Mobile menu

 

 

 

«На краю океана, где гуляют стихии, за хребтами далеких и студеных ветров ты себя сохранило долгим эхом России, самой дальней кровинкой среди белых снегов. Ты себя сохранило и в гулянье, и в деле, не утратило слова, что с собой принесло, не забыло ты песни, что прапрадеды пели, правя парус встреч солнца и вздымая весло…» Эти поэтические строчки, ставшие песней, были написаны мною еще лет десять назад, но так уж получилось, что в селение Русское Устье, которому они посвящены, я попал относительно недавно.

 

Что было, то сплыло

Впрочем, я не раз бывал совсем рядом – в низовьях заполярной реки Индигирки, где несколько столетий судьба и крепость духа хранили оазис русской старины. В восьмидесятые годы ушедшего века мне доводилось на фестивалях видеть «досельные» танцы старожилов, слышать удивительные песни-былины, а также рассказы очевидцев и исследователей их быта, в том числе – известного якутского писателя Николая Габышева, именитого сибиряка Валентина Распутина. Немало было почерпнуто из книг и дневников дореволюционных путешественников и ученых, записок краеведа, коренного русскоустьинца Алексея Чикачева. Такого количества впечатлений и информации с избытком хватало для создания вполне реального поэтического образа, отраженного в прошлое, но все это не могло поведать о том, что же из себя представляет заполярный феномен в настоящем. Русское Устье надо было только увидеть.

Преодолев по воздуху от Якутска до Чокурдаха без малого полторы тысячи километров, мы на моторной лодке спустились вниз по осенней реке еще на 120 вёрст, практически к самому побережью Ледовитого океана. Зная, что на своем нынешнем месте Русское Устье стоит только с 1942 года, я попросил сначала пристать в месте исконном -- там, где селение отмерило первые триста лет своей истории.  Увы, своенравная Индигирка, вгрызаясь в берег, завершала расправу над Русским Жилом (так его называли до XIX века). Над обрывистым яром, скособочясь, висели останки старинного строения, и лишь на безопасном расстоянии виднелся памятный знак в виде парусного кораблика, подтверждающий, что именно здесь находилось селение, якобы основанное в 1638 году казаком-землепроходцем Иваном Ребровым. Чуть дальше – несколько могил с покосившимися, а то и упавшими крестами и оградками. На их печальном фоне незыблемо темнела только одна массивная чугунная тумба. Перетекающий с грани на грань текст свидетельствовал, что «сей памятник сооружен сыновьями Иваном и Афанасием Киселевыми» их отцу Алексею.

Без малого сто лет назад, когда далекая Индигирка даже слышать не могла о самолетах или пароходах, этот солидного веса монумент отлили в Иркутске и провезли, протащили через всю Сибирь буквально на край земли. Наверное, с немалыми трудностями, но ведь сумели же! А вот нынешние потомки не смогли переместить с края обрыва, сохранить для истории хотя бы один «досельный» дом…

 

Эхо Стеньки Разина

Дома эти были особенные, как и весь быт и образ жизни старожилов. Ледовитый океан словно заморозил для них время, а строгие устои, ревностное и бережное отношение к глубинной памяти и собственным национальным ценностям позволили в окружении иноязычных и иноверческих народов практически в неприкосновенности сохранить веру и язык, обычаи и взгляды. 

Признаком образованности и воспитанности у русскоустьинцев служило знание старины – древних сказаний и песен, таких, например, как о взятии Казани Иваном Грозным, о Владимире-Солнышке, о походах Стеньки Разина.

Люди, наделенные талантом исполнения таких «анадыльщин», пользовались особым уважением, как и те, кто хранил в памяти «бывальщины», ревностно соблюдал и правил обряды. Не всякий русский человек, оказавшийся в их кругу, мог сразу понять речь индигирских старожилов – настолько густо она была наполнена словами и оборотами, уже столетия назад вышедшими из обихода.

Отличало их и то, что ни в рыбалке, ни в охоте, особенно при общинном промысле, никто из живущих рядом северян не мог тягаться с русскоустьинцами – они всегда были и при рыбе, и при мясе, и при пушнине. Но зато и работали, не жалея жил. Считались они и великими знатоками собак, мастерами езды на них. 

Известный покоритель двух полюсов Рауль Амудсен назвал индигирские упряжки и их каюров лучшими в мире. Он писал: «Животные их так хорошо выдрессированы, что с величайшей легкостью и спокойствием передвигаются там, где мы с бранью, проклятиями и свистом бичей не можем своих сдвинуть с места».

Кстати о брани: в лексиконе русскоустьинцев бранных слов практически не было, не говоря уже о мате. Самым «низким» ругательством считалось слово «варнак», то есть «разбойник», и за него оскорбленный мог притянуть обидчика на суд старосты.    

 

Заполярная идиллия

За год до смерти упомянутого нами Алексея Киселева в Русское Устье был сослан один из лидеров российских эсеров Владимир Зензинов. Прибыв на место, он записал в своем дневнике: «Не понимаю, куда я приехал. После полуторамесячного странствия по якутам, я вдруг снова оказался в России. Светлые рубленные избы, вымытый деревянный пол, выскобленные стены и чистая русская речь.  Это, конечно, Россия, но Россия XVII, может быть, XVI века. Странные древние обороты речи и слова, совершенно патриархальные. Почти идиллические отношения. Настоящая Аркадия.

При встречах и прощаниях родственники целуются, вечером ко мне приходят с пожеланиями доброй ночи и приятного сна. Иисусе Христе, Матерь Божья не сходят с языка. В селении стоит наивная часовенка со старинной тяжелой иконой Божьей Матери. «Только она нас и хранит», – убежденно сказал мне русскоустинец. Вероятно, так же верили наши предки…»

Недалеко от Русского Устья, в местности Станчик сохранилась до наших дней хоть и крошечная, не блещущая золотом куполов, но пережившая все арктические и политические стихии самая северная в мире православная церковь. Не так давно её своими силами отреставрировали нынешние потомки русскоустьинцев.

А тогда, в XIX веке, необычная атмосфера, «другая жизнь», в которую окунулся сторонник революционного террора Зензинов, так сильно подействовала на него, что он надолго «переквалифицировался» в этнографа. Он написал и издал в 1914 году в Москве замечательный научный очерк «Старинные люди у холодного океана», прославивший автора больше, чем политическая карьера. 

Исходя из легенд, которые он слышал, Зензинов сделал вывод, что предками русскоустьинцев, возможно, являются не упомянутые Ребров сотоварищи, попавшие на Индигирку через Якутск, а пришедшие под парусами вдоль кромки Ледовитого океана новгородцы, спасавшиеся от репрессий Ивана Грозного. Как известно, они бежали от опричников целыми семьями и поселениями. Если это так, то Русское Жило как минимум на полвека старше Якутска.

Все последующие исследователи не сумели ни опровергнуть, ни доказать версии ссыльного эсера. Но в пользу ее говорили живущие по старорусским канонам приметы быта, одежда, рукоделье, кухня, колыбельные и «девичьи» песни. Все это могла сохранить только женщина. А казаки-землепроходцы, как и положено у служивых, никогда не брали жен в свои чреватые военными стычками и прочими опасностями экспедиции.

Но в любом случае, Русское Устье – место уникальное, как было отмечено еще «Этнографическим обозрением» 1914 года, единственное и последнее в России, «где древние люди как бы и не умирали», а потому имеющее «ценность чрезвычайно выдающегося явления».   

Революция, конечно, внесла свои коррективы в жизнь индигирцев: постепенно вытравлялась вера, общинность заменили сельсоветом и колхозом, но язык и культура остались, да и в самом труде и образе жизни не произошло особых перемен – лучших охотников и рыбаков просто переименовали в ударников социалистического труда. Правда, во времена всеобщего равенства и нивелирования кое-кому не нравились такие вот не причесанные под общую гребенку «старые русские». Но они стояли на своем и даже, получая паспорта, в графе «национальность» упрямо требовали записать «русскоустьинец». Это право удалось реализовать лишь совсем недавно, когда старожилов Индигирки приравняли к коренным малочисленным народам Севера.

 

Так похоже на Россию…

Итак, поклонившись Русскому Устью изначальному, мы через полчаса причалили к Русскому Устью сегодняшнему. С первого взгляда оно представляло собой обычный современный северный поселок.  Но это, так сказать, «снаружи», а «изнутри» многое выглядело по-иному. Войдя в домик поджидавшей нас Полины Алексеевны Ефимовой, мы будто очутились в старой доброй стороне, где российская глубинка смешалась с рыбацким заполярьем.

На столе – духмяный рыбный пирог, наваристая уха, копченая ряпушка и моченая морошка, а рядом -- кружевные занавески на окнах, цветной полог над кроватью, расшитые наволочки на подушках. На вопрос, как ей живется-можется на пенсии, Полина Алексеевна отвечала, что в свои 68 лет без дела не сидит – уже запасла на зиму грибов и морошки, теперь вялит юколу (благо внуки отборных чиров на неё подкидывают), в сарайчике рядом с домом набирают вес пять хрюшек. А замерзнет река – начнет из-подо льда сетями ряпушку ловить, в прошлую зиму самолично добыла пять мешков. Так что не пропадет бабуся. И волнуют ее больше дела не личные, а общественные. В поселке, насчитывающем всего две сотни жителей, недавно введено самоуправление, но бюджет мизерный и трещит по всем швам.

Чтобы как-то свести концы с концами, предлагают закрыть «государственные» баню и пекарню, сделать частные. Понятно, это никого не радует. Потом могут взяться и за школу, где количество учеников сократилось до 25 человек.  Все селение держится на родовой общине «Русское Устье», люди живут только рыбалкой, благо Индигирка пока не оскудела, да и умение вести помысел не растеряли. Молодые подхватили дело из рук старшего поколения.  Когда-то брат Полины Алексеевны Куприян Алексеевич Киселев был знатным следопытом и рыбаком, а теперь ее сын Павел возглавляет одну из лучших рыболовецких бригад. Вот только с добычей песца дела обстоят неважно, когда-то счет добытых шкурок шел на тысячи, а сейчас и на сотни не тянет. Причина проста: невыгодно. Слишком дешевы приемные цены, и слишком дорог бензин для снегоходов. А собачьи упряжки остались в прошлом – в поселке доживают свой срок последние ездовые собаки – все, что осталось от всемирного лидерства.

К сожалению, к нашему приезду на месте не оказывается ни главы администрации, ни главы общины, но это и понятно – идет осенняя путина, и забот у них невпроворот. Тем не менее, мы не остаемся без внимания – нам показывают библиотеку, школу, дом культуры, маленький музей, где в одной комнатке представлена вся четырехвековая история Русского Устья – в основном в виде публикаций в прессе и нескольких относительно современных экспонатов.

Из разговоров с хозяевами выясняется, что сказителей «анадыльщин» и «бывальщин» уже давно нет, а на «досельном» языке разговаривают лишь старики, подрастающая молодежь его практически не знает. Нет в самом Русском Устье и фольклорного ансамбля, таковой имеется лишь в райцентре Чокурдахе и состоит практически из одних ветеранов, перебравшихся туда на заслуженный отдых.  Так что вся самобытная духовная культура, да и материальная тоже, стремительно исчезает. Хотя поселок, как стойкий оловянный солдатик, держится назло всем ветрам непростого времени, а община его на фоне остальных выглядит даже неплохо.          

 

А почему бы и нет?

Выехали мы из Русского устья, как нам сказали провожающие, «по лоску» – идеально спокойной реке, и предстоящие три часа ровного полета над вечерней гладью Индигирки давали возможность как-то мысленно оценить увиденное, «переварить» все обретения и разочарования.

Конечно, можно было принять это как сложившуюся реальность, как неизбежность «глобализации» местного уровня. Но внутренний голос все настойчивее повторял, что уникальный оазис надо срочно спасать.  Если уж старожилов Индигирки приравняли к малочисленным народам, то, почему бы, по примеру последних, в Русском Устье не построить настоящий этноцентр, который стал бы средоточием материальной и духовной «досельной» культуры. Создать не на любительском, а на профессиональном уровне достойный музей, организовать фольклорный ансамбль или студию, пока еще живы те, кто может передать молодежи песни и танцы предков. Наверное, есть смысл разработать специальный курс для школьного предмета «национальная культура», чтобы ребятишки Русского Устья учили на нем именно свое исконное наследие. А может, даже и курс собственного языка им преподать?  Тем более что прошлым летом была сделана попытка в этом направлении – во время каникул двое энтузиастов собрали полтора десятка детей и вывезли их в лагерь на один из рыболовецких участков, погрузив в стихию «досельного» языка и быта. Удивительное дело, но, говорят, к концу сезона мальчишки и девчонки стали понимать язык предков. Неужели сработала генная память?..

С возвращением в собачью мировую элиту будет посложнее, но что мешает завести при этноцентре для начала хотя бы одну упряжку. Понятно, что сидеть ей без дела не резон, но, во-первых, ее можно использовать по прямому назначению – ездить на охоту и рыбалку. А во-вторых, почему бы по примеру наших заокеанских соседей не организовать, скажем, гонку по традиционному когда-то маршруту с Индигирки на Колыму и обратно протяженностью в полторы тысячи километров. На Аляске подобная трансконтинентальная гонка Анкоридж – Ном такой же точно протяженности пользуется огромной популярностью, и многие десятки хозяев месяцами холят и тренируют своих питомцев только для того, чтобы единственный раз в году покорить эту дистанцию, побороться за суперприз. А посмотреть на экзотическое зрелище слетаются тысячи туристов и журналистов со всего мира. Между прочим, идея этой гонки возникла в начале 60-х годов, когда, как и у нас сегодня, снегоходы начали интенсивно «сживать со света» ездовых собак, и Аляска испугалась, что потеряет главную свою особинку.  Кто-то возразит: да у нас сейчас не наберется и нескольких упряжек! Так давайте для начала пригласим американцев, норвежцев, шведов, своих соседей с Чукотки и других полярных областей. А то и вовсе устроим межконтинентальную гонку Анкоридж – Русское Устье…

Нет, наш заполярный оазис не зря четыре века отличался от всей империи и страны «лица необщим выраженьем», и его еще рано записывать в разряд заурядных поселений. Он еще должен, должен проявить себя.