, Гуляйка Федров, Нехорошко Павлов, все они и  другие казаки во главе с Бекетовым слушают рассказ Никитки Сусанина.

 

Никитка Сусанин. … а как уразумел Иван Осипович Сусанин, дядюшка  наш и родитель приемный, царствие ему небесное, што сии поляки Коломенский монастырь ищут, дабы государя Михаила Федоровича сгубить, то и вызвался их заветными тропами в сей монастырь провести…

Нехорошко Павлов. И што, задаром вовсе?

Никитка Сусанин. Не задаром, сотню ефимков затребовал.

Гуляйка Федоров. Иуда-христопродавец! Да не царствие ему небесное, а гиена огненная!

Иван Струна. Через него, небось, ты в Сибирь-то и угодил?

Бекетов. Да постойте вы, дайте человеку слово молвить.

Никитка Сусанин. Помню, обнял Иван Осипович крепко так тетку Пелагею, нас по вихрам ручищами своими тихонько погладил, попрощался, значит,  да и прямо в ночь повел их в Коломну.

Нехорошко Павлов. Маловато запросил-то, сотню ефтимков за самого царя…

Гуляйка Федоров. Ты бы, небось,  дороже продался, нехристь!

Тренька Каляга. Да наш Нехорошко бы и отца родного…

Никитка Сусанин. Полночи водил их Иван Осипович по болотам, а когда завел в саму топь и гулушь, то и молвил поганым: вот тута вам и царь-батюшка! И бросил в рожу ефимки-то старшому ихнему…

Тренька Каляга. А мы-то грешным делом его бесчестим!

Андрюшка Дубина (туго соображая). Неужто по замыслу он?

Никитка Сусанин. Выхватили на те слова вороги сабли свои, порубили во злобе Ивана Осиповича, да только назад-то не выблудили, сгинули все в болотах сиих. Вот так и спас господь Михаила Федоровича, и возвел его на царствие…

Иван Струна. Слышь, Никитка, а ить он, родитель-то твой, подвиг великий совершил.

Бекетов. Воистину подвиг.

Нехорошка Павлов. А што, государь-то хоть чем-то род ваш пожаловал?

Никитка Сусанин. Государской своей милостью всех Сусаниных облагодетельствовал. Меня вот, грешного, из крепостных холопов в стрельцы поверстал.  

Гуляка Федоров. Да, были  на Руси люди, не нам чета,  никчемным.

Бекетов. Зря ты так, Гуляйка. Мы тоже государеву службу правим. И не единой корысти ради.

Гуляйка. Кто как…

Бекетов. На одной Ангаре сколь перетерпели, переголодовали. И траву ели, и коренья, а тунгусов все ж замирили, привели под высокую руку царскую. И не правежом да боем, а ласкою да милостями государскими. И острожек Рыбинский поставили, и ясак собрали немалый, почитай без малого двадцать сороков соболей отменных. А теперя  с божией помощью к новому братскому народу вышли. Веть нас преж в местех сих ни один русской человек не бывал

Иван Струна. Теперя бы ишшо сей  братский народ воистость свою поумерил.

Андрюшка Дубина. Как жа, жди от их!

Тренька Каляга. Позавчерась Игнатку в ногу стрелой ранили, а вчерась меня самую малось не достали. К Лене по воду сходить не дают!

Гуляйка Федоров. А ето все князья-тойоны ихние  Бокой да Борочей людей мутят, боятся, што не им, а государю  нашему улусы братские ясак давать станут.

Бекетов. Верно говоришь, не хочется им богатством делиться. А силенок-то у нас маловато… Одна надёжа – проберется через неделю-другу гонец наш Лютка Щербак в Енисейск, и отправит воевода подмогу… Ежели отправит…

Алешка Архипов (подбегая к костру от ворот «крепи», Бекетову). Слышь, сотник, тута Бокой с Борочеем пожаловали. С миром, кличут, с добром.

Бекетов. Да неушто?

Алешка Архипов. В гости просятся.

Бекетов. Слово, штоль,  государево уразумели…

Нехорошка Павлов. Как жа, уразумеют оне…

Иван Струна. Чой-то не больно верится.    

Алешка Архипов. Сказывают, государев ясак принесли. И безоружны вовсе. В крепь просятся.

Бекетов. Ну, коли с добром пожаловали, то и мы добром их встретим. Открывай, Алешка, ворота. Тренька, доставай вино да подарки государские. Пищали в дальний угол поставьте, чтоб не пужать. Да и сабли тож.

Нехорошка Павлов. Да я бы им заместо подарков!..

Тренька Каляга. Знамо дело, спужалися браты, супротив таких-то казаков…

Иван Струна. А може, не пускать бы их в крепь-то… (На всякий случай ставит за спину пищаль. Его примеру следует Гуляйка Федоров, а потом и Андрюшка Дубина.)

 

    В распахнутые ворота «крепи»  входит во главе с Бокоем и Борочеем целая свита бурят. Они и впрямь безоружны, на лицах – искреннее радушие и заискивающие улыбки. За воротами слышны голоса еще многих бурят. Князья, поняв, что  Бекетов старший, направляются к нему с поклонами.

 

Бекетов. Ну… кто старое помянет, тому и глаз вон. Проходите, гости, к огню. Пригласил бы в горницу, да нету пока. Баете, с добром пришли…

Бокой (подходя ближе). Доборо, доборо.

Борочей (следуя за ним). Ясака, ясака.

Бекетов. И мы вам гостинцы приготовили. В добре-то да в мире -- оно лучше жить…

           

      Бекетов делает знак  рукой, чтоб несли чарки и подарки. Казаки оживляются в предвкушении пирушки и возможности погреться на морозце вином. Разбирают чарки, начинают свойски хлопать по плечам  бурят из свиты.

 

Бекетов. А где жа ясак ваш, гости добрые?

Бокой (засовывая руку за пазуху халата). Тута-тута…

Борочей (следуя его примеру). Бота ясака…

 

      Одновременно со своими князьями суют руки под длиннополые халаты и все остальные буряты, но не вынимают оттуда не соболей, а выхватывают спрятанные сабли и бросаются на безоружных казаков.

 

Бокой (бросаясь к Бекетову). Смерть неверным!

Борочей. Вперед, воины Бурхана!

Казаки. Боронись, казаки!.. Псы поганые! Сабли, сабли хватай! Дьяволы косоглазые!

 

     Кто-то из казаков тут же падает под ударами сабель, неминуемая смерть грозит безоружному Бекетову и еще многим, но в этот момент Иван Струна, Гуляка Федоров и Андрюшка Дубина, вскинув свои пищали, дают залп по бурятам. Пуля Ивана Струны спасает Бекетов от смертельного сабельного удара, он получает лишь небольшую рану в плечо. Несколько бурят падает, в том числе и Борочей. Слуги подхватывают его. Воспользовавшись замешательством врагов, Бекетов и  другие казаки хватают сабли и пищали. Бекетов сражает своим ударом Бокоя. Отчаянно защищающиеся казаки вытесняют нападавших за ворота крепи и запахивают их.          

 

Алешка Архипов (отваливаясь от ворот). Да их там, за воротами, почитай, с  сотню будет.

Бекетов (отирая кровь с раны). А нас и десятка не осталось.

Алешка Архипов (глядя в бойницу частокола). Раненых оттащили да  сызнова к припуску готовятся.

Тренька Каляга. Чё делать-та станем, сотник?

Бекетов. Держаться, пока сил достанет. А тама -- как Бог даст.

Алешка Архипов. Пошли. На приступ пошли, идолы. (Слышатся крики наступающих бурят.)

Бекетов. В пищали. К бойницам!

 

      Звучит залп казаков, крики умирающих и раненых бурят. Казаки начинают торопливо заряжать пищали со стволов, но волна атаки должна накрыть их явно раньше, чем они успеют перезарядиться. Кто-то, понимая это, отбрасывает бесполезную пищаль, хватается за саблю. Кто-то начинает креститься перед неминуемой смертью. Но в этот момент вдруг снова звучит залп пищалей, за ним – крики в панике бегущих бурят и атакующих казаков: «Громи их, казаки! За царя! За веру! Бей злодеев!» Счастливый Алешка Архипов распахивает ворота «крепи» и в них вваливается  Иван Галкин, Васька Бугор, Лютка Щербак и другие казаки.

 

Галкин (бросаясь к Бекетову и обнимая его). Петрушка! Жив! Живы вы тута?!

Бекетов. Живы… Кабы не твоя подмога…

Галкин. Другов в беде отстоять – святое дело! (Поворачивается в сторону бурят.) Надолго теперь запомнят!

Бекетов. Не ждал я от них такого коварства. Спасибо вон Иван Струна (подходит к Ивану и благодарит жестом) поостерегся. А то бы разом тута полегли…

Галкин. Да я бы их тода всех до единого изничтожил!

Бекетов. А коим чудом ты здеся-то очутился?!

Галкин. В Енисейск мы с Лены верталися, с Якольской землицы, да гонец твой Лютка на нас ненароком и наскочил. Ну, повернулись и сюда. Вовремя поспели… (Берет чарки, наливает с краем вином, подает одну Бекетову.) Ну, давай, сотник, со свиданьицем! Давай, (поворачивается к казакам Бекетова) казачки, за то, што Бог не выдал! Ну, любо, али как?!

Казаки. Любо! Любо! За тебя, Иван Алексеич! За казаков твоих!

 

      В этот момент казаки Галкина вталкивают в «крепь» несколько захваченных пленных бурят, среди них одна молодая женщина, по виду явно не бурятка.

 

Казаки. А что с имя делать?

Нехорошко Павлов. Живота долой да в пролубь!

Галкин (глядя на Бекетова). И впрямь в пролубь?

Бекетов. Да ты што, нехристи мы, што ли! Отпустить их! Пусть в свои улусы идут да другим сказывают, чем за  коварство и шатость князья их поплатились.

Галкин (своим казаком). Взашей их! Чтоб духа не было!

 

      Казаки начинают выталкивать пленников, поняв, что их отпускают, они сами бросаются к выходу. Не двигается только одна пленница.

 

Бекетов. А эта чего ждет, али не поняла?

Гулька (неожиданно хорошо отвечая по-русски). Поняла. Да только идти мне некуда. Убил ты моего хозяина.

Бекетова. А кто ты такова? Отколь по-русски знаешь?

Гулька. Ясырка, наложница Бокоева, Гулькой кличут. У атамана тобольского Бокой за лошадь купил. У атамана и  говорить по-вашему научилась.

Бекетов. И куда ты теперь?

Гулька. К тебе. Ты-то получше Бокоя будешь. А и нету его более…

Бекетов. Да не нужна ты мне!

Гулька. Али чем плоха я?

Галкин. Хороша, хороша девка!

Гуляйка Федоров. Дюже хороша!

Нехорошко Павлов (пытаясь первым ухватить ясырку). Коли не нужна тебе, сотник, мне отдай, али всем казакам на утеху.

Андрюшка Дубина (поднимаясь следом за Нехорошкой). Сколь времени баб не видали…

Гулька (отталкивая Нехорошку). Пусти, смерд! Пусти! (С мольбой смотрит на Бекетова.) Не отдавай!

Нехорошка. Пошли-пошли, щас мы тебе все по кругу за  твово Бокоя!

Бекетов (отшвыривая Нехорошку). Ты што, в конец одичал! А ну, пусти девку!

Нехорошка. Сам сказал, не нужна.

Гулька (подбегая к Бекетову и прижимаясь к его ногам). Не отдавай меня им, хозяин! Я так тебя любить буду! Не отдавай!

Галкин. Да оставь ее себе, Петр. Вона какая девка. Али ты не казак!

Гуляйка Федоров (с завистью). Хороша девка, волк ее задери! 

Бекетов (пытаясь перевести разговор на другую тему и делая вид, что он не замечает Гульку). А што за река сия, Лена-то?..  Што за землица Якольская?

Галкин (загораясь). Река Лена – великая, подстать Енисею будет. И многие сторонние большие реки в Лену пали. Лишь малую долю ея прошли мы, а уж возвращаться приспело, холода замаячили. А места, брат, по Лене-реке людны и земли широки, и конца им неведомо! И государю нашему с сих мест прибыль впредь будет великая!

Казаки (подтягиваясь к рассказчику). Чудно-то как!.. Сколь  свет велик!..

Галкин. И сия Лена-река больно рыбиста и соболя по сторонним рекам  отменные, и зверем богато, и птицей…

Казаки. Не здешней голодухе чета!.. А мы-то коренья жавали… Вот бы в те-то землицы…

Бекетов. А што за люди там?

Галкин. А живут там люди якольские. С братами схожие. А те якольские люди скотны и коны. И доспешны и воисты зело. И первый князец их Тынина, как туда шли, так добром встретил, угостил яствами лучими якольскими, проводил с почетом. А как с Алдану-реке спустились да  подыматься по Лене стали, то ясаку не дал и не схотел ис своей земли выпустить и учал биться во все дни…

Бекетов. Ни с того, ни с сего биться учал? По злодейству, штоль?

Галкин. А кому сие ведомо!  Недосуг было розыск чинить. Мож, кто из казаков и поозоровал чуть, ясаку лишнего прихватил. Не без того, не над ангелами атаманствуем. Да и сами не херувимы. Но не стрелы же сразу пущать!.. Ну, помолилися мы божией милости да и зачали с ими биться. И побили многих людей якольских, и ушли от Тынины без ясаку по Лене-реке на зиму в острог Усть-Кутский. Тот, што я в прошлом годе поставил. Послал я оттель великому государю  Михаилу Федоровичу челобитную, мол,  надобно бы служилых людей с полутысячи на Лену-реку послать да боем тех немирных князцей умирить…

Бекетов. Ну и что государь?

Галкин. Повелел государь в Енисейск возвращаться, а отель с казной соболиной и с доподлинными скасками о Лене-реке спешно в Москве быть, в новом приказе учиненном – Сибирском. А потом под его очи самолично предстать…

Казаки. Ишь как важно-то! Высоко призвали!

Бекетов (Галкину). А ты слыхал, што государь-то венчался по осени?

Галкин. С кем? С Анастасией!

Бекетов. Нет, ни с ней. Аввакум мне отписал, как узнал он от Анастасии всю правду, то и дошел с челобитьем до самого Филарета. И повелел государь-патриарх над боярами Салтыковыми следствие учинить доподлинное. Учинили, в Сибирь злодеев сослали. Да только ей-то лучше не вышло.

Галкин. Пошто жа?

Бекетов. Да на тот час матушка-царица, бает Аввакум, уже успела государя нашего на Евдокии Стрешневой оженить… Вот и вся любовь…

Галкин. Да… Государь Всея Руси великой, а в любви, выходит, неволен… Не зазря я те баял: мало правды в Сибири, а и в Москве ее не боле… Вот я теперя туда, в Москву. Прихватил на сей случай пару сороков соболишек собинных…

Бекетов. А на Лену кто?    

Галкин. А на Лену-реку повелел государь воеводе нашему  послать… тебя.

Бекетов. Меня?

Галкин. А кого еще боле? Указал великий государь, мол, и в ратном деле Бекетов зело искушен, и посланник разумный, не то што атаман Галкин, горячая голова… И якольских людей, мол,  не боем брать надо, а ласкою да приветом. И посему воинство великое на Лену-реку посылать отнюдь не надобно…   Так вот и повелел… А где царь, тут и правда…

Казаки (оживленно). Тут и правда.  На Лену-реку сбираться будем…

Бекетов. На Лену…

Казаки. На Лену… На Лену великую…

Гулька. На Лену

 

 

 

Сцена пятая

 

      Июнь 1632 года. Спустившись на нескольких кочах (небольшое  судно с одним прямым парусом, идущее также и под веслами) из верховий Лены до ее среднего течения, Петр Бекетов с отрядом казаков всего в 30 человек оказался во владениях князца Семена Улты, где  впервые встретился с «якольскими людьми». Его заместителем в отряд воевода специально назначил «своего человека»  Максима Перфильева.

 

Бекетов (сходя с коча).  Давай на берег, казаки! Тут и встанем на ночь. Хотя, диво-дивное, нету ночей-то в краю сием!.. А раздолье-то каково!..

Перфильев. Это теперя ночей нету, в июне.  А зима придет – темень упадет окромешная на всю зиму.

Гулька. Да неушто бысть такому?!

Перфильев. Мангазейские казаки допреж сказывали.

Бекетов. Даст Бог, самим узреть доведется.

Иван Струна. Дай-то Бог…

Бекетов. Васька Бугор, Андрюшка, Тренька – по дрова! Никитка, Алешка, Гуляйка, Нехорошка – на невод! Гулька, Иван  --  разводи костер, котлы ставь под ушицу!

Василий Бугор (удалившись в лес и быстро оттуда возвращаясь). Люди там!

Андрюшка Дубина (также спешно возвращаясь). Люди якольские!

Тренька Каляга (взахлеб). Скрадом идут! Доспешны, и при луках! По всему – не с добром!

Перфильев (Бекетову). Вели их разом в пищали, сотник! Уразумели штоб, с кем свидились.   

Тренька Каляга. Не с добром. Чует сердце, не с добром идут!

Бекетов (Каляге). Тише ты, не голоси!.. Допреж Слова Государева  и пока не повелю, никому  не палить!

 

      На берегу, напротив казаков на приличном расстоянии появляются князец Семен Улта, его брат и правая рука Камык, якутские воины в доспехах с луками и пальмами. По отношению к пришельцам они настроены явно не дружески.

 

Семен Улта. Зачем пришли на мою землю?

Бекетов. С миром пришли, тойон. Пришли привести землю якольскую под высокую руку цареву.

Камык. А кто вас сюда звал?

Бекетов. Не звал никто, а отправил по указу своему великий князь и государь всея Руси  Михаил Федорович.

Семен Улта. Неведом нам такой  князь!

Камык (показывая на Улту). Наш князь-тойон  бетюнский – Семен Улта!

Семен Улта (показывая на Камыка). И брат Камык-тойон мне в помощники.

Камык. А по другим улусам свои  тойоны и дарханы есть. Неведом нам Михаил ваш и ненадобен!

Бекетов. Пожалует государь Всея Руси вас, князья-тойоны, и народ якольский государскими милостями, и учинится ведом и неотступен.

Семен Улта. Што за милости таковы?

Бекетов (начинает читать царскую грамоту). «Повелеваю ко всяким людем призор и ласку и береженее держати, и штоб напрасных обид и налогов отнюдь никому никаких ни которыми мерами не чинили, а сбирали б с них государев ясак…»

Семен Улта (возмущенно). Ясак?!

Камык. Ясак сбирать?! С нас?!

Бекетов (продолжая). «… сбирали б ясак ласкою и приветом, а не жесточью и правежом…»

Семен Улта. Не надобна нам такая ласка! Сказывали сородичи, как  прошлым  летом твои носатые люди в приленских улусах воровство и притеснения чинили!

Перфильев (продолжая царский указ). «… а которые будет непослушны, то войною их смирити ратным обычаем…»

Бекетов (обрывая Перфильева). Не стращай до времени!

Камык. Пошли прочь с земли нашей!

Бекетов. А не уйдем коли?!

Семен Улта. А коли не уйдете… (Поворачивается к воинам и машет рукой.)

 

       Воины вскидывают луки, в казаков со свистом летят стрелы, кто-то из казаков пригибается, кто-то отскакивает в сторону, раненый Перфильев хватается за руку. В ответ звучит команда Бекетова «Пли!» и залп из пищалей. Теперь уже раздаются крики раненых и перепуганных «огненным боем» якутов. Следует еще залп, после которого потрясенные якуты не решаются подняться с земли.

 

Семен Улта (лежа на земле, Бекетову). Останови, останови, тойон-ботур, своих воинов!

Бекетов. Не стрелять!

Камык. Дадим, дадим ясак твоему князю.

Бекетов. Ну и добро.

Лютка Щербак. Ишь, под пулями-то быстро уразумели!

Нехорошка Павлов. С ими только так и надо!

Семен Улта (поднимаясь).А велик ли ясак-то будет?

Перфильев (зло, держась за раненую руку). По четыре… (Нехотя поправляясь под взглядом Бекетова) По два соболя единожды в год с мужика кажного.

Бекетов. А коль велик по вам таков ясак, то сколь мочно собрать. Государь милостив…

Семен Улта (не отойдя еще от испуга). Не велик ясак, соберем.

Камык. Соберем по два соболя.

Бекетов. А коли вину свою государю приносите…

Семен Улта. Приносим!   

Камык. Приносим…

Тренька Каляга. Ишь каки сговорчивы стали! Где им супротив нашей силушки!

Бекетов (продоложая)… то повелевает великий государь… (Подзывает Ивана Струну со свитком и пером.) Давай-ка сюда, Иван, грамоту шертовальную. (Снова обращаясь к Улте.) …шертовать великому государю накрепко и неотступно с приложением руки… (Струне.)  Гласи, Иван, да вписывай доподлинно князя и род его.  А ты, князь-тойон, втори громогласно.

Иван Струна (начиная читать).  Я, князец якольской землицы…

Семен Улта. Я, князец якольской землицы Семен Улта с братом Камыком.

Иван Струна. …роду…

Семен Улта. Роду Бетюнского.

Иван Струна…учинился государским счастьем…

Семен Улта… учинился государским счастьем…

Иван Струна…под государскою высокою рукою послушен и неотступен быть с людьми своими во все времена.  

Семен Улта…послушен и неотступен быть с людьми своими во все времена.

Бекетов (глядя в грамоту, сворачивая ее  и передавая назад Струне на хранение). А коли так, Семен, то давай руку! Понеже отныне мы единого государя Михаила Федоровича и единой земли Русской служивые люди.

Семен Улта. А как имя твое, тойон-ботур?

Бекетов. Петром Бекетовым звать-величать…  Давай с часа сего в мире жить и согласии, а што допреж было, про то запамятуем. Как говорят у нас на Руси, кто старое помянет, тому глаз вон…

Семен Улта (без особой радости).Кто старое помянет…хорошая поговорка, хоть и чудная. У нас не так, у нас память долгая, особливо если кровь пролита…

Перфильев (сжимая  раненую руку, зло). И у нас присказка есть: кто старое забудет – тому оба глаза вон!

Бекетов. Так-то оно так, но по мне другая ближе: кто помнит зло, тому жить тяжело!.. Васька, Тренька, давай сюда вина бочонок да два котла медных, да  тарели оловянные князьям в подарок. Гулька, подавай-ка ковши да калачи свои.

Перфильев (Нехорошке Павлову и Лютке Щербаку). Больно уж отходчив да радушен сотник наш…

Нехорошка Павлов. К своим бы казакам таков был!.. Шибко руку-то ранили?

Перфильев. Мелочь. Не привыкать…

Гулька (подходя к Перфильеву). Давай перевяжу, атаман.

Перфильев. Перевяжи, у тебя рука легкая… (Протягивает ей раненую руку,  и тут же здоровой рукой пытается ухватить Гульку за зад. Она не зло бьет его по руке.)

Лютка Щербак (продолжая разговор недовольных). Как бы боком привет сей не вышел. Забыл, поди, как браты разом не порешили…

Нехорошка Павлов. И щедр не в меру. За кровь-то пролитую?! (Показывает на руку Перфильева.) Да я ба не токмо што котлов да тарелей, гроша ба ломаного не дал. И ясак бы взял вдвое!

Пефильев. Вот-вот! А то уж который месяц как с Енисейска вышли, а в котомке собинной ни одного захудалого соболишки.

Гулька (невольно слыша их разговор, заступаясь за Бекетова). Так он жа, сотник, как есть, по государевой памяти наказной дела правит. (Оставляет их, снова направляясь к гостям.)

Перфильев. Бабий ум… С государевых палать Сибири не видать!

Нехорошка Павлов. Из Москвы-то дивья чужими руками жар загребать!

Бекетов (не слыша их). Ну, с Богом! Казаки, гости якольские, давай ковш по кругу. За мировую!   

Казаки. За мировую! Дай Бог всем живу быть!

Семен Улта (сдержано).За мировую, Петр-тойон… Крепкий, однако, твой кумыс!..

Гулька. Да не кумыс то, вино хлебное. Да калачиком, калачиком заедайте…

Камык (неравнодушно глянув на Гульку).Шибко крепкий!.. Шибко хороший! Учугей!

Бекетов (показывая на своих казаков). Крепкой ватаге – и вино крепкое.

Гулька (Камыку, протягивая калач). Вота, калачик, сама пекла.

Камык. Учугей, хорошая еда!  

Бекетов (Семену Улте). Смелей пей, Семен! И ты, Камык, тож! С одного-то ковша, поди, не повалитесь! Не красны девицы чай!.. Ну, сказывайте, как вы тута, на землице якольской, дела правите, какому Богу молитесь?..

       

       Разглядывая и оценивая подарки, хмелеющие якуты заметно мягчают, оживляются, добреют от вина и казаки, лед взаимной неприязни и недоверия начинает потихоньку плавиться.

 

 

Сцена шестая

 

      На поляне перед летним жилищем, отгоняя комаров хвостом-махалкой, сидит известный якутский князец-тойон, предводитель борогонцев Легой, чтимый соплеменниками за свою рассудительность и независимость суждений. Он поджидает Бекетова, который через гонца передал Легою о желании с ним встретиться. Но вместо Бекетова первым появляется хозяин намских якутов князец Мымак со свитой из двух-трех воинов.

 

Мымак. Приветствую тебя, мудрейший из борогонцев Легой-тойон!

Легой. И я тебя приветствую, Мымак-тойон, стоящий над всеми намцами! Рассказывай, какие новости?

Мымак. Да какие у меня новости, нет у меня  новостей. Это у тебя большие новости.

Легой. Однако, да. 

Мымак. Слыхал я, к тебе в полдень русский тойон в гости пожалует…

Легой. Приедет, однако.

Мымак. Вот и хотел я до него поспеть, слово мудрое твое услышать. Известно, соседи мы с тобой, после твоего ууса его путь прямиком в мой уус лежит…

Легой. Да вся молва о мудрости моей –  лишь слова пустые.  Скуден мой ум против мудрости предков наших.

Мымак. Не преуменьшая себя, Легой-тойон, скажи лучше, велика ли сила   русоголовых нючей и велико ли зло они нам несут?

Легой. Сила велика. И не числом, их в семь раз меньше, чем твоих воинов, а боем огненным.

Мымак. Слыхал я про тот бой огненный, ни один панцырь-куяк, ни один щит от него не спасает.

Легой. Стали Семен Улта с Камыком супротив тово русского Петра-тойона, и  Шор-тойон стал с ботурами своими, и Шуреняк-тойон, и Ногуй-тойон… Да только побил он их всех как птенцов неоперившихся…

Мымак. Ну, коли в открытом бою нючей взять нельзя, то неужто хитростью одолеть неможно? Всего-то с тридцатью чужаками управиться?..

Легой. С ними-то управиться можно, но только с их царем-дарханом не управишься.     

Мымак. А что за дархан таков?

Легой. Семен Улта сказывал, больно велик да силен. Мол, от края его владений до царской юрты два года пути будет. И юрта та высотой в пять столетних лиственниц, и из каменьев сложена.  

Мымак (потрясенно). О-о-ксе!..

Легой. Вот у тебя пятьсот лошадей в табуне, немало, однако. Только у сыновей Тыгын-дархана больше будет. А у русского царя-дархана, сказывают, пятьсот раз по пятьсот!

Мымак. Так сколь же тогда у него ботуров…

Легой. Сказывают, как комаров на аласе!.. Вот и соображай. Изведешь ты хитростью или боем этих три десятка нючей, а заместо их царь-дархан три сотни, а то и тысячи пришлет.

Мымак (потрясенно). Тысячи!..

Легой. А што. Для столь великого дархана и тридцать тысяч ботуров – пустяк. А нас  столько вместе с бабами да малыми детьми по всей земле саха не наберется… Супротив нючей стать только безумец решится… Вроде дюпсинского тойона Оспека. Был он у меня до тебя, баял, мол, мой улус далеко от Лены лежит, нючи меня не достанут. А коли и достанут, воевать их буду, а ясак нипочем не дам!.. И прочих нючей, брамыслеников, што соболя пришли имать, бает Оспек, в угодья свои пускать не стану!.. Перебью всех, баит… Глупец! Хоть и родственник мой будет… Как гром грянет, поди, не так запоет…       

Мымак. Беда пришла, однако. Беда…

Легой. А беда ли?.. Смотря как повернуть…

Мымак. Не… Не разумею…

Легой. А ты вспомни, сколь раз меня и тебя хангаласцы воевали, сколь скота угнали, сколь людей перебили?! А бетюнские братья-волки с волчьей удачей сколь раз клыки показывали? А прочие роды немирные?!

Мымак. Да, было. И мы, и прочие многие от Тыгына и сыновей его целую реку кровавых слез пролили, но и братья, предки наши не раз духам войны Илбис-Хаану и Илбис Кыыха пир устраивали. 

Легой. Вот-вот, недаром в народе саха последнее столетие «кровавым веком» прозвали, веком войн. За малостью сами себя не извели.

Мымак. А теперь, ко всему, и против нючей как-то выстоять надо…

Легой. Да не стоять против их надо, а принять их власть с миром.

Мымак. Как же так?!  И ясак платить, как даннику покорному?! Мне, прославленному ботуру и тойону Мымаку?!

Легой. Дело твое, у тебя своя голова на плечах. А по моему разумению, к нам с тобой не беда пришла, а удача. Слава небесному Айыы-Тойону, что мы оказались в числе первых на пути нючей…

Мымак. Что за слова ты говоришь, Легой?! Не затуманилась ли твоя голова?!

Легой. Это тебе надо просветлить свои мозги… Коль и отдашь ты по два соболя с мужика в год, то, поди, не больно обеднеешь…

Мымак. Не обеднею…

Легой. А взамен какую силу получишь! Коли сам великий царь-дархан  за тобой станет, то боле ни один враг пойти на тебя не осмелится. А и осмелится, то нючи-ботуры с их огненным боем…

Мымак (наконец-то поняв). Му-у-удрец… И впрямь, мудрец ты, Легой!.. Мне бы такое и в голову не пришло…

Легой. Да и стать слугой-тойоном всесильного и могучего царя-дархана, чья земля бесконечна, а стада неисчислимы, разве это бесчестие?..

 

       Мымак начинает согласно кивать головой, пытается что-то сказать, но в этот момент слышится какое-то оживление и появляется Бурух, один из ближних людей Легоя.

 

Борух. Приехал, Петр-тойон приехал.

Легой. Веди сюда. И угощение вели нести. Быстро! (Поворачиваясь к Мымаку.) Да помогут нам боги девяти небес Верхнего мира!

Мымак. Да помогут нам все добрые духи Срединного мира!

Легой (поднимаясь навстречу Бекетову). Приветствую тебя на моем родовом аласе, Петр-тойон!

Бекетов (входя в сопровождении Струны и Сусанина). И я кланяюсь тебе, Легой-тойон!

Легой. И мой гость, повелитель намцев Мымак-тойон приветствует тебя!

Бекетов (в ответ на поклон Мымака). Доброго здравия тебе, Мымак-тойон!

Легой. Каково здоровье твоего великого царя-дархана, Петр-тойон?

Мымак. Как преумножаются неисчислимые стада могучего дархана?

Бекетов. Спасибо на добром слове! Жив и здав великий государь Михаил Федорович Божией милостью, чего и вам желает!

Легой (хлопая в ладоши). Подать кумыс дорогим гостям!

 

       Входят три девушки с чоронами, две из них подают свои деревянные кубки с кумысом казакам, быстро удаляются и возвращаются с оладьями на блюдах, а вот третью, красавицу Кюннэй, которая подает чорон Бекетову, на какое-то время задерживает его взгляд. Застывает с кубком в руках и Бекетов, пораженный ее красотой.

 

Легой (замечая это, с гордостью). Хороша девка?

Бекетов. Хо-ро-ша…

Легой. Племянница моя, Кюннэй. Первая красавица в Заречье…  Угощайтесь, гости дорогие!.. (Бекетову) Передали мне, Петр-тойон, с чем ты к нам пожаловал… Так вот, потолковали мы тут с Мымаком и порешили своею волею великого дархана твоего власть…

Мымак (не сразу) …принять.

Бекетов. Вот и мудро. Вот и слава Богу! Зачтется и тебе, Легой, и тебе, Мымак, перед великим государем. Отпишу ему как есть, и пожалует вас, князья-тойоны, своими царскими милостями! А там, глядишь, следом и другие дальние улусы под государеву руку неотступны станут. Дай-то Бог!.. (Обращается к Легою и Мымаку.) А я ить ныне не только с государевым наказом, но с собинным  челобитьем. Хотел бы супротив Мымакова улуса на Лене-реке землицы малый кусочек испросить под острог, дабы зимовать сотоварищи где было.

Легой. Малый кусочек, говоришь?

Бекетов. Совсем малый.

Мымак (со смешком). С бычью шкуру хватит?     

Бекетов. А хучь и с бычью! Лишь бы место угожее было.

Мамык. Ну тогда по рукам!

Легой. По рукам!

Бекетов. По рукам!

Легой. Эй, девки, Кюннэй! Еще кумыса! Всем!

  

Сцена седьмая

 

       Сентябрь 1632. Бекетов сидит в «съезжей» избе нового Ленского острога, который уже достроен, и под завершающий стук топоров на крыше и негромкую казацкую песню пишет отписку царю, одновременно поджидая якутских тойнов на пир по случаю окончания строительства.  Где-то за ним Гулька, Тренька и еще кто-то из казаков накрывают праздничный стол.

 

Бекетов (пишет, повторяя вслух,  мысленно обращаясь к царю и переносясь в его московские палаты) … сентября в 25 день, по государеву цареву и великого князя всея Руси указу поставил я, Петрушка, с служилыми людьми на Лене реке острог для государева величества в дальней Украине и для государева ясачново сбору и для приезду якуцких людей. А преж тово на Лене реке и в Якуцкой земле государева острогу не бывало нигде… И привел я, холоп твой, Петрушка Бекетов, божией милостью и государским счастьем под твою царскую высокую руку многие разные земли тунгусские и якуцкие и ясак с них имал…

Михаил Романов (обернувшись от стоящего рядом и что-то рекущего Николы Блаженного, вступая в  диалог с Бекетовым). Поклон тебе государев за службу верную в дальних землицах, а особливо, што радением своим Русь изначальную прирастил зело изрядно. 

Бекетов (продолжая).И всего, государь, я тебе в те полтретьи годы прибыли учинил 20 сороков соболей да 31 соболь, да 15 шуб собольих да два бобра да пять лисиц красных да одна лисица черная…

Никола Блаженный. Какова утрата, такова и заплата, а голодному кусок за целый ломоток.

Михаил Романов. Казна твоя сибирская как есть на заботы ушла государские и великой нам подмогой стала, понеже в казне нашей всякая копейка на счету. Ныне внове с Польшей в войне обретаемся за земли Смоленские и прочие русские…

Никола Блаженный. Царь войны воюет, а казна расход горюет…

Михаил Романов. А куда ж подеваешься!   

Бекетов (продолжая). И в те полтретьи годы в дальней службе на Лене реке сотоварищи за тебя великого государя кровь свою проливали и головы складывали, и  ели всякое скверно и души свои посквернили…

Михаил Романов. Ведомы нам доподлинно, сотник, труды твои тяжкие и лишения горькие. Крепи же именем нашим твердость во службе государской и вере православной.  Не обойдет тебя наша государская милость. Памятуй токмо, во времена многотрудные все мы живот свой изводим не корысти ради, а отечества для.

Никола Блаженный (иронично). Кому вся грусть токмо матушка Русь,  а кому и мошна, будто мать родна…

Бекетов (повторяет). Не корысти ради, а отчества для… Какая  корысть, последний зипунишко весь поистерся…

Гулька (мимоходом, накрывая на стол). Вот-вот. Государю соболей тыщами шлет, а сам третий год без жалованья, с одной охоты да рыбалки кормится. Други атаманы, сама видала, все в мехах да шелках. И ясырки их, полюбовницы. А наш Петруша последние запасишки  рад всякому гостю выставить!..

Бекетов (услышав ее). Не твово ума дело!

Казаки (с улицы). Гости! Гости приехали!

 

      В избу, внимательно разглядывая ее как диковину, входят Легой, Мымак, Камык, Кюннэй, кто-то еще из свиты тойонов. За ними следом вваливаются Максим Перфильев, Васька Бугор, Иван Струна, Гуляйка Федоров, Тренька Каляга и другие казаки.

 

Бекетов (сразу выделяя глазом Кюннэй). Добро пожаловать, гости дорогие!

Легой (протягивая руку, на русский манер). Доробо, хозяин!

Мымак. Доробо, тойон!

Камык. Доробо, догор!

Кюннэй (смущенно). Доробо…

Бекетов. Пожалуйте к столу! Отведайте, по русскому обычаю, хлеб-соль. Праздник ноне у нас – острог достроили, под крышей теперь.

Легой. Великие мастера твои люди, столь диковинный…

Бекетов (подсказывая). Острог. Острожец.

Легой. Острог построили. На земле саха никогда такого не бывало! И топоры у вас больно хороши супротив наших! А то зубатое железо, что бревна перегрызает, как зовется?

Бекетов. Пила.

Легой. Пи-ла… Надо будет к тебе моих кузнецов да плотников прислать, пусть к твоим мастерам присмотрятся.

Бекетов. Ради Бога. А коли найдем лишний топор, то и подарим... Да вы за стол, за стол, князья, проходите!

Кюннэй (увидев икону и лампадку, подойдя к ним, удивленно). О-ксе!..

Иван Струна (объясняя). Господь наш всемилостивийший. Спаситель.

Кюннэй. Господь? Спаситель?..

Иван Струна (показывая на небо). Ну… Бог. Властитель небесный.

Кюннэй (понимающе кивая). У нас тоже есть Бог. Много богов…

Иван Струна. А у нас един – Иисус Христос. Вот обживем чуток острожец сей, и, даст Бог, часовенку во имя Спасителя срубим. А потом с Божьей помощью и храм поднимем. Русскому человеку без храма и веры никак нельзя. На себе спытано…  

Кюннэй (переводя взгляд на икону.) Хрис-тос… Красивый… С Петром-тойоном схож – борода кольцами и глаза будто голубика спелая.

Иван Струна (улыбаясь). Есть маненько.

Макисим Перфильев (подходя к ним, язвительно). Как жа, наш Петруша за малым не Христос! А то, поди, уж и вознеся ба! Корчит из себя ангела!..

Кюннэй (Перфильеву, наивно-прямолинейно). А ты, што, не любишь Петра-тойна?  

Максим Перфильев. А я иво любить не нанимался! Пущай иво Гулька  по ночам любит!

Иван Струна. Ты бы, Максимка, хучь при сторонних-то людях сотника не поносил.

Максим Перфильев. А ты мне не указ.

Кюннэй (не поняв). Гулька?.. Какой Гулька?

Бекетов (не слыша их и прерывая разговор). За стол, за стол просим! Чем Бог послал!

Мымак. Хороший  ты, однако,  дом-острог построил, да только слова тойонского не сдержал. Обещал земли под него занять не боле шкуры бычьей…

Бекетов. А так оно и есть. Ну-ка, Васька, неси-ка шкуру, что Мымак-тойон нам  для промеру дал… А вы угощайтесь, гости дорогие, угощайтесь!

Васька Бугор (входя с длинным ремнем, намотанным на локоть). Вот она, шкура.

Мамык (не сразу понимая). Шкура? Тохто-тохто!..

Камык (тоже не поминая). Бычья шкура?

Легой (догадываясь). Ну и ню-ю-ча!

Бекетов (Мымаку, лукаво). Шкура. Тобою даденая. Только казаки мои ее в ремень распустили. Можешь сам проверить – весь острог с избытком в шкуру войдет, ежели ее круг стен протянуть.   

Мымак (восхищенно).  Однако, ты и хитрец! С тобой ухо востро держать надо!

Бекетов (довольно). Щей лаптями не хлебаем!..

Тренька Каляга. Нам, русакам, палец в рот не клади.

Бекетов (по-доброму). Прости Мымак, коли вышло не так!..  Первый ковш – за гостей наших! Тренька, Гуляйка, а ну, повесели гостей!

 

    Гуляйка выходит в круг с  дудкой, Тренька – с ложками, и принимаются наигрывать что-то веселое. Казаки, начиная с Перфильева, пускают по кругу свой простой походный ковш, а Бекетов принимает из рук Гульки особую резную посудину и подает Легою. Тот, отпив, передает Мымаку, Мымак – Камыку. Камык возвращает ковш Бекетову, но Бекетов не пьет сам, а подносит ковш смущенной Кюннэй. Та делает глоток и с поклоном возвращает ковш Бекетову. Гулька недовольно зыркает глазами на Кюннэй, дергается, нечаянно сбивая при этом со стола какую-то посудину. Бекетов лихо допивает после Кюннэй остатки вина, довольно отирает усы, командует музыкантам «А ну, плясовую!» Казаки помогают  музыкантам разухабистыми частушками.

 

 

                                              Ой вы гости, дорогие,

     Мы по полной вам нальем,

Коль останетесь живые,

                                              Снова в гости позовем.

 

 Ох, сильны ботуры ваши,

  Только наши посильней --

                                             Лютовать зело у каши

Да сражаться возле щей.

 

                                              По реке плыла лесина,

                                              Колыхалась на волне,

                                              Окрестили мы Тыгына

                                              Той лесиной по спине.

 

Перфильев, ехидно глянув на  Бекетова:

 

                                             Атамана не встречали

                                             Мы отважнее Петра,

Дюже смелый он ночами

Биться с Гулькой до утра

                                Гулька  – ему  в ответ, под общий хохот:

 

                                          А кого завидки гложут,

Тот пущай всю ночь не спит,

                                          Коли сам ничо не может,

                                          На других хочь поглядит.

 

 

     Бекетов выходит на середину.  Пройдя круг с переплясом, останавливается против Кюннэй и выводит ее за руку на круг. Она поначалу смущенно сопротивляется и неумело топчется, а потом, к удивлению и восторгу казаков и Бекетова, начинает танцевать все лучше и лучше. В порыве ревности Гулька подбегает к Перфильеву и вытаскивает его на круг. Перфильев с Гулькой из всех сил пытаются переплясать Бекетова с Кюннэй. Теперь уже Камык глядит на Гульку с восторгом и ревностью,  начинает в подражание казакам хлопать в ладоши, но сам танцевать не решается, даже когда Гулька останавливается перед ним. Кто-то из казаков  пускается в пляс по одиночке, гости дивятся невиданным замысловатым коленцам плясунов. Музыка звучит все громче.

    Когда гости расходятся и казаки усмиряются, Бекетов, оставшись один, ложится на лавку и задумчиво устремляет взор куда-то вверх.         

 

Бекетов.  И впрямь острог ладный вышел – комар носу не подточит.  И стены надежные, и ворота крепкие, и башня сторожевая как влитая над яром стала. Да, Петр Иваныч, недаром тебя казаки за  первого умельца острожного почитают…   Казалось бы, ходи гоголем да считай, где и сколь острогов понаставил… Ан нет, ни разу от острогов сих в душе ни радости настоящей, ни света высокого не воссияло. Острог он и есть острог, всяк рано или поздно кровью обагрится, порохом пропахнет, кому темницей станет, а кому и погостом… А будь моя воля, да не стань на свете белом ни ворогов, ни войн, ни шатости, срубил бы я посреди Руси дивный град деревянный. Заместо чудного Китежа, што со всей красой своей от зла людского под землю ушел. Бают, незрим Китеж-град ноне никому. А мне открылся одиново. С той поры, как смежу очи,  так и вижу: терема белоснежные, будто кружевные, изнутри светятся, хоромы резные узорочьем невиданным слепят, храмы стоглавые в небо птицами золотыми возносятся. И над всем благолепьем сим – звон плывет  малиновый!..  Кабы такое  вот чудо сотворить…

 

 

 

 

 

 

Сцена восьмая

 

      Ранняя весна 1632 года. Основную часть своего отряда под командованием Максима Перфильева Бекетов отправил на реку Амгу, в дюпсинский улус,  князец которого  Оспек все еще  уклоняется от принятия русского подданства. Сам Бекетов остался на месте, чтобы  с Никиткой Сусаниным, Гуляйкой Федоровым и Иваном Струной сходить на охоту и подкормить казаков, когда они вернутся из похода.

      Звучит выстрел, тяжелый глухарь падает на землю, к добыче подходит довольный Бекетов.

 

Бекетов (любуясь глухарем).Ишь каков хорош! (Садится на пенек.)  

Никитка (подбегая на выстрел).Никак опять  с полем, Петр Иваныч!

Бекетов. Есть маненько…

Никитка (взвешивая добычу в руке). Фунтов на тридцать потянет.

Гуляйка (подходя к ним, Никитке). Ты штоль, Никитка, добыл?

Никитка. Куды нам! Опять Иваныч. Вона какого глухарищу завалил! Третьево за утро. А я как был с сумой порожней…

Гуляйка. И мне хучь бы рябец какой заволящий попался, абы куропач…

Иван Струна (подходя на голоса, присаживаясь). Знамо дело, повыбивали округ за зиму-то всю дичину.

Никитка. Токмо на Иваныча всегда достанет. Опять трех глухарей добыл.

Гуляйка. И с чего ты, Иваныч, в охоте столь фартовый?  Небось, слово  заговорное знаешь?

Никитка. И впрямь! И зверь, и птица на иво так сами и прут!

Бекетов. Да не ведаю я, казаки, никакого слова… А вот фарт… Фарт, видать, от деда достался. Больно фартовым слыл в делах охотницких. А вот от пули вражьей не ушел… (Задумывается.)

Иван Струна. И во мне, видать, дед шевелиться стал. Инок. Он ить  почитай полсотни годков при монастыре подвизался, а потом в пустынь ушел, в леса дремучие. До самой смерти мухи не обидел. Вота и на меня ноне как затмение нашло… Сел супротив глухарь матерущий, а я стою, рот разинув, и глазею на прелести ивоные, как на узорочье како… Так и не стрелил. Не перемог сгубить душу живую…

Гуляйка. Коли так, плохи твои дела, Аника-воин.

Никитка. Глухариную душу, выходит…  не перемог… А как жа тунгусские да братские души тобою сгубленные?..      

Иван Струна. То в бою было, по нужде… Да и приходят они кажну ночь, отмолить просят…Не ведаю, как и быть…

Бекетов. Коли так, Ивашка, зело поразмыслить тебе надобно, ни приспело ли пищаль на кадило поменять.

Иван Струна. Поразмыслю, Иваныч, поразмыслю…

Бекетов (поднимаясь). Ну, а мы грехи за души глухариные на себя примем. Еще бы парочку добыть, знатный бы сотворили казакам ужин. А то животы-то к спинам подвело. Скорей бы весна, гуси-утицы перелетные…

Гуляйка (подхватывая). Охота знатная, рыбалка красная, походы дальние, гулянки, девки! Сие по мне! А в монастырь – помирать буду, не заползу!

Иван Струна. Кажному свой талан. Не зазаря тебя Гуляйкой кличут.

Никитка. А мне по весне пашни костромские во сне видятся. Будто лежу в борозде свежей и духом ее не могу надышаться. Здесь у землицы дух иной, холодный, потому и не родит ни ржицы, ни пшенички.

Гуляйка. Зато соболей родит отменных и… девок! Одного в ум не возьму: землица холодная, а девки – зело горячие!

Бекетов (смеясь). Ты, Гуляйка, все к единому сведешь.

Гуляйка. А куды без их, без девок-то… (Вглядывается в лес.) О, легка на помине. Едет…

Бекетов. Хто?

Гуляйка. Да, мнится, красотка из рода Легоева, с коей ты на новоселье отплясывал.    

Бекетов. Кюннэй?!

Гуляйка. Она самая. Долго жить будет.

Кюннэй (спешившись с лошади,  с луком за спиной). Доробо, люди добрые!

Казаки. Здравствуй! Здравствуй, красавица!

Бекетов. Куда путь держишь? Каким ветром в наши края занесло?

Кюннэй. К дяде погостить приехала, да вот в тайгу с утра потянуло… 

Иван Струна. А не боязно одной-то в тайге? Ежели зверь дикий али человек лихой?

Кюннэй (поправляя лук и нож на поясе). А я за себя постою. И конь у меня добрый.

Гуляйка. Ишь сколь бедовая!.. (Понимающе.) Ну, казаки, сотник при добыче, иму и беседы вести подстать, а у нас котомки пусты. Пошли, попытаем у тайги милости. Авось и пожалует…

Бекетов (подавая им котомку). Моих глухарей прихватите. В остроге встретимся.

Кюннэй (видя его добычу). А тебя, Петр-тойон, Байанай, однако,  жалует.

Бекетов. А кто таков Байанай?

Кюннэй. Главный хозяин тайги, по-вашему, Бог.  Всех охотников знает, всякий шаг их видит, кого полюбит, тому удачу и пошлет.

Бекетов (полушутливо). А тебя не Байанай мне послал?

Кюннэй (в тон Бекетову). Байанай, однако. Столь велика тайга, а в первое же утро встретились.

Бекетов. Встретились… Выходит, и впрямь Байанай меня любит, теперь бы кто другой полюбил…

Кюннэй. Гулька?    

Бекетов (опешив). А ты… А тебе… откуда ведомо?..

Кюннэй. Максимка-атаман сказывал…

Бекетов. Да она жа… она жа… ясырка. Не люба она мне…

Кюннэй. Не люба, а спит в твоей постели?

Бекетов. Да не спит боле. Как тебя повстречал, так и  отрезало, как ножом, с Гулькой… 

Кюннэй. А в твоей дальней земле у тебя тоже никого не было?

Бекетов. Была…  Да давно уж нет, и вспоминать о том неча… (Меняя тон.)

Знамо бы тебе, сколь раз за зиму я к Легою наведался! И счет потерял… Все с тобой хотел свидеться…

Кюннэй. И впрямь со мной?

Бекетов. С тобой. С тобой  одной… Все  ждал, когда Солнышко мое появится, душу осветит.

Кюннэй. И я… И я…  так свидеться с тобой хотела…

Бекетов (счастливо). Да неужто! Любушка ты моя! Солнышко! (Подхватывает Кюннэй,  кружит над землей, начинает целовать).    

Кюннэй. Всю зиму ждала. Так ждала!

Бекетов. А чего не приехала?

Кюннэй. Отец не пускал. Не принято  зимой по гостям ездить. У нас свои обычаи… А коли бы тойон наш прознал, зачем к Легою прошусь… И подружке-то лучшей обмолвиться не смела…

Бекетов. Неужто столь немил я твоим сородичам?

Кюннэй. Мил – немил, да все одно -- чужеродец. Пришел неведомо откуда и уйдешь незнамо куда… Чужак ты им.  Да и ясак твой не больно в радость. Кабы вовсе иво не брать, али поменее.

Бекетов. Неволен я в ясаке том, государев указ  токмо исполнять приставлен.

Кюннэй. Да неуж твой великий государь-дархан, чьим табунам и счета нет, без сотни соболишек наших не проживет?!

Бекетов. Не проживет. Нелегко ему ноне. Войну большую ведет за землю нашу, грады русские из пепла поднимает. А сотни соболишек-то сих по всей Сибири в великие тыщи складываются… Знамо дело, ясак – не подарок… Да  мир пока и не измыслил, как  без ясака да налога дела править государские, войско держать и землю от ворогов оберечь. Ить и я с жалованья сотницкого десятину цареву плачу, поболе любого ясака в год станет… Ничо, пообвыкнут, пообвыкнут твои сородичи, а там и умом дойдут, што за Русью им бысть -- яко за стеной каменной, а Соборное уложение государево – от всех неправд и обид самому малому человеку защита великая… А коли не русичи возьмут ясак с людей якольских, так иные пришлые, а то и свои же тойоны ратные. И вчетверо, и впятеро возьмут, и не приветом да ласкою, а силой да правежом, огнем да кровью. Вот и уразумей сама…

Кюннэй. Складно сказал… Да, видно, не девьим умом сие уразуметь…

Бекетов. Ну, и Москва незараз строилась…Уразумеешь ишшо… А што чужак я твоим сородичам… Был чужак да стану свояк. Вот по осени возьму да зашлю сватов.   Посмеет ли батюшка твой отказать сыну боярскому да сотнику стрелецкому?

Кюннэй. Сватов? Каких сватов?

Бекетов. Ну… другов своих, положено так по русскому обычаю. У отца твоего в жены тебя просить.

Кюннэй. В жены?!

Бекетов. В жены, любушка! В венчанные. Штоб все по уставу православному. Вот к осени  поставим при остроге храм, привезем из Енисейска священника. И окрестим тебя разом, и обвенчаемся. И колокольный звон штоб на всю округу, и кольца, и свечи, и платье белое подвенечное, и свадьба до утра!..

Кюннэй (ничего не понимая, но согласно кивая головой). Да, да, да...

Бекетов (чуть протрезвев от мечтаний). А сватов-то  к кому засылать? Баили мне, с Амги ты. А  улусу какова?

Кюннэй. Дюпсинского.

Бекетов. Дюпсинского… Ведом сей улус, ведом. Оспек-тойон там княжит, да, право слово, не больно нас жалует. Вот я ноне Максимку Перфильева с казаками туды и отправил, государево жалованное слово Оспеку сказать, да к присяге привести сего Оспека накрепко да подарками одарить  государевыми. Глядишь, и подружимся. А опосля и породнимся…

Кюннэй (меняясь в лице, испуганно). Максимку?! К Оспеку?! Когда?!

Бекетов. Утрясь, на рассвете. Да што с тобой?

Кюннэй (бросаясь к лошади). Успеть! В Дюпсю успеть! Догнать! Остановить!

Бекетов. Кюннэй! Куда ты, Кюннэй!.. (Бросается бегом к острогу.)    

 

 

Сцена девятая

 

      Кюннэй бросает коня и выбегает на поляну, над которой стоит огненное зарево – догорают несколько деревянных укреплений-амбаров вместе с укрывшимися в них не только воинами, но и женщинами,  детьми, стариками. На пожар подавленно взирают стоящие поодаль казаки, только Максим Перфильев в окружении двух-трех своих постоянных сторонников держится как ни в чем не бывало. Кюннэй, упав ниц в бессилии и отчаянье, начинает голосить и бить по земле руками. Потом поднимается и пытается бежать в огонь, несколько казаков хватают ее,  удерживая от верной смерти.

 

Кюннэй (вырываясь).Там мать моя! Мать! Отец! Сестренки там! Брат! Все там! Сожгли! Живьем сожгли! (Падает и бьется в рыданиях).

Бекетов (вбегая следом вместе с Иваном Струной, Гуляйкой и Никиткой). Злодеи!.. Кто?!. (Бежит к Кюннэй, пытается ее поднять.) Кто зажег?!

Кюннэй. Сожгли! Живьем сожгли! Мать, отец!.. (Теряет сознание).

Бекетов (пытаясь привести ее в чувство). Кюннэй, Кэннэй!

Василий Бугор (оказавшийся рядом). Да они первые, сотник… Мы едва подошли, слова государева еще не молвили, а они уж стрелы давай пущать. Ну Максим и велел приступом на анбары идтить, устрашились штоб…

Тренька Каляга (подскакивая и продолжая). Крайний анбар насилу с пятого приступа взяли. Четырех казаков малым делом не порешили, нехристи, а  поизранили – с десяток будет! Ну и мы их человек с двадцать положили…

Василий Бугор. И велел тогда Максимка, животы наши жалеючи, остатные анбары не приступать, а запалить издали. Ну и  запалили Лютка с Нехорошкой да Максимка сам…

Бекетов (смачивая лицо Кюннэй водой из фляжки). Да на кой хрен приступаться-то надо было! Пусть бы и сидели якольцы в своих анбарах, пока не оголодали! Отошли бы да ждали!

Василий Бугор. Максимка повелел, ну и…    

Тренька Каляга. Полыхнуло – ажно треск пошел! Сам-то Оспек-князец ихний не больно хоробрым стался – на лошадь заскакнул – да в тайгу. А остальны погорели, тока три бабы и сумели выскочить. Вона сидят, трясутся. Сказывают, было их в анбарах восемь десятков с лишком. Почитай весь улус…

Бекетов. Сколь народу погубили безвинного!

Василий Бугор. Да не безвинного. Ишшо бабы те сказывают, мол, допреж прихода нашего мужики дюпсинские пять промышленников русских убили, да пять казаков мангазейских, дабы в угодьях их соболя не промышляли. Ну и спужались, што за промышленников тех наш правеж им будет  и кара государева. За то и попрятались в анбарах. И стрелять первыми почали…

Бекетов. Коли мужики повинны, над ими бы и суд чинить, а баб-то, ребятишек за што сожгли?!

Кюннэй (приходя в себя). Сожгли! Всех сожгли! Все сгорели! Мать! Отец! Сестренки!

Бекетов. Кюннэй, голубушка, не надо так. Не убивайся!

Кюннэй (придя в себя и узнав Бекетова). Отпусти! Отпусти меня, убийца!

Бекетов. Кюннэй, не надо! Голубушка!

Кюннэй (вырываясь из его рук). Убийцы! Убийцы твои люди! И сам ты убийца! Не трогай меня! Вот они – «привет да ласка» царя твоего! Вот речи твои сладкие! Видеть тебя не хочу! Никогда! (Убегает).

Перфильев (подходя и с ухмылкой кивая вслед Кюннэй). Ничо, сотник, не тужи, далеко не убежит. Бабьи слезы, что вода. Отревет свое да приползет. А и  ломаться меньше без родни-то станет…

Бекетов (свирепея). Ах ты, сукин сын! Ах ты, гад поганый! Да я тебя! (Выхватывая саблю, бросается на Перфильева). 

Перфильев (тоже выхватывая саблю). На меня! Из-за бабы! Из-за нехристей якольских! Да я тебя сам!

Казаки (повисая у них на руках и растаскивая в стороны). Стой! Стой! Порубитесь жа насмерть! Ополоумели, штоль!

 

      Казаки утаскивают куда-то Перфильева. Бекетов опускается на колени, роняет голову и застывает. Казаки стоят рядом, не решаясь к нему подойти. 

 

Конец первого действия

 

Действие второе

 

Сцена десятая

 

 

     В  «съезжую» избу в Енисейске вваливается воевода – похмельный, с больной головой и потому, естественно, не в духе. 

 

Воевода. Служба проклятущая. Башка с похмелья раскалывается, ан нет – иди, служи государю с остатных сил. (Тяжело плюхается за стол, достает штоф водки, наливает в стакан, пьет.) Да и хрен бы пошел, плевал я на сего Петрушку, кабы не указ царский. Обождал бы Петрушка и день, и два… А тута… (Берет опечатанный сургучом свиток и читает.) «…передать под роспись без промедления…»  Любопытно, зело любопытно, каково государь сотнику помимо воеводы указует, пошто через мою голову  указ шлет?.. Али Петрушке  милость царева вышла?..

Бекетов (входя в избу, невесело). Доброго здравия тебе, воевода!

Воевода. И тебе того же. Легок на помине… Ну, сказывай, как там в земле якольской, с чем пожаловал…

Бекетов. Про дела якольские  я тебе в отписке поведал доподлинно, а ежели на словах...

Воевода (прерывая). Ведомо, читал отписку твою. А слова к делу не пришьешь и в миску не нальешь. Ясак-то весь сдал?

Бекетов. Как есть, под опись. И пошлину государеву десятинную. Сорок сороков с лишком вышло да шуб двадцать пять да…

Воевода. Государь доволен будет. Глядишь, и пожалует,.. Да токмо и о прочих благодетелях забывать не след. Забыл, хто тебя на службишку сию  послал?

Бекетов. Не забыл, понеже с челобитьем я к тебе, воевода.

Воевода. Тем паче…

Бекетов (несколько смущенно вытаскивая из котомки связку соболей). Вот тебе поминок мой. Сам упромыслил…

Воевода (добрея, с усмешкой). Так уж и сам… Да ладно, на их не писано, хто добыл… А соболя добрые, добрые… И не ждал от тебя… Уважил… (Наливает в стакан, пьет.) И в чем челом бьешь?

Бекетов. Не посылай меня боле в якольскую землю. В любу другу сторону,  токмо не туды…

Воевода. Пошто?!  Там жа ноне, при таком-то ясаке, милось государева сама в руки падат! Да и  собинную  корысть (трясет связкой соболей) знай себе чини в прибыток. Пошто, сотник?

Бекетов. Да душа не лежит боле…

Воевода. Душа… Да на кой та душа, коль за ей ни гроша!.. Али… Али сотворил што  тама да теперя спужался? Ворочаться боязно?..

Бекетов. Спужался?!. Да ты!.. Да я!.. Да ты хучь в гиену огненую меня… Хучь куды посылай, глазом не моргну!.. Мне теперь все едино… Токмо не на Лену! Душа…

Воевода. Заладил: душа да душа… Неволить не стану. Сибирь велика, приищем службишку.

Бекетов. Благодарствую.

Воевода (вспоминая, хлопая себя по лбу). Тьфу ты, из ума вон.  Указ жа тебе государев. (Передает указ.) Небось, милость вышла за дела якольские,  а ты на попятную…  

Бекетов (начинает читать, невольно меняясь в лице) «…повелеваю тому Петру Бекетову за многие неправды и корыстования, за слова поносные прочим воеводам сибирским,  за ябеды и обиды…»

Воевода. Вот те и милость, Петрушка…

Бекетов (продолжая) «…чиненные  служилым  людям в сей жа час под стражу в тюрму острожную на семь дён на хлеб и воду заключить…»  . (Отрываясь от указа, в недоумении) За что же?!

Воевода. Тебе виднее…

Бекетов (продолжая). «..заключить… воеводу Енисейского  Афанасия Пашкова».

Воевода (вырывая указ). Кого-кого?! (Перечитывая) Воеводу Енисейского Афанасия Пашкова… Дабы впредь правил по правде… Воеводу Пашкова…

Бекетов. Тебя.

Воевода. Вот она, награда-та за труды непосильные, за службу верную!.. Пожаловал царь-батюшка, пожаловал… Меня, воеводу, как последнего вора!.. В тюрьму, на позорище!..

Бекетов. Мы люди государевы, што молвит государь, то и правда…

Воевода. На осмеяние недругам!.. Штоб всяк пальцем тыкать стал!.. Как жа теперя бысть-та?!

Бекетов. Как бысть? – сполнять. А коли по правде, воевода, твои  грехи  поболе стоят. Милостив еще государь…

Воевода. Да не о грехах я, о позоре. То-то холопам будет в радость!..   (Меняя тон.) А ты, Петр Иваныч, расписался ужо за указ-то?         

Бекетов. Н-нет…

Воевода. Вот и не расписывайся. Кто иво окромя нас с тобой ведал? Их намедни целый мешок пришел, указов-то государевых, неужто един не мог по дороге затеряться…

Бекетов. Как затеряться?

Воевода. А так. Я указа сего не зрел,  ты не ведал… А в Москве, поди, пока суд да дело, да дорога полгода в один конец, о нем и  запамятуют…

Бекетов. Как запамятуют?

Воевода. А вот так. (Сворачивает указ и сует за пазуху. Берет соболей и  кидает их Бекетову.) А соболишек-то, коли сам упромыслил, себе и оставь. А то ишшо и прибавить могу. Не обижен я ноне поминками-то…  

Бекетов (ловя соболей). Прибавишь, говоришь?

Воевода. Прибавлю.

Бекетов. Да только в том беда, воевода, што сколь ни прибавляй, а слово государево  я на соболей не меняю. (Бросает назад соболей воеводе и выдергивает у него указ.)

Воевода. А зря, зря… Умные люди бают, воеводская просьба – поболе наказа.

Бекетов. Твой наказ, да не мой ответ.

Воевода. Вона как… Только учти, сотник, семь дён, хучь и в тюрме, срок невелик, а жизня-то у нас с тобой ишшо до-олгая…

Бекетов. А ты не страшшай! Сбирайся лучше!

Воевода. А я и не страшшаю. Но запамятую нескоро. Ох, нескоро, сотник… Повластвуешь ты неделю на моем месте, а посля сызнова я (показывает на воеводское место)  сюды сяду… Што ты про Лену-то баял, не хочется больно?.. (Бросая соболей Бекетову.)  Вот туды разом и вовзвернешься! А опосля ишшо поглядим!..  

 

       Воевода выходит, громко хлопая дверью, и тут же в избу робко заходит бывшая царская невеста Мария (Анастасия) Хлопова. 

     

Бекетов. Никак Анастасия?!. (С сочувствием). Настенька…

Мария Хлопова (простужено кашляя). Была Настенькой, да теперь опять Мария… Ссыльная…

Бекетов. Знамо мне об  опале твоей. Будь она неладна, хворь проклятая… Да ничо, и в Сибири люди живут.

Мария Хлопова (Бекетову). Только хворь-то, Петр Иванович, не причем. Не хворь виновата, а зависть да корысть боярская.

Бекетов. Корысть?!.

Мария Хлопова. Опоили меня зельем злотворным братья Салтыковы, а как слегла, доложили государю, мол, хворая  такая сызмальства… Порченная невеста… Испужались, коль стану царевной, как бы род наш Хлоповский над ихним, Салтыковским, не возвысился.   

Бекетов. Супостаты! А что государь-то?

Мария Хлопова. Я государя и не видала, слова молвить не дали – тут же на боярский приговор да в Сибирь…

Бекетов. А грамотку государю послать, слово передать с кем не пыталась?

Мария Хлопова. Куда там, как стеной огородили.

Бекетов. Кабы знать о том, когда у государя-то был…

Мария Хлопова. Не зря матушка баяла, близ царя жить, близ смерти ходить. Так оно и вышло… Спасибо государю-патриарху Филарету, по милости его мне ссылку сибирскую нижегородской заменили. Все ж ближе к местам родимым. Вот пришла за прогонными… Который раз уж  к воеводе хожу, а он все куражится. Походила, мол, в царских невестах, а теперя в просительницах моих походи.

Бекетов. Ах он сукин сын!

Мария Хлопова. То денег у него нет, то делами больно занят…

Бекетов. Еще и над тобой поизмываться решил, паскудник! (Кричит.) Казначея ко мне!

Казначей (вбегая). Слушаю, Петр Иваныч!

Бекетов. Немедля выдать Марии Ивановне прогонные! И ноне же отправить в Москву. И чтоб с бережением и доглядом!

Казначей. Будет сделано, Петр Иваныч!

Мария Хлопова. Спасибо тебе, Петруша!

Бекетов. Да кабы я боле мог… (Вспоминая.) Постой-постой, да там же, в Нижнем, Никон с Аввакумом подвизаются. Ну, помнишь, поповичи, что вместе с нами в Коломенском государю челобитствовали…

Мария Хлопова. Помню, конешно.

Бекетов. А теперь к самому государю-патриарху Филарету вхожи, в милости большой у иво. Глядишь, и замолвят  словечко.

Мария Хлопова. А надо ли? Государь уж, поди, и запамятовал про меня. С глаз долой – из сердца вон…

Бекетов. Надо, Мареюшка, надо. Бают, тосклив он по тебе,  на самолучих невест и глядеть не желает.

Мария Хлопова. Да неужто!..

Бекетов. Дороги тебе доброй, Мареюшка! Дай Бог, свидимся.

Мария Хлопова. И тебе дай Бог удачи!

 

 

 

 

Сцена одиннадцатая

 

      Зима следующего, 1634 года, юрта Легоя. Вокруг камелька, в полутьме  сидят сородичи Легоя, в том числе и Кюннэй, и слушают заунывное пение олонхосута. В жилище висит атмосфера тревожного ожидания, грустна и задумчива Кюннэй. Распахивается дверь, и с клубами морозного пара входят Мымак, Семен Улта и Камык.

 

Мымак. Здравствуй, Легой-тойон!

Семен Улта. Здравствуй, хозяин!

Камык. Здравствуй, Легой!

Легой. Здравствуйте, гости! Проходите к огню, садитесь. Кюннэй, налей гостям чаю. Бурух, наруби мяса, поставь котел.

Мымак. Не надо мясо ставить, ненадолго мы.

Камык. Не в гости.

Семен Улта. За твоим последним словом пришли, Легой.

Мымак. Из больших тойонов один ты остался, все остальные согласились – кангаласцы, мегинцы, бетюнцы (показывая на Семена и Камыка), катулинцы, одейцы, дюпсинцы…

Семен Улта. Всех перечесть, так  сотен шесть с лишком ботуров будет.

Камык. Никогда еще столь воинов саха вместе не собиралось.

Легой. И што, думаете, одолеете нючей?

Семен Улта. Одолеем. И думать нечего. Шесть сотен!..

Камык. Иен-ойун две ночи камлал, черного быка и пестрого жеребца духам принес. Помогут, однако…

Легой. Иен-ойун – великий шаман, но его духи не всесильны. Помнишь, Мымак, прошлым летом с тобой про царя нючей толковали.

Мымак. Помню… Мудр ты, Легой-тойон, но в тот раз перемудрил… Сдается, не столь велик и всесилен царь-дархан нючей, сколь молва о нем. Коли мог бы он, послал бы теперь в подмогу  Ивашке-атаману в острог сотню-другую воинов. А он Петра-тойона с двумя десятками касаков отправил.

Камык. Выходит, нет у него больше ботуров. Перебьем сих – и делу конец.  

Семен Улта. А коли еще десяток-другой придут – и тех перебьем.

Легой. Петра-тойона, говоришь, отправил?

Кюннэй (не сдержавшись). Петра?!

Легой. Так коли Петр назад вернулся, может, теперь опять все наладится. (Мымаку.) Помнишь, как в гости в острог ходили, как он наших кузнецов да плотников учил.

Мымак. Помню. Да только еще лучше помню, как Ивашка-атаман, после Петра оставшись,  поверх ясака царского с меня еще семь сотен соболей взял за сына моего аманата-заложника. Вконец разорил.

Камык. И с нашего ууса вдвое ясак собрал, и с катулинского.

Семен Улта. А Максимка-атаман мало дюпсинцев всех пожег, а и моих мужиков порубил безвинно.

Камык. А про то Максимкины люди сказывали, мол, Петр-тойон им таков наказ  оставил, мол, дерите с якольцев три шкуры, сколь стерпят.

Мымак. Вот и порешили тойоны: хватит терпеть, пора зубы показать по-настоящему… Завтра и покажем... Лазутчик наш донес, Петр-тойон со своими людьми на рассвете в Дюпсинский улус неведомо зачем собрался.

Камык. Вот мы его туда и проводим.

Семен Улта (заметив, что Кюннэй накинула шубейку, с подозрением). А ты куда, девка, собралась?

Кюннэй (выходя на улицу). По нужде…

Семен Улта. А как с Петром покончим, так и к острогу приступимся. Коли на каждого их касака по двадцать наших ботуров станет, то и огненный бой их не спасет, и стены острожные. Тем паче, для стен уже и лестницы припасены.

Камык. А штоб ботуры наши на приступе не дрогнули, Иен-ойун на рассвете совершит обряд вселения в них духа кровожадности. А после, по обычаю наших древних предков, мы покормим свое оружие кровью самого никчемного моего слуги. И отправим на стреле кусок его сердца кровожадной Илбис Кыhа. Думаю, после таких обрядов нючам не устоять…

Легой. Хочешь вернуть кровавый век, Камык?

Камык. Мои ботуры его еще не забыли.

Мымак. Ты с нами, Легой?

Камык. А коли не с нами…

Легой. Вижу, не остановит вас мое слово, но так я вам скажу, тойоны… (Его речь внезапно обрывает лошадиное ржание и топот копыт.)

Семен Улта (догадываясь первым). Девка! Девка! К нючам побегла!

Мымак (выскакивая на улицу). Держи ее! Догоняй!

Камык (отталкивая падающего Легоя). С-собака! Убью!

 

      В темноте раздается топот копыт, звуки погони, крики «Догоняй!»,  «Держи!», «Лови ее, лови!», но догоняющие никак не могут настигнуть беглянку, хотя число их все увеличивается. И вот Кюннэй уже, бросив лошадь, вбегает в острог с криками «Петр!», «Петр!». Навстречу ей выскакивает услыхавший крики Бекетов.

 

Бекетов (еще не оценив ситуации). Кюннэй! Кюннэй! Солнышко мое! Вернулась! Простила! Любимая!

Кюннэй. Петр! Петр! Берегись!

Бекетов (протягивая ей руки). Вернулась! Солнышко! Я так ждал!

Кюннэй. Петруша! Милый! Ми… (В этот момент свистит стрела и вонзается ей в спину.) …лый…

Бекетов (в отчаянье, прижимая ее к себе). Кюн-нэ-э-й!

Кюннэй. Не надо… Не надо завтра ехать… Ми-лый…

Бекетов (подхватывая ее на руки). Кюннэй, Солнышко, любимая!.. (Видя, что она умирает.) Не уходи, не уходи, Кюннэй! Не оставляй меня!..

Галкин (выскакивая с пищалью). В пищали! Пли!

 

      Гремят выстрелы, начинается бой, все окутывается дымом, в котором растворяется скорбная фигура Бекетова с умирающей Кюннэй.

  

 

 

Сцена двенадцатая

 

 

      Поминки на сороковой день по смерти Кюннэй. Вечер  подходит концу. За полупустым столом в остроге, уронив голову,  сидит Бекетов. Рядом с ним – Галкин, Легой и Мымак. В углу, у иконы читает поминальную молитву по Кюннэй раненый Иван Струна с перевязанным глазом и рукой. Рядом с ним молча молится Никитка Сусанин. Гулька потихоньку убирает с пустого края стола посуду.

 

Бекетов (горько вздохнув). Вот и сороковой день миновал…

Иван Струна (отрываясь от молитвы, Легою и Мымаку).На сороковой день, по вере нашей православной, душа усопшей на суд Господен предстает.

Легой. А по нашей вере, отправляется в мир мертвых, к предкам.

Иван Струна. Да куды б не призвали Кюннэй,  -- на небо по-нашему, али под землю по-вашему,  а суд ей будет легкий и встреча добрая. Безгрешная была душа…

Легой. Безгрешная…

Иван Струна. Не то што мы.

Галкин (Струне). Да ты-то, поди, все свои грехи замолил.

Иван Струна. Не все. Да замолю теперя, замолю... (Показывая свои раны.) Ока правого лишился, трех перстов на правой деснице  тож – какой я теперь казак! – ни прицелиться, ни курок спустить. А вот креститься (перекрещивается)  да молитвы творить – в самую пору. Одна теперя у меня тропка – в храм Божий…

Галкин. Кажному своё… (поднимая чарку). Ну, помянем  ишшо раз (поворачивается к Легою) твою племянницу, Легой, и твою (оборачиваясь к Бекетову)… твою… (не может подобрать слова)…

Бекетов. Невесту…

Легой (выпив, переспрашивая). Невесту?

Мымак. Невесту?

Бекетов. Невесту… Мы ить с ней год назад ишо сговорились.

Легой. А мы и слухом о том не ведали.

Бекетов (продолжая). Кабы не сотворил тогда беды Максимка в Дюпсе, обвенчались бы по осени… А после того пепелища, думал, ввек меня не простит. Простила…

Иван Струна. Не токмо простила, спасла, смерть на себя приняв.

Галкин. Да, кабы не она, лежать бы костьми и тебе, и казаком твоим… Попался бы тот гад, што стрелу в ее пустил, на куски изрубил бы!.. 

Бекетов. Да только ни мне (поворачивается к Легою) ни ему от того легше не станет…

Легой. Не станет… Любимая племянница была, как дочь свою любил…

Мымак. Знамо бы, што эдак обернется… Глупые мы люди, то воюем друг друга, то за одним столом сидим…

Бекетов. Глупые…

Легой. Вот и выходит, воюют-то тойоны да цари, а гибнут иные… В чем Кюннэйка  виновата?.. Ни в чем…

Галкин. А ты нашего-то царя всуе не поминай. Он тута нипричем. Коли в чем и повинны, так мы сами да вот такие, как он (кивает на Мымака).

Мымак. Кто старое помянет…

Легой (Галкину). Так ить ты тойон царский, за тебя твой дархан и в ответе. Тем паче,  самого-то царя твово на земле саха никто не видал, а от тебя уж и жесточи натерпелись, и притеснений.  

Галкин. Да и вы  хороши: щуку съели, а зубы целы. То одна шатость, то друга, не успевай отбиваться. Вот и ноне, замирились будто, а надолго ли? Тот же Камык глядит лисой, а пахнет волком.

Мымак. А ты-то запамятовал, как ясак с иво людишек втрое брал, как побивал беспричинно…

Галкин. А ты!..

Бекетов. Охолонись, Ивашка! Будет лаяться-то. На поминках, поди…

Иван Струна. Не имайте грех на душу!

Легой. Прав он, остудите головы. Неужто нас и ее смерть ничему не научит. Ноне не старые злости перетряхивать надобно, а о том поразмыслить, как впредь жить без крови да жесточей… (Поднимается.) Вечереет,  пора нам.

Мымак. Пора.

Бекетов (обнимая Легоя на прощание). Эх, Легой-Легой, бысть бы всем якольским да русским людям аки ты,  не стало бы ни жесточи, ни крови...      

     

      Легой и Мымак уходят, Галкин, Иван Струна и Никитка Сусанин выходят за ними – проводить.  Бекетов снова горестно роняет голову в ладони. Сзади к нему подходит Гулька, утешая, пытается погладить по голове. Бекетов отстраняет ее  руку.

 

Гулька. Да будет, будет терзаться-то. Уж сорок дён миновало. Нету ее боле. Што было, то было… (Пытается прижаться к нему.)

Бекетов. Не надо.

Гулька. Да нету ее боле. Нету. Мертвая она, а я живая. Живая. Хучь тронь. А то и запамятовала, кадысь последний раз трогал-то… А ить любил, любил, поперву-то, Петрушенька, как любил…

Бекетов. Отстань…

Гулька (взрываясь). Вона как! Да больно ты мне нужон! Я те ни жона венчанная, милости твоей смиренно ждать! Не хошь – иные найдутся, казаков в ватаге достанет! Найду, к кому пристать.

Бекетов. Ну и приставай!

Гулька. И пристану. Хучь бы и к  Максимке. Давно ластится. Соболей сулит на целу шубу!

Бекетов. Скатертью дорога.

Гулька (собирая свои пожитки). Да ты!.. Тьфу ты, вот ты хто теперя!  Знамо мне про  указ-то, што ты вчерась получил!  Был сотник  да весь вышел! В просты казачки пожалован!  (Картинно.) Праздравляем, Петр Иваныч, с государской милостью!

Бекетов. А ты… А ты откуда знашь?

Гулька. Сорока на хвосте принесла!.. Прощевай, казачок! Дай Бог, не свидаться!

Бекетов. Да пошла ты!..

 

   Подхватив свои пожитки и вылетая из двери, Гулька едва не сшибается лбом с  возвратившимся Галкиным.

 

Галкин (Бекетову). Куда так полетела?

Бекетов. К Максимке. А и пусть. Не до ее мне теперя… Веришь, Ивашка, как положили Кюннэй в гроб, так весь мир и почернел, опостылел напрочь.  Закрыл бы глаза, и не глядел… Абы в омут головой…

Галкин. Ты… Ты…того… держись, сотник!

Бекетов (горько  усмехаясь). Был сотник.  А теперя… дослужился…

Галкин. Беда одна не ходит.

Бекетов. Даже Гулька насмехнулась напослед…

Галкин. А ей-то откудась про указ сей ведомо?

Бекетов. Видно, Максимка потешил. Окромя нас троих-то нихто о указе не ведал. Уговарились жа после похорон казакам объявить.

Галкин. Вот сукин сын!.. И бабенку самустил посулами!.. Побежала к иму… А касательно указу, мыслю я, Петр, не иначе  по чьему навету злобному государь прогневался. Пущай бы мне за мои жесточи да правеж немилось вышла царева, а тебе-то, тебе за каки грехи?!

Бекетов. Был бы человек, а грех найдется. Я и тебе давно хочу сказать, Ивашка, смел ты в бою да удачлив, но правы тойоны якольские – через колено ломать не след, и казачков своих поподержи, особливо любителей покорыстоваться. Своруют оне, а зачтут тебе…

Галкин. Да знамо, знамо мне сие. Да токмо само собой выходит: они мне стрелу, я им две в ответ. Таков уж задорен. Поостыть, поостыть надобно…  А все одно, узнал бы хто Кюннэйку сгубил, -- зарубил бы на месте!

Бекетов. А мне, Ивашка, теперя одиново – што сотником, што казаком, што самому под пулю абы стрелу.

Галкин. До государя бы тебе дойти с челобитьем…

Бекетов. Да ни к чему мне теперя… А и хто простого казака не токмо што в царский терем, в град Московский пустит!

Галкин. А ежели скаску отписать доподлинную государю?

Бекетов. Станет он читать ко мне в немилости!

Галкин. Не станет… А ежели… Послухай, сотник, пришла мне одна задумка в голову…

 

    Галкин начинает неслышно излагать Бекетову свой план. В это время  Гулька заходит к Перфильеву, кладет свои узелки. Перфильев, чувствуя себя победителем, начинает грубовато тискать ясырку.

 

Перфильев. Пришла-таки, не утерпела…

Гулька. Пришла. (Останавливая его). Уж больно скор ты! Обожди, обожди чуток.

Перфильев. Наждался, хватит. Пусть теперя иные ждут!

Гулька. Погоди, Максим, погоди… (Отталкивая его.) Не надо, Максим.

Перфильев (возмущенно). Ты што, ломаться сюды приперлась?!

Гулька. Не надо!.. Не… (Понимая, что перед ней чужой грубый человек, а любит она только Бекетова.) Не могу я… Не… Не люб ты мне… Пусти! Пусти! (Вырывается и бежит назад).

Перфильев (со злостью хватая со стены лук).  А коли не мне, так и Петрушке не достанешься. (Пускает стрелу в спину убегающей Гульке, убивая ее.)  А чья та стрела и кем пущена, про то она не поведает.

Камык (появляясь за спиной Перфильева). Стрела не поведает, верно баишь… (Пускает стрелу в спину Перфильеву, убивая его.)        

 

                 

Сцена тринадцатая

     

 

      Зима 1641 года. Встреча в одной из кремлевских палат Петра Бекетова и царя Михаила Федоровича, уже умудренных и отягощенных непростой жизнью 45-летних мужей. По одну руку от царя восседает   вошедший в возраст протопоп Аввакум с нервным лицом аскета и ярого поборника веры. По другую царскую руку сидит епископ Никон, несущий в своем облике не только величие церковного сана, но и неприкрытую властность. Каждый из них – и Аввакум, и Никон – пытаются выглядеть в глазах царя более значимо, ведя пока еще незримое соперничество за духовное лидерство у трона и не сталкиваясь напрямую. Тут же в углу – Никола Блаженный. Бекетов входит в палату и   неуверенно застывает у дверей в поклоне.

 

Михаил Федорович (недовольно). Што застыл, подходи ближе!  Окручинил ты меня. Петрушка! Столь окручинил, што повелел я ни в кои годы пред очи свои тебя не пущать. И ввек не пустил бы, да дьяки Приказа Сибирского все пороги с челобитьми обтоптали: смилуйся да смилуйся, государь. Мол, Петрушка тот в казну прибыли принес мехами собольими на одиннадцать тыщ  пятьсот сорок рублев, и ни от кого преж такой прибыли не имали. Велики деньги, конешно, велики. Да не ими одними государская служба мерится. И не быть тебе тут, кабы не прочитал вечор сказку твою про дела якольские. Да Ивашке Галкину спасибо скажи, што заместо себя с ясаком тебя отправил, раненым сказавшись. Токмо ответь, как на духу и государю своему, и (показывая на них) владыке Никону, и протопопу Аввакуму, все ли правда в скаске той?

Бекетов (посмотрев в ожидании поддержки на Аввакума и Никона). Как есть правда, государь. Доподлинно. Господом Богом…

Никола Блаженный (с намеком глянув на Никона и Аввакума).Сказал бы словечко, да волк недалечко.

Аввакум (неожиданно для Бекетова).Бумага все стерпит, да Бог не потерпит!

Никон (еще более неприязненно и высокомерно).Ты Господа в делишках своих не поминай, нечестивец!..

Никола Блаженный. Бог, Бог. Бог на милость не убог!

Михаил Федорович (Бекетову). Выходит, и людей якольских в острожках не ты жег, и ясак втрое не ты сбирал?!

Никон. И не из-за тебя люди те якольские отгоны от государя учинились?!

Ававакум. И от веры нашей отвернулись?!

Бекетов. Как есть, государь-батюшка, не по моей вине.

Михаил Федорович. Ну, учинились жа?!

Аввакум. Отвернулись!

Бекетов. Учинились, государь. И в вере усомнились. Корыстью да боле того дурью людишек неразумных. А их в достатке тама.

Никола Блаженный. На Руси дураков припасено на пять веков.

Никон. А ты в стороне, выходит!  (Иронично.) Аки агнец безвинный! (Уже зло.) Была бы спина, найдется и вина!

Бекетов. Безгрешных под Богом не ходит. Все мы…

Аввакум. Ты всех-то всуе не поминай!

Никон. Не ровняй по себе. Запамятовал, перед кем стоишь!

Михаил Федорович (жестом останавливая святых отцов). Та-ак… Баишь, к шатости той ты непричастен. А на Священном писании поклянешься? (Обращаясь к Аввакуму.) Подай-ка Библию, Аввакум Петрович.

Аввакум. Клянись, Петрушка, да токмо правду единую реки. Знамо нам, все знамо по наущению Господню…

Никон (подхватывая). …сколь немерено людишки сибирские в грехах и воровстве погрязли, аки в болоцех. (Высокомерно.) Не таким я тебя чаял узреть, Петрушка, не таким…   

Бекетов. И я тебя не таким чаял узреть, владыка Никон душевный. И тебя, протопоп Аввакум Петрович милосердный. Наслышан, што вы в делах церковных зело возвысились, да не ведал, што в гордыне и спеси столь же вознеслись.

Никола Блаженный. Велик молодец не под стать, простой десницей не достать!

Аввакум. Не ведая, да не суди! Нам единый Господь судия!

Никон. То не гордыня, а гнев праведный за грехи ваши тяжкие!

Аввакум. Кабы воля моя, всю Сибирь бы прошел, грехи сии огнем выжигая!

Бекетов. Даст Бог, ишо пройдешь. Жизнь-то – она долгая, а от Сибири зарекаться никому не след.

Никола Блаженный. У Бога мест-то заветных мно-о-го…

Аввакум. Говори да не заговаривайся. Али опять запамятовал, хто пред тобой! Да я за веру и православие!..

Михаил Федорович. Охолонись, Аввакум Петрович!

Бекетов. Библию подай.

Аввакум. Бери да помни.

Никон. От Господа и от отцов церковных ничего не утаишь!

Бекетов (кладя руку на Библию). Клянусь именем Господним ныне и присно и во веки веков! Коли соврал в чем, али отступился от наказов государских, пусть поразит меня гром небесный!

Никон (глянув на небо). Милостив Господь наш Спаситель. (Кланяется царю и выходит.)

Аввакум. Безмерно милостив. (Выдергивает у Бекетова Библию и тоже уходит).

Бекетов (царю). Да тебе ли не ведомо, государь,  сколь нужды спытал я на службах дальних не корысти собинной ради, а прибыли государской для!..

Никола Блаженный. Бог милостив, а царь жалостлив, да не ведает царь, што творит иво псарь.

Михаил Федорович (примирительно). Ведомо мне, ведомо… Верю. Потому и призвал… Государь казнит, государь и милует. Ноне жа возвернут тебе  звание стрелецкое, а за службу верную и прибыток казне великий повелю пожаловать сукнами аглицкими да шубой с плеча царского. А наветчика за неправды иво – на место лобное в кнуты!

Бекетов. Благодарствую, милостивый государь! Благодарствую!

Михаил Федорович. Как там землица ваша якольская, прибыла ли чем?

Бекетов. Ни шатостями да корыстью токмо землица Якольская ноне славна.Приросла, государь, сия землица изрядно. Прошлого году Постник Иванов на новую великую реку Собачью в Юкагирской землице вышел и Зашиверское зимовье поставил, а  ране Янгу-реку походом своим прирастил. На востоке казаки Ивана Москвитина из устья Ульи-реки первыми до острова Сахалина на кочах морских добежали и застолбили тож. Михайло Стадухин до дальней земли Омяконской добрался, а Воин Шахов первые сто пудов собинной якольской соли на Кемпендяе-речке добыл. Ширится солнцу встреч Россия-матушка…

Михаил Федорович. Вот за то поклон им всем мой государев. И тебе поклон. (Снимет шубу и накидывает ее на плечи Бекетову). Носи, сотник, да помни, как мы отроками обет давали друг другу и Земле Русской опорой быть неотступно… Сколь лет-то минуло…

Бекетов. Да с тридцать будет. Много воды утекло… (Грустно.) Иных уж нет, а иных и не узнать…

Михаил Федорович. Што невесел так, Петр Иваныч, али обида все никак не избудется?   

Бекетов. Не обида, кручина собинная.

Михаил Федорович. А и поведай.

Бекетов. Да след ли кручинами холопьими  государево величество печалить…

Михаил Федорович. Коли я государь, так уж и не человек штоль, идол какой бездушный?! Али у меня душа не болит, али к государским бедам собинных кручин не достает? Да я только нонешним годом сыновей двух младших схоронил – Ивана да Василия. О батюшке с матушкой уж не говорю, царствие им небесное. Вот и Анастасия-голубушка померла, венца моего не дождавшись. А ить так меня любила, бедная… И я ее. Больше всех любил. Сколь лет прошло, а забыть не могу. И простить себя не могу…

Бекетов. И я не могу. Встретил свою любушку на землице якольской, да и  потерял навсегда. Сгубили… Токмо ночами теперя и видится. В платье подвенечном… В том и кручина моя, государь.

Михаил Федорович. Утешил бы, да сам таков… Одна у нас с тобой, сотник, планида. И одна любовь напослед осталась – к землице нашей Русской… Ее и избывать нам до часу смертного… Да чует сердце мое, недолго осталось…

Бекетов. Не говори так, государь!

Михаил Федорович. Знаю, што говорю. Томление в груди какое-то, тяжесть…

Бекетов. А лекари твои што бают?

Михаил Федорович. Бают лекари, от рога Единорога заморского полегчать могло б, да за рог сей купцы индийские без малого тридцать сороков соболей просят…

Бекетов. Да только прикажи, государь, мы за здравие твое и полсотни сороков соберем и добудем!

Михаил Федорович. Язык не повернется. Русь еле подниматься начала, дыра на дыре кругом, а я тыщу соболей на заморское зелье себе пущу. Нет уж, на другое сгодятся…

Бекетов. Да мы бы, государь, для тебя!..

Михаил Федорович. Будет о том. Ты лучше вот што мне присоветуй. Наследник мой Алешка ноне в тех же годах отроческих, што и я был, когда на престол призвали.  Ежели, не дай Бог, то и ему придется на царствие сесть.  Меня Господь миловал, в советчики мудрые батюшку Филарета послал. А ему кого в наставники определить? Вот о чем душа болит. Патриарх-то наш больно стал немощен, того и гляди – вознесется. Есть два владыки достойных возле престола – Аввакум да Никон. И все бы ничего, да токмо Аввакум, сам видал, больно уж стал в вере и грехоборстве неистов, а и Никон тоже без меры строг да нетерпелив. И кого тут избрать?

Никола Блаженный. Кому Бог – любовь, а кому кнут да кровь. Пошли нам, Боже, пастырей погоже!

Бекетов. Не советник я тебе тута, государь. Давненько я их не зрел, а и узрел ноне, не возрадовался. Власть да слава – груз тяжкий, не всяк под ими устоит в достоинстве … Тут уж аки сердце и Бог тебе подсказуют, государь…

Михаил Федорович. И на том спасибо… А для тебя, Петр Иваныч, особый наказ у меня будет. (Расстилает перед Бекетовым карту.)

Бекетов. Сколь диковинный чертеж-то! Небось, аглицкой работы?

Михаил Федорович. Гишпанской. За большие деньги посланником нашим втайне в Мадриде-городе  куплен. Так вот, гляди да на ус мотай…Ноне, сотник, весь мир будто проснулся, в движение пришел. И всяк иного обогнать спешит. Гишпанцы сию страну-Америку  боем покоряют. Аглицкие корабли тута великую Индию пытают. Гальцы африканцев черных здеся воюют. Ну а шведы с германцами да ляхами Европу делят. Да и мы свое не упустили, самому ведомо, сколь Сибири прирастили за три десятка лет, на востоке, почитай, до самого края земли дошли, а на севере -- до моря Гиперборейского да Студеного. Теперя бы нам край Даурский, что за Байкал-озером лежит, к рукам прибрать, да Амур-реку прознать явственно и под Русь привести. И поспешать надо, сотник, дабы манжуры, што  ноне   никанцев воюют, от Амура, нас не отстранили, да землю яколькую не забрали б в придачу. Вот таков мой наказ. Сполнишь – поклон тебе мой государев… Ну, давай обнимемся, и – в дорогу.

Никола Блаженный (тоже обнимая и перекрещивая Бекетова). Ну, ступай с Богом, Петруша. По Божьему веленью, по цареву уложенью, по государской воле, по… нелегкой доле.

 

 

 

Сцена четырнадцатая

 

      Бекетов пишет из Даурии, из Нерчинского острога отписку уже новому молодому царю Алексею Михайловичу, сменившему на троне недавно умершего Михаила Федоровича. Царь Алексей – точная копия и по возрасту и по обличию своего отца Михаила в момент восшествия того на престол.

 

Бекетов (пишет и повторяет вслух). «Государя царя и великого князя Алексея Михайловича сын боярский Петр Бекетов бьет челом. Послан я на дальнюю службу на Иргень озеро и на великую реку Шилку для приводу землиц под государеву руку и проведывания серебряной руды. А служилые люди едва дошли до Иргеня озера теми барками со всеми своими запасами, все обезножили и без рук стали и опухли все. И пришед служилым людем на великую реку Шилку, на усть Нерчи реки велел приискать крепкое и угожее место у рыбных ловель и у пашенных мест и поставили малый острожек. И собрали государев ясак два сорока соболей, понеже более в местах сих нету. И посеяли весной хлеб и стали проведывать серебряную руду. И Никитка Сусанин, Тренька Каляга пешею ногою из государева нового зимовья шли по Мунгальской дороге через камень и в шестой день дошли к мунгальским людем к Кунтуцину-царевичу. И царевич тот велел их напоить и накормить. И царевич тот молитца по своей вере литым болванам, а литы болваны у нево серебряные и позолочены…»

 

      В время звучания отписки появляется Алексей Михайлович, внимательно и довольно слушая текст. Потом начинает писать ответ Бекетову.  

 

Алексей Михайлович. Поклон тебе государев, Петр Иванович, за службу верную и многотрудную! Во многие дни тем тешимся, што радением своим не токмо с Кунтуцином-царевичем дружбу заведешь неизбывную, но и на Нерче-реке  руду серебряную обрящешь. Руда сия нужна ныне боле хлеба насущного, потому как Русь изначальная обделена Богом серебром и златом, и каменьями самоцветными, и одна надежа на Сибирь. Как говаривал покойный батюшка, и смех, и грех – за пеньку и деготь, большие убытки казне чиня, покупаем у германцев ихние деньги-ефимки серебряные и в рубли свои перечеканиваем. Порадей, Петр Иваныч, за матушку Русь, а наши государсткие милости за нами не станут…    

     

       В это момент в царские  палати буквально врывается Аввакум,  потрясая церковными книгами старой иконой, падает на колени перед царем. За ним входит встревоженный Никола Блаженный.

 

Аввакум. Останови, останови Никона, государь! Сыми с него сан патриарший! Не дай погубить церкву нашу православную!

Алексей Михайлович. В чем же останавливать его Аввакум? Не ты ли разве вместе и Никоном за праведность церкви нашей боролся, не ты ли исправлять дела в ней хотел? А теперь супротив встаешь?

Аввакум. Я не греховодности и отступлений супротив, я супротив того, штоб каноны наши древлерусские ломать!

Никон(входя вслед за Аввакумом, торопливо кланяясь царю и тут же переключаясь на протопопа). О каких канонах речь ведешь, овца заблудшая!

Аввакум. Спокон веков двумя перстами крестились, а сей богохульник тремя заставляет.

Никон. Так и надлежит по канонам византийским -- Во имя Отца и Сына, и Святого Духа! 

Аввакум (не слушая Никона). Слово «Иисус» повелевает с  двумя «и» писать, иконы древлеправославные жгет! (Тычет пальцем в принесенную им икону.) Петь в храме заставляет на три   голоса! Глядишь, и бороды на манер поганый заставит стричь!..

Никола Блаженный (озабоченно). Веру сменять, ни рубаху снять! 

Алексей Михайлович (примиряющее). Аввакум Петрович, баили мне  посланники заморские, и патриархи византийские отписывали, што ноне весь мир православный, окромя нас, русичей, тремя перстами крестится. 

Никон (повторяя). Во имя Отца и Сына и Святого духа.

Алексей Михайлович. Да и пение по-новому, сам слыхивал, зело уху и душе пристойнее.

Аввакум. Ересь сие! Ересь! На своей вере стоять надо, а не на заморские прелести оглядываться! Наше православие превыше всех! (Трясет двумя перстами.)

Никон. Али тебе неведомо, што за долгие леты от переписчиков наших нерадивых в церковные книги многия неправды вкралися. Мы токмо и желаем исправить их.

Аввакум. Волк овна исправил, одни рога оставил!

Никон. Ты кого, меня, патриарха всея Руси, волком величаешь?!

Ававакум. А  мне вера истинная любого сана превыше!  

Алексей Михайлович (все еще пытаясь примирить спорящих). Охолонись, Аввакум Петрович! Негоже нам в своем болоте супротив всего мира на особину в невежестве жить, а тем паче невежеством  сим чваниться. Недаром про русичей иные бают, мол как рожены, так и заморожены.

Аввакум. Он не неправды исправить возжелал, а веру нашу исконную погубить!

Никон. Это ты ее губишь слепотой своей греховодной!

Аввакум. Дай, дай мне волю, государь, – я сам очищу церковь. От всех грехов и от ереси всей очищу.

Никола Блаженный. Дай бездумну волю, обретешь горьку долю!

Никон. Да тебе не токмо волю дать, тебя от церкви отлучить надо!

Аввакум (царю). Дай волю, государь!.. Дай волю!.. Изведу поганых!

Никон. Не слушай его государь, гони прочь! 

Никола Блаженный. Жили волки по воле, да повыли доволе…

Аввакум (Никону). Иуда! Один Иуда щепотью соль брал, вот и ты еретикам иноземным возжелал продаться! Вот она истина где! (Потрясает старой книгой и иконой).

Никон. Сам Иуда! (Выхватывает у Аввакума и рвет книгу.) Вот твоя истина! Вот! Сгною! В тюрьме монастырской сгною!

Аввакум (бросаясь на Никона). Еретик поганый! Христопродавец!

Алексей Михайлович (растерянно). Стойте, стойте, одумайтесь!

Никон (вырывая у Аввакума и разбивая о пол икону). Вот твоя истина! Вот! Расстригу, ноне же же расстригу!

Аввакум (царю). Изгони христопродавца! Дай волю, дай! Огнем изведу злодея и приспешников иво поганых! Дай волю!

Никон.  В темницу! В колодки! На цепь, аки пса! В Сибирь!

      

       На крики вбегает стража, застывает в нерешительности – что делать? Царь показывает рукой на протопопа, его подхватывают и быстро вытаскивают. Следом, потрясая крестом над поверженным протопопом, столь же быстро выходит Никон. Молодой царь застывает в растерянности и потрясении.

    В этот момент в острог, откуда пишет письмо царю Бекетов, возвращаются упомянутые им  послы.

 

Никитка Сусанин. День добрый, Петр Иваныч!

Тренька Каляга. День добрый, сотник!

Бекетов. С возвращением! Попроведовали царевича?

Тренька Каляга. Попроведовали.

Бекетов. И как, он вас привечал?

Тренька Каляга. Как бояр! Все угощал да про государя нашего расспрашивал.

Никитка Сусанин. Хотел коней лучших а подарок государю послать, да не стал, как узнал, сколь далече он сидит.

Бекетов. А разузнали, откель у царевича Кунтуцина болваны золоченные?

Никитка Сусанин. Разузнали. Баит царевич, што  родитца то серебро и золото у царя Богды никанского и у него тех болванов литых много. А царство то Богдойское велико и конца ему не видать. Одна беда – манжуры иво ноне воюют, баит царевич, рать несметная, ака комары на болоте…

Гуляйка Федоров (входя в острог). Посланники возвернулись! Никак с вестями добрыми. И у нас вести добрые тож. Глянь-ка, Петр Иваныч! (Достает из котомки кусок серебряной руды.) Вота, из той жилы, што ты вчерась указал. Знатное серебро!

Бекетов. И впрямь знатное!

Никитка Сусанин. Дай-ка гляну. (Пробует на зуб.) Настоящее!

Гуляйка (Бекетову). Фартовый ты, Иваныч! Прям как сквозь землю видишь!

Бекетов. Ежели по всей жиле тако серебро  и по прочим, то тут, на Нерче, и рудник затевать впору! Ну, Гуляйка, за весть добрую с меня вечером причитается.

 

       В это время снаружи вдруг доносится конское ржание, гортанные вопли, крики сраженных казаков – на острог нападают воинственные кочевники. Бекетов и казаки хватают пищали, бросаются к окошкам и двери.

 

Тренька Каляга. Кочевники, кочевники напали! Сотни две будет!

Бекетов. В пищали! Пли!

Гуляка. Глянь, глянь, што делают! Пшеницу подожгли!

Никитка Сусанин. Все поле запалили!

Гуляйка. Коней, коней угнали! И обложили! Обложили кругом!

Тренька Каляга. Што делать станем, сотник? Теперя и без коней, и без еды!

Бекетов. Што делать! Один путь остался – к Шилке прорваться, да по ней на барках вниз уходить, к Амуру. Гуляйка, давай ко мне, попридержим мы их тута. Остальные – быстро к баркам и ждите нас! А ну, Гуляйка. заряжай, а я палить буду.

 

      Выстрелы, крики раненых, пороховой дым, в котором незаметно растворяются отступающие казаки.

    

 

Сцена пятнадцатая

    

      В «съезжей» избе Енисейского воеводы за столом с бутылкой и стаканами сидят Нехорошка Павлов, Лютка Щербак и сам воевода Афанасий Пашков, оживленно о чем-то разговаривая. Они пьют, заедая водку салом и мясом. Несмотря на Петров пост.

 

Воевода (Нехорошке).Так как жа ты един оттель ушел-та?Уцелел как?

Нехорошка. Да так и уцелел, што от острога далече был, на охоту ходил. Тут оне и налетели.  Схоронился я, а апосля, как все кончилось, вышел.Поле сгорело, острог догорает, казаки которы побиты лежат, а которых нет. Видно, на барках по Шилке ушли. И Петрушка с ними.

Воевода. На Амур, баишь.

Нехорошка. А по Шилке едина дорога – на Амур.

Воевода. Баишь, серебро там на Нерче знатное…

Нехорошка. Зело знатное, воевода. Сам видал. И лежит мелко, хоть лопатой копай.

Воевода. И мунгальское царство рядом, и Богдойское тож.

Нехорошка. Рядом. Пять дён пути пешего.

Воевода (довольно). Добре, добре… Баишь, Петрушка с остатными казаками на Амур ушел. 

Нехорошка. Сказывал жа, ушел.

Воевода (многозначительно). Добре, добре!.. А за им днями с Селенгинского острогу ватага казаков беглых Фильки Полетая на Амур ушла. Бунтарей. Тож без указа государева и слова воеводского, по своей воле.  

Лютка Щербак. Ты к чему воевода клонишь?

Воевода. А к тому, што я ноне не токмо в приказ Сибирский челобитную пошлю про сию измену, но и  наказную память по всем  острогам и весям разошлю, штоб имали беглых изменников  Фильку Полетая да Петрушку Бекетова сотоварищи и казнили их смертной казнью.

Лютка Щербак. Во как  повернул!

Нехорошка (восхищенно). Голова!

Воевода. А в Даурию  сам походом пойду! Коль серебро там знатное,  царства богатые вблизости, Байкал-озеро великое да рыбное, то будет  чем у молодого государя милости выслужить. Верно?

Нехорошка. Ве-е-рно!

Лютка Щербак. А нас возьмешь?

Воевода. Возьму, всех возьму. Сотен пять, не мене, собрать нада, штоб от вида одного немирные людишки разбежалися. А ты, Нехорошка, за проводника-вожа  будешь. Дорогу-то, поди, помнишь?

Нехорошка. Помню. Токмо непроста сия дорога, воевода. Не у всякого сил достанет по порогам да омутам, по горам да марям, будь они неладны…

Воевода. А ты не пужай.

Нехорошка. Мое дело сказать…

Лютка Щербак. Да че о том толковать, не впервой…  Вчерась, сказывают, протопопа Аввакума в Енисейск привезли, ссыльного. Супротив патриарха Никона, бают,  стал, за старую веру. Вот и впал в немилость. Раскольник.

Нехорошка. Делать этим попам неча, и сами с ума сходят, и иным головы раскалывают. Теперя што ни мужик, то вера, што ни баба, то устав! Не один ли черт, двумями перстами креститься али тремя?!

Воевода. Ты черта-то не поминай к вечеру. Да еще в Петров пост. А креститься – как прикажут наверху, так и станем. Наше дело сполнять волю государеву и патриаршью. Сказано тремя перстами – тремя и крестись. (Крестится.) Коли прислали сего протопопа в кандалах, знать не иво теперя правда.

Лютка Щербак. И што с им делать будешь?

Воевода. Тоже в поход возьму. Под приглядом будет, да и сгодится вдруг, отпеть кого али окрестить. Да и мужик какой-никакой…   

 

      Раздается стук в дверь, и на пороге показывается Аввакум в оборванной рясе и в кандалах.

 

Аввакум (крестясь двоеперстно). Воевода ты будешь?

Воевода. Ну, я.

Аввакум. А я Аввакум, протопоп ссыльный.

Воевода. Ведаю.

Аввакум. Мне бы кандалы расковать. Прикажи.

Воевода. А мы ишшо поглядим. (Переглядывается с казаками, наливает в чарку водки и протягивает протопопу.)

Аввакум. А ты ведаешь, што Петров пост ноне?!

Воевода. Ведаю.

Аввакум. А пошто над верой измываешься, боров поганый!

Воевода. Как смеешь, смерд!

Аввакум. Смею! Я все смею. Я самого Никона в палатах царевых обличал, а уж ты супротив иво – тьфу!

Воевода. Замолкни!

Аввакум. Се ни я обличаю, се Господь обличает устами моими непотребность твою!  Все мне ведомо, все. (Взирая взгляд в небеса, как бы читая по ним.) В поход собрался, меня с собой на истязания взять решил! Я все стерплю веры во имя,  да бесславием поход твой кончится. И людей всех без малого погубишь, и сам назад еле приползешь. А за неправды твои и ябеды отдельно взыщется!

Воевода (Нехорошке с Люткой). Заткнуть ему рот! Вон выбросить!

Аввакум (останавливая жестом руки поднявшихся было казаков). Гореть тебе, отродье сатанинское, в гиене огненной и дружкам твоим нехристям гореть! Будьте прокляты! (Выхватывает чарку,  выплескивает ее в лицо воеводе, плюет на стол с едой и выходит, хлопнув дверью.)

Лютка Щербак. Ув-в-ажил воеводу…

Нехорошка. Благословил…

Воевода (отираясь). Ишшо поглядим, хто и где гореть будет…

 

 

Сцена шестнадцатая

 

      По тайге бредет, еле держась на ногах, раненый, чудом уцелевший Бекетов. Он падает, вновь встает и опять падает, тем не менее продолжая тащить за спиной тюк с соболиным ясаком, а в руке небольшой сундучок с чем-то очень ценным. Не зная дороги, он движется по тайге в какой-то полуяви, и «ведет» его по невидимой тропке, маня за собой, Кюннэй в белом подвенечном платье. На этом фоне звучит отписка о полном разгроме на Амуре русских казаков маньчжурами:

      «Государь всея Руси, бьет тебе челом холоп твой Петрушка Бекетов в скорби великой.  Придя на ту реку Амур и сошед воедино с приказным человеком твоим Онушкой Степановым, и стало нас числом в пять сотен казаков. И построил я, Петрушка Бекетов, Кумарский острог. И стал тот острог лучший и крепкий во всей Амурской землице, и десять тыщ войска манжурского с пушки и пищали и прочия преступные хитрости сей острог, многажды  приступаясь, не взяли. А не взяв острог силой, прельщать стали  холопа твоего Петрушку Бекетова и прочих изменить твоему государскому величеству. И сулили оне жалованье серебром и златом, и женок прелестных и девиц красных.  Но плевались мы на речи сии поганые, и ушли оне ни с чем, и затаились на Амуре-реке во злобе и коварстве. А как приспело лето и поплыли мы дале по Амуру на дощаниках своих, то в июня 30 день супротив малых дощаников наших стала засадой армада  ладей манжурских. И было тех ладей числом в пятьдесят и с великим пушечным боем. И стоять и драца проив их было не в мочь. И побили оне нас смертным боем, и полегло и потонуло в бою том три сотни казаков без малого. И меня, Петрушку Бекетова, изранен весь, чудом  Господь Бог спас…»      

      В конце концов Бекетов падает, теряет сознание, Кюннэй растворяется в чаще, и тут на раненого  натыкается охотница-якутка.

 

Охотница. Окесе, мужик, однако?.. (Наклоняясь и разглядывая.) Нюча, русский. (Поворачивается и кричит кому-то в тайгу.)  Уйбаан, ходи сюда!  Уйбаан! (Приглядываясь к лежащему, осторожно трогая его.)

Бекетов (на миг приходя в сознание). Кюннэй… Кюн-нэ-й… Сол-ныш-ко…

Охотница. Какой-такой Кюннэй! Саргы я, Саргы… (Поняв, что он бредит.) Шибко да больной, оннако…

Иван (подходя). Чего кликала-то?

Охотница. Бот, нюча, казак оннако. Мала-мала жибой…

Иван (припадая к груди Бекетова). Точно, живой. (Видит тюк и сундучок.) А это што? (Раскрывает тюк.) Соболя! Да какие отменные!

Охотница. Шибко учугей соболя…

Иван (заглядывая в сундучок). А тут и вовсе… серебро! Да тута… Тута… Казна цельная!

Охотница. Шибко много-ольбях соболей-то.

Иван. Вот послал нам Бог богатство!..

Охотница. Какой-такой богатство?

Иван (разглядывая раны Бекетова). Да он так и сяк не жилец. Пусть себе и помирает спокойно. А соболя да серебро нам сгодятся! Мы столь с тобой и за десять лет не добудем.

Охотница. Чужой соболь брать хочешь?!. Низя!.. Суох!.. Байанай (складывает молитвенно руки и смотрит в чащу леса) такой шибко не любит. Наказать будет. Никак низя!

Иван. Да иди ты со своим Баянаем! (Еще раз прикладывает руку к груди Бекетова и нащупывает у него за пазухой какие-то свертки. Начинает их рассматривать.) У-ух ты, чертеж какой-то мудреный. А тута – грамота кака-то… Ишшо одна…

Охотница. А какой-такой слобо говорит гарамата?

Иван. Много тута слов писано, моим умом не дойти. Да только печати-то царевы-государевы…

Охотница. Самого саря русского?!

Иван. Самого царя. Видать, на важную птицу  мы набрели… А  ежели прознает кто, што мы иво помирать бросили… Да ишшо и обобрали…

Охотница. Низя, сабсем низя!.. Избушка таскать нада, лечить нада.

Иван. И то правду баишь. Давай-ка бери соболей да сундучок, а я его подхвачу. Можа, коли выходим, нам и милось царская будет… Да и живой жа человек, свой, русский…

Охотница. Сбой, сабсем сбой. Сабсем казак…    

          

 

Сцена семнадцатая

 

      Бекетов входит в съезжую избу нового, только назначенного енисейского воеводы. Прежний, смещенный царем за злодейства и злоупотребления воевода все же успел преподнести своему сменщику Бекетова как предателя и вора. И потому новый воевода встречает Бекетова не больно ласково.

 

Воевода. Ну, проходи, коли уже не испужался с Амуру возвернуться.

Бекетов. Мне пужаться нечего!

Воевода. А ответа за измену, што на Амур сбежал.

Бекетов. Я ж тебе, воевода, все как есть в отписке отписал. Никакой измены не было, по нужде великой ушли мы на Амур. Дабы не токмо животы свои спасти, но и ясак государев, и сказки доподлинные о жилах серебряных нерченских.

Воевода. Читал я твою отписку. Писано-то складно, да только где тот ясак да серебро то хваленое? Где?

Бекетов. У надежных людей схоронены. У промысловиков приамурских Ивана да жонки его Саргы. Побоялся я отель в одиночку с такой казной идти. Неровен час, на манжуров бы напоролся, али тунгусов немирных. И ясак бы им достался, и чертеж жил серебряных…  Дай мне, воевода, десяток казаков, али пошли кого другого – будет тебе и ясак, и серебро.

Воевода. Ну, о том опосля поговорим. Ты мне поведай, как в Якуцке, как там воевода новый Голенищев-Кутузов?

Бекетов. Да как и прочие.  Начал с обещаний служить праведно да честно, да только не больно ему народ-то верит.

Воевода. Эт пошто же, Иван Федорович -- человек  роду достойного и делами знатен.

Бекетов.  И прежние не мене знатны были, да ни один не устоял супротив своей корысти. Как в Якуцке бают, до Бога высоко, а до Москвы далеко. Вот и пользуются воеводы – поминки берут непомерные, ясак против положенного. Хоть и исподволь, а чинят притеснения и люду якольскому, и казакам простым. А хто слово супротив молвит – на правеж иво да в кнуты. Присказка там про воевод ходит, зело меткая: «Был, де, Петр Головин – головнею все покатил, приехал, де, Василий  Пушкин – стало того пуще, а как Дмитрий Францбеков приехал – так весь мир разбегал!» Да и в Енисейске нашем  не лучше бывало.

Воевода. А как же наказы государевы, как же милости государсткие, народам сибирским пожалованные?

Бекетов. В том-то и беда сибирская, што царские милости в воеводское решето сеются. Не ведает царь, што делает псарь!

Воевода. Ну, ты не больно-то!.. Всех-то на едину доску не ровняй, не поноси зазря.

Бекетов. А рази не воровство да злодейство правил воевода прежний, коему ты на смену прислан?

Воевода. Чё и баить, натворил он делов… Натворил… Алчность да жесточь очи затмили. Пятьсот казаков увел в Даурию, да всех там и положил, двух десятков домой не вернулось. Кого сам гладом уморил да замучил, кого под стрелы манжурские да тунгусские подвел.

Бекетов. Он чаял, там все серебром выстлано да медом намазано. Токмо медок-то даурский хреном обернулся. Сие не соболей государевых красть, в Енисейске сидячи… Казаков вот жаль…  

Воевода. За злодеяния сии он ноне в Москву под конвоем призван. А я не таков! Я токмо по правде и уложению дела сибирские вершить стану!..

Бекетов. А коли по правде, то вели за казной моей казаков послать.

Воевода. Я бы и послал кого, да только… поздно… дела твои  воеводой прежним в Тайный приказ отосланы.

Бекетов. Што  за Тайный приказ такой?!

Воевода. Да вот, учредил государь, пока ты по Амуру гулял. Теперь всем изменам государским, всякому слову и делу сим приказом розыск особый ведется… Так што жди в Москву приглашеньица. А уж там как поверят – то ли со сказок тобою писаных, то ли с  кнута да дыбы.

Бекетов. Што-то, воевода, не разумею я – ясак государев спас, серебро сыскал – и под кнут?!.

Воевода. Сам баишь, в Сибири вашей сам черт не разумеет, што творится!.. В Москве вона государь и митрополиты уговаривают Никона на патриаршество возвернуться, а тута первейший его ворог и раскольник Аввакум в храме обедню правит…

Бекетов. А я слыхал, што в ссылке он, в опале.

Воевода. Был в опале, а теперь слух прошел, што снова будет ему государская милость.  Вот и вознесся он, возвеличился. Обличает денно и нощно всех нас, никонианцами поносит. А ныне и вовсе затеялся в большом храме  анафему гласить служителю архиерейскому. Одному Богу известно, што они там не поделили, смекаю, раскол во всем повинен, но обличает Аввакум того  служителя в греху  каком-то церковном.

Бекетов. А коли и так, то неужто за прогрешение  человека проклясть надобно?.. Эх, Аввакум, Аввакум… Што с людьми власть да гордыня непомерная делают…Поди, анафема-то церковная пострашнее любой смерти будет.

Воевода. Пострашнее.

Бекетов. И што жа власть твоя… праведная?!

Воевода. В храме не я, а архиерей -- воевода. Да и схватиться с неистовым сим Аввакумом… ишшо куды повернется…

Бекетов. А живого человека от Бога отлучить?!.. Как после анафемы жить-то сему…

Воевода. Ивану Струне...

Бекетов. Ивану Струне?!

Воевода. Ему, Ивану.

Бекетов. Да ведь он же казак мой бывший! Он же!..  (Выскакивает из съезжей избы.)

 

 

Сцена  восемнадцатая

     

         Бекетов бежит в церковь и  врывается в нее, распахнув дверь и заставив разом всех обернуться. Лишь стоящий посреди церкви на коленях  поникший и раздавленный  Иван Струна не сразу реагирует на его появление.

 

Бекетов (крича еще на бегу). Мне теперя все едино, а над Иваном бесчинствать никому не дам!  Хоть Аввакуму, хоть самому дьяволу!  Покажу я иму анафему!..  

Аввакум (с озлобленным лицом, в адрес Струны). … и обличили мы служителя архиерейского Струну в том, что сей Струна принял грех  без должного покаяния и тем сам согрешил стоекратно. А более того грешен в том, что крестился троеперстно. И посадили мы того Струну на чепь и гласим ему ноне…

Бекетов. Замолкни, а ну замолкни, злодей длинноволосый!

Аввакум (на миг онемев от столь неожиданной дерзости).  Ты… Ты.. кому замолчать велишь!?

Бекетов. Тебе! Останови анафему, а не то я тебя!..

Аввакум. Ты?! Меня?! В храме!.. Изыди, дьяволово отродье!

Бекетов. Это ты дьяволово отродье, только рясой прикрываешься! Останови анафему, если жить хочешь. Я тебе покажу, как над моими казаками измываться!

Аввакум (истерично). Дьявол, дьявол во плоти. Изыди из храма божьего!

Бекетов (подходя к Струне). Да не слушай ты на ево,  Иван, пошли отсель!

Аввакум. Прокляну! Прокляну на веки вечные! Обоих! Обоих отлучу! (Срывает ладанку с груди Бекетова.)   

Бекетов. Да плевал я на твое проклятье! Мне теперь все едино. (Почувствовав боль в груди.) Все едино. Пошли, Иван!

     

     Ударом ноги распахнув дверь, Бекетов под громкий гул за спиной, качаясь от боли, выходит из храма. Следом за ним выскакивает, гневно тряся крестом, Аввакум. Еле выходит и валится в ноги к Бекетову Иван Струна, высыпают на паперть потрясенные прихожане.

 

Аввакум (Бекетову). Храм! Храм Божий осквернил! Будь ты проклят, исчадие адово! Будь ты проклят навеки за кощунство сие!

Иван Струна. Спаситель, спаситель мой!

Аввакум. Чин церковный споганил! Службу порушил, отродье дьяволово!

Прихожане. Да как он посмел!.. Как посмел!.. Такие-то слова во храме Божием!..  Грешник!.. Грешник великий!

Кто-то из казаков. А вот и посмел!.. За товарищи…

Иван Струна. Век, век за тебя буду Богу молиться!

Аввакум (хватая Бекетова, пытаясь ударить его крестом). На колени, исчадье адово! Кайся! Кайся!

     

      Бекетов механически отмахивается от Аввакума и идет сквозь толпу, никого уже не видя и не слыша. Точнее, видит он только Кюннэй в белоснежных одеждах, куда-то его зовущую издалека. Пройдя еще несколько шагов, Бекетов хватается  за грудь и  падает.

 

Аввакум. Провались ты в гиену огненную! Издохни, издохни, грешник! (Понимая, что Бекетов умирает, радостно.) Вот он, вот он, перст Божий! Настиг, настиг вероотступника!.. (Видя, что кто-то из толпы пытается прийти на помощь умирающему.)   Не сметь! Не сметь! Псам на съедение! Псам! А опосля – в огонь! И пепел развеять! В огонь! В огонь!

 

      Аввакум замахивается крестом, чтобы добить умирающего, но вдруг грохочет гром, и молния ударяет прямо в крест. Аввакум с испугу отбрасывает горящий крест. С небес раздается голос Всевышнего, при первых звуках которого все падают на колени, в том числе и Аввакум.

 

Всевышний. Остановись, Аввакум! Остановись! А то сам в огонь  угодишь…

Аввакум. Господи! Прости, милостивый!

Прихожане. Помилуй, Господи! Помилуй! Помилуй нас грешных!

Иван Струна. Вот он, суд-то Господен!

 

      Все прихожане и Аввакум бьют в покаяние поклоны под грохот грома и сверкание молний, а душа Бекетова отделяется от лежащего тела и соединяется с ждущей его Кюннэй в подвенечном платье.

 

 

Сцена девятнадцатая

 

      Царские палаты Кремля. Возмужавший уже  Алексей Михайлович сидит за столом, на котором расстелен чертеж серебряных жил Нерчи, на краю стола  -- тот  самый сундучок с серебром. Царь держит в руках отписку, рядом в полупоклоне стоят промышленник, что сохранил  в тайге клад Бекетова, и доставивший его в Москву дьяк Тайного приказа. На некотором отдалении еще более постаревший, но вечный Никола Блаженный.

 

Алексей Михайлович (обращаясь к промышленнику). Так, стало быть, ты и хранил столь времени чертеж сей и серебро бекетовское?

Промышленник. Как есть сохранил, пуще глаза берег. И ясак весь в целости и сохранности (кивая на дьяка) Степану Егорычу под роспись передал, все как есть тридцать сороков соболей отменных. Да и как было не сберечь-то, небось разумеем, сколь важности великой дело государское…

Алексей Михайлович. Хвалю, хвалю за  службу верную. (Обращаясь к дьяку.) Пожаловать Ивана сего деньгами да сукнами добрыми, да свинцом-порохом для промыслу.

Промышленник (падая в ноги). Благодарствую, благодарствую, Великий государь!

Алексей Михайлович. Подымись. (Продолжая читать отписку). «… и стало, государь Алексей Михайлович, в жилах тех серебро самородное пробы самолучей…» (Запускает руку в сундучок, достает горсть серебра.)  И впрямь серебро полновесное, хоть сразу монету чекань! (Продолжает читать.)  И жилы тои серебряные на Нерче-реке зело велики и пространны, што чертежом сим доподлинно свидетельствую…» (Рассматривает чертеж.) Так, так, и впрямь  велики!

Дьяк Тайного приказа. Велики, зело велики, государь! Допреж на Руси никто столь великих руд серебряных не сыскивал! 

Алексей Михайлович (продолжает читать). И надо тебе, великий государь Алексей Михайлович, без промедления послать на Нерчу-реку самолучих рудознатцев. (Обращаясь к дьяку.) Слыхал, без промедления!

Дьяк Тайного приказа. Завтра жа Строговым на Урал наказ пошлем, штоб оттедова самолучих рудознатцев…  

Алексей Михайлович (продолжая читать). «…А промеж таво сказывали люди якольские,  в горах на Ындыбал-реке, што  Яны-реки близ, серебро  зело отменное, и серебро сие на узоречье люди якольские пользуют. А по Алдан-реке, вызнал я,  холоп твой, Петрушка Бекетов, от манжур -- злато родится самородное. А по Вилюй-реке  родится камень-самоцвет зело драгоценный именем алмас, што в землях заморских индийских токомо ранее ведом. И будет от сего серебра, злата и каменьев твоему государскому величеству  приход великий и прибыль великая супротив всех нонешних соболиных ясаков… (Закончив чтение, под впечатлением.) Да-а, сколь неведомы, столь и щедры землицы Сибирские. Дай Бог, и подымем приходом их Русь… А коли не мы, так дети наши… В одном горесть, што теперь уж Петра Ивановича Бекетова, царствие ему небесное, за службу верную не пожаловать…

Никола Блаженный. Коли царь на земли не помилует, Господь Бог на небеси пожалует.

Бояре (вваливаясь толпою, радостно). Государь! Государь! Великий государь!     

Алексей Михайлович. Кто пустил?! Пошто без доклада?!

Бояре. Государь, помилуй, государь! С вестью мы к тебе! С вестью радостной! Не смогли умолчать! Государь!

Алексей Михайлович. Ну што там у вас?

Бояре. Наследник! Сынок! Наследник, милостивый государь!

Алексей Михалович (счастливо). Да неушто!..

Бояре. Как есть, наследник! Государыня-матушка Наталья Кирилловна сынком  разрешилась! Токо што!

Алексей Михайлович (счастливо). Благодарствую! Благодарствую за весть добрую, бояре! Всех как есть  пожалую!.. А царица матушка как?

Бояре. В здравии добром! Лекаря сказывали, жива-здорова государыня наша матушка!

Алексей Михайлович. Слава, тебе,  Господи! А наследник каков?

Бояре. Хорош наследник! Стати, бают, богатырской! Голосист больно!

Алексей Михайлович. А ну, давай его сюда!

Бояре (услужливо выскакивая, крича за дверь). Наследника! Наследника к государю! Наследника!

     

        В полупоклоне появляется одна из повитух, несущая громко кричащего ребенка. Повитуха останавливается возле царя, он жестом приказывает положить ребенка на стол и тут же начинает разворачивать пеленки, чтобы убедиться лично, кого родила царевна.

 

Алексей Михайлович. Мужик! И впрямь мужик! Хорош наследник!

Бояре (поддакивая). Настоящий мужик! Наследник! Богатырь!

Алексей Михайлович. И голосист! Ох, громогласен!.. В кого такой?!

Один из бояр. Не иначе как в Ивана Василича пошел, в Грозного!

Алексей Михайлович. Упаси Боже, уж больно крут был…

Никола Блаженный (глянув на ребенка). Не в Ивана злом, но тяжеленек кулаком!

Алексей Михайлович (поглаживая и успокаивая сына). Ну тише, тише. Ишь, разголосилося… А как окрестим-то наследника, бояре? В чию честь наречем?

Бояре (начиная предлагать). А, можа в честь  Филарета великомудрого? В честь батюшки твоего величества Михаила Федоровича?..

Никола Блаженный (продолжая свое). Коли в силу войдет, всю Русь перевернет…

Промышленник (робко подавая голос в паузе, пока царь думает). Позволь, великий государь, и нам словишко недостойное…

Алексей Михайлович. Гласи.

Промышленник. Прости, государь, коли по скудоумию не то ляпну, да только у нас, в Даурии, обычай таков пошел. Понеже тот Бекетов Петр (показывает на карты и серебро) уж больно фартов был в промысле да в рудознатстве, то  стали промысловики с казаками сынов своих лутчих в его честь Петрами нарекать. Штоб, значитца,  фартовыми были, талаными. Так и повелось. Можа, и тебе, государь?..

Алексей Михайлович (раздумывая). А што… Достойный был человече Петр Бекетов и государю слуга верный.

Бояре (поддакивая). Достойный. Верный слуга. Верный.

Алексей Михайлович. Одних острогов сибирских числом не менее семи заложил. А сколь казна государева делами его преумножилась! И преумножится ишшо… А ему (глядит на сына) фарт да талан в делах государских не помешают. Глядишь, и  поднимет  Русь, сумеет и ворогов одолеть, и раскол со смутой осилить, и дела свершить великие,  што батюшке нашему  да нам не под силу стались.

Бояре. Истину. Истину, государь, глаголишь!

Алексей Михайлович (поднимая сына на руки). Да будет наречен  сей сын  Петром Алексеевичем! Первым Петром в роду Романовых. Да возвеличит наследник  сей Русь великую!

Бояре, Промышленник, Дьяк (ликующе). Петр! Петр! Петр Алексеич! Никола Блаженный. Петр первый! Петр Великий! Петр Великий!

 

      На ликующие голоса появляются невидимые для всех Бекетов и Кюннэй, радостно склоняются над будущим Петром и, исполнив до конца свою земную миссию, счастливо поднимаются в небо.

 

Занавес