Mobile menu

 

 

 

Без малого 300 лет назад его жест предопределил название поселения, где сегодня редкий человек может что-то о нем рассказать. По крайней мере, за те несколько дней, что мы пробыли во время путешествия по Индигирке в Майорском наслеге, объединяющем несколько сёл заполярного Абыйского района Якутии, не встретилось такого знатока. Более того, несколько человек и даже одно местное краеведческое издание утверждали, что название пошло от креста, установленного первыми землепроходцами, вышедшими на Индигирку.

 

Кавалергарда век не долог

С этим я не мог согласиться по двум причинам: во-первых, какие майоры могли быть в XVII веке, а во-вторых, где-то в уголке памяти хранились отрывистые сведения о неком Павлуцком, который будто бы и отметился подобным образом на карте и в истории. Вернувшись из командировки, я засел за историческую литературу и воссоздал для себя непростую и яркую биографию этого человека. 

Итак, на дворе стоял 1746 год. Бывалый вояка Дмитрий Павлуцкий словно чувствовал, что не вернется из своего очередного, третьего по счету   похода на Чукотку, а потому, продвигаясь из Якутска на восток, в каких-то особенных, на его взгляд, местах ставил большие деревянные кресты. Выйдя по знаменитой «Царской дороге» на Индигирку и миновав город Зашиверск, он на высоком обрывистом яру повелел вкопать в мерзлую землю очередной памятный знак. Почему Павлуцкий выбрал это место, сегодня сказать трудно, но можно предположить, что именно здесь он повернул с Индигирки на Колыму. Крест оказался крепким и долговечным, простоял много лет, и постепенно в устах окрестных жителей за местностью закрепилось название Крест-Майор. А позже так же стали называть возникшее на яру селение. 

Но если с крестом все понятно, то причем тут майор?  Да притом, что   по императорскому указу от 1733 года Павлуцкий был произведен в «маэоры» (так тогда писалось слово майор), и, видимо, это редкое для Якутии «иноземное» звание крепко запало в людскую память.    

Кем же он был, майор Павлуцкий? Некоторые историки недавнего периода утверждали: человеком, «совершившим ряд известных по своей жестокости и бесчеловечности военных походов по Чукотке». А вот флотский летописец XVIII столетия Берх оценивал те же самые походы не иначе как подвиг, заслуживающий «отличного уважения и приносящий особенную честь его имени». Истина, наверное, лежит посередине.  Несомненно одно: «маэор» был сыном своего жестокого века, но неординарным и талантливым. И ни оборвись его жизнь так рано, еще неизвестно, кем бы он стал в конце воинской карьеры.  В этой связи уместно вспомнить слова историка Арктики Сергея Попова, который заметил, что если бы Суворов погиб в возрасте Павлуцкого, то он остался бы в памяти народной не выдающимся полководцем и генералиссимусом, а заурядным генерал-майором, одним из душителей восстания Пугачева.

 

За двести лет до тачанки

Павлуцкий, судя по всему, неплохо знал свое дело. Иначе на него, капитана Тобольского драгунского полка, просто не пал бы выбор как на одного из двух командиров военной миссии при экспедиции Витуса Беринга. Эта экспедиция, получившая впоследствии название Великой Северной, должна была определить точное очертания северо-восточных границ Российской Империи, которые в ту пору были неведомы. Великий проект, подписанный Петром I перед самой его смертью, официально носил научный, географический характер, а потому нигде не афишировалась его военная часть. Но она была. И казачьему голове из Якутска Афанасию Шестакову предписывалось объединиться на равных правах с командированным из Тобольска Дмитрием Павлуцким «для покорения немирных тамошных народов и изменников и сыскания новых земель».

Под «немирными народами» подразумевались чукчи, которые уже почти сто лет никак не хотели считать себя поданными русского царя и соблюдать законы империи.        

Шестакову, который уже долгое время стоял во главе местного казачества, явно пришлись не по душе прибытие Павловского и установившееся военное двоевластие. Почти сразу же между ними возник конфликт, и в итоге летом 1729 года каждый из командиров вышел из Якутска своим путем и со своим отрядом. Шестаков двинулся к чукчам через Охотск и море, Павлуцкий – пешим переходом через Верхоянье и Алазею. Между тем в Петербурге были не так глупы, чтобы бессмысленно сталкивать лбами двух военачальников. В столице понимали, что эпоха великих открытий и походов для якутских казаков уже закончилась, и за полвека относительно оседлой и мирной провинциальной жизни они заметно утратили прежние навыки. В этой ситуации знания и опыт современного кадрового вояки должны было пойти только на общую пользу. Но Шестаков их отверг. И поплатился за это.  Его корабль потерпел крушение в устье реки Пенжина, а первое же столкновение с «немирными» с чукчами переросло в неравный бой и закончилась полным разгромом отряда и гибелью самого Шестакова. 42 человека были взяты в плен. Узнав об этом, Павлуцкий приказал всем участникам экспедиции собраться в Анадырске и с пятью сотнями казаков и «верноподданных коряков и юкагиров» решил поквитаться с обидчиками.

Известно, что идея мотопехоты принадлежит батьке Махно, который в годы гражданской войны первым посадил всех своих бойцов на тачанки и тем самым достиг невиданной мобильности. Так вот, Павлуцкий опередил знаменитого атамана почти на двести лет. Сориентировавшись в местных условиях, он проделал то же самое с оленьими упряжками, снабдив своих служилых еще и мобильными меховыми палатками-пологами. «Летучий эскадрон» драгунского капитана (к слову, "драгун" в переводе означает "дракон") несколько раз стремительно пересек Чукотку и, используя эффект неожиданности, с минимальными потерями отбил у ее хозяев все захваченные у Шестакова трофеи, оружие и пленных. Одновременно Павлуцким были собраны первые реальные сведения о географии полуострова. 

 

Харакири по-чукотски

Удачный поход, видимо, сделал Павлуцкого в глазах властей «специалистом» по чукчам и камчадалам. Скорее всего, именно потому, едва возвратившись в Якутск, он был направлен вместе с подполковником Василием Мерлиным на Камчатку -- выяснить причины вспыхнувшего восстания ительменов и наказать виновных.  Судя по всему, следователи были строги, но справедливы, они пришли к выводу, что в случившемся повинны не ительмены, а поставленные над ними пришлые начальники, и «большею причиною бунта стали их злые разорительные поступки». В результате четверо главных злодеев были повешены, 61 бит кнутом.  Чтобы вынести такой вердикт горстке собратьев-россиян где-то в самом дальнем и глухом краю империи, в окружении «чуждых племен», надо было проявить и принципиальность, и честность, и мужество.

Думается, у Павлуцкого они были. Как человек военный, он выполнял приказы, выступая в очередной поход против чукчей, но при этом никогда не отзывался о них зло или пренебрежительно.  Более того, он понимал, что военными средствами такого противника не одолеть. В своем донесении Павлуцкий подчеркивал: «Чукчи – народ сильный, рослый, смелый, крепкого телосложения, рассудительный, справедливый, воинственный, любящий свободу и не терпящий обмана, мстительный, а во время войны, будучи в опасном положении, сами себя убивают». Согласитесь, что это больше похоже на портрет японцев-самураев, чем на сложившееся позже представление о жителях чукотской тундры.

Увы, наш герой в какой-то мере оказался заложником ситуации,  которую чуть позже обрисовал известный путешественник  Гавриил Сарычев: «Коряки были главною причиною, побудившею россиян предпринимать походы против чукоч; ибо сии два народа, имея между собою непримиримую вражду, вели беспрестанную войну, но, как коряки, будучи не в состоянии противостоять столь сильному и храброму неприятелю, вынуждены были прибегнуть под покровительство россиян, обязавшись платить всегда ясак; тогда уже правительство наше должно было их, как российских подданных, защищать. Почему они, имея случай удовлетворить своему мщению, не упускали пользоваться этим правом…» К словам Сарычева надо добавить, что чукчи регулярно «пополняли» свои стада и за счет других соседствующих с ними народов, а к тому же наотрез отказывались платить ясак какому-то непонятному далекому царю. И всякий раз, когда в Петербурге скапливалось слишком много жалоб, оттуда спускался приказ Павлуцкому и следовал его новый поход «на усмирение чукоч».  По большей части успешный, но всегда безрезультатный.

 

Кто же открыл Америку?

Со стороны Европы, известно, Колумб. А со стороны Азии? Считается, что Витус Беринг, который высадил на берег Нового Света бесследно исчезнувший десант 16 июля 1741 года. Но на самом деле Америку, а точнее – Аляску как-то тихо и незаметно на десять лет раньше открыли геодезист-картограф Михаил Гвоздев и его помощник «подштюрман» Иван Федоров, совершившие плаванье на боте «Святой Гавриил». А сделали они это по распоряжению…  Дмитрия Павлуцкого, который, видимо, не только воевал, но и общался с чукчами и прознал от них о существовании за проливом Большой Земли.  В августе 1732 года, направившись на запад от будущего мыса Дежнева, Гвоздев открыл острова Диомида, 1 сентября подошел к самой западной точке Северной Америки – мысу Принца Уэльского, затем нанес на карту около 300 километров побережья, на прощанье обнаружил остров Кинг и вернулся на Камчатку со сломанной во время бури мачтой и сильной течью. 

Примечательно, что в выданном Гвоздеву задании, как тогда говорили -- «ордере», Павлуцкий предстает человеком широких интересов.  Он требует в точности сообщить ему не только о путях достижения Большой Земли и ее островов, но и о их географических особенностях, растительности, населяющих эту землю народах, их языках, верованиях, грамоте, государственном устройстве, денежном обращении, наличии пахотных земель и ремесел. К сожалению, из-за штормовой погоды и не пожелавших вступать в контакт аборигенов большинство вопросов остались без ответов.

Почему это путешествие не принесло Гвоздеву (а заодно и Павлуцкому) славы первооткрывателей Северо-Западной Америки? Может быть, потому, что буквально через год Гвоздев был арестован по ложному доносу и три года, до установления его полной невиновности, провел в тюрьме в Тобольске. Геодезистом в Великую Северную экспедицию он возвратился только в 1741 году, том самом, когда Беринг уже достиг берегов Нового Света и погиб на обратном пути, обессмертив свое имя.

       

Как в «Мцыри», но наоборот

Помните, у Лермонтова: «Однажды русский генерал из гор к Тефлису подъезжал, ребенка пленного он вез…»  Нечто подобное было и у Павлуцкого. Из похода 1744 года он возвратился в Якутск пленным мальчиком по имени Тангитан. Когда тот был еще совсем маленьким, чукчи убили его отца-коряка и вместе с матерью взяли в плен. Подрос мальчик уже в новом окружении, считая себя чукчей, его языком стал чукотский, в битве на чукотской стороне погибла мать.

Оставив мальчика при своем доме, Павлуцкий повелел одному из помощников стать его крестным отцом, дать свою фамилию Дауркин и имя Николай.  Мальчик оказался очень способным – быстро научился разговаривать по-русски, легко овладел грамотой.  И вот этому самому Николаю Дауркину довелось сделать то, что так и не сумел исполнить Дмитрий Павлуцкий. Когда Николай подрос и получил образование, сам сибирский губернатор Саймонов решил использовать его для налаживания отношений с чукчами. Дауркин был включен в знаменитую экспедицию Биллингса и, выехав с передовой группой вместе с тогдашним «начальником Чукотки» Тимофеем Шмелевым, тоже большим сторонником мирной линии, заранее «подготовил почву» среди соплеменников, убедив самых главных вождей на сей раз вести себя с «государевыми людьми» максимально доброжелательно. Чукчи с почетом встретили экспедицию, всячески помогали ученым, а те платили им ответным вниманием, уважением и подарками. Долгожданный контакт был установлен. На радостях Екатерина II особым Указом от 11 октября 1779 года повелела «никакого ясака с чукчей не брать десять лет» при условии, что они будут жить мирно с коряками. Еще через девять лет состоялась первая Анюйская ярмарка, навсегда похоронившая злых духов чукотской войны. Николай Дауркин к тому времени стал известным исследователем Северо-Востока, первым чукотским ученым и первым дворянином.   

  

Крест деревянный иль чугунный

Дмитрий Павлуцкий до такого поворота событий не дожил три десятка лет. Он был убит недалеко от Анадырского острога 14 марта 1747 года, как сказали бы военные, в бою с превосходящими силами противника. Погиб майор геройски, вызвав уважение врагов и соратников. Незадолго до этого он успел выдать в Якутске замуж племянницу Степаниду за Степана Крашенинникова – тогда молодого исследователя Камчатки, а в будущем знаменитого российского академика и друга великого Михайлы Ломоносова.  К слову сказать, Крашенинников среди прочих записал на Камчатке и песню о заступнике Павлуцком, которую сочинили ительмены. А почти сто лет спустя однокашник Александра Пушкина по Лицею Федор Матюшкин услышал из уст сказителя-юкагира целую героическую поэму о нем.

Доставленное в Анадырский острог тело Павлуцкого было «обверчено бумагою, залито воском, положено в лиственничную гробницу и поставлено в холодильню-погреб, где лежало ноября до 8 числа 1747 года, коего числа увезено в Якутск». Похоронили Павлуцкого 24 марта 1748 года – как бывшего воеводу, с почетом, в церкви Якутского Спасского монастыря. Это где-то недалеко от нынешнего краеведческого музея. Источники утверждают, что его крест на Индигирке, с которого мы начали рассказ, долгие годы был предметом поклонения местных жителей.  

Селение Крест-Майор до последних дней существования хранило свое имя. Сегодня здесь стоит лишь одна полуразвалившаяся избенка, в которой, говорят, наездами живет одинокий дед. Нам его застать не удалось. Место это относительно популярно только у «охотников за мамонтами» - время от времени ледяной «плачущий» яр дарит им бивни доисторических исполинов.

А вот упомянутому наслегу в 30-е годы дали название просто Майорский – слово «крест» ассоциировалось с религией и «не вписывалось» в советскую идеологию. Так что незнающему человеку теперь и не догадаться, от какого майора пошла вся это история.