Mobile menu

 

 

 

В детстве, как и многие мальчишки, я мечтал попасть в Африку. В те времена такая мечта для обычных людей была практически недосягаемой, а значит - ещё более желанной. Мне повезло: хоть и во второй половине жизни, но я сумел исполнить свои мальчишечьи грёзы. Я побывал в Африке четыре раза, и она, действительно, оказалась необыкновенной, "зацепила" меня как поэта и фотографа. Так появился на свет цикл стихов "Африканская тетрадь", который вошёл в мою последнюю книгу "Небесные тетради". Чуть позже по этим стихам был поставлен одноимённый спектакль московским Молодёжным театром им. М.Ю.Лермонтова. Моя книга, естественно, попала (и попадёт) не ко всем, поэтому, откликаясь на просьбы друзей и знакомых, я сегодня выставил "Африканскую тетрадь" на свой сайт.  

 

Стихи на фоне пирамид

 

В миражах раскалённого Нила,

Где от зноя вскипают пески,

В поднебесье взлетает могила,

Всем законам земным вопреки.

 

Золотое звенит оперенье

На гранёной калёной скале,

С высоты источая презренье

Истлевающим жалко в земле.

 

Я сомкну на мгновение очи,

За спиною века промелькнут,

И по лезвию света и ночи

В Гелиополь введёт меня Нут.

 

Как случается с каждым поэтом,

Не успею вкусить я побед, –

Рассечённый завистливым Сетом,

Раскачусь по частям на весь свет.

 

Но в ответ запоёт пирамида,

И, Осириса напрочь забыв,

Соберёт меня вместе Исида,

Поцелуем своим воскресив.

 

Я поводья сожму колесницы

Кони вскинутся, словно зверьё,

И по воле прекрасной царицы

Распахнётся виденье моё.

 

Золотые протянутся нити

Их далёких волшебных времён,

Мне улыбку пошлёт Нефертити,

И ударит в плечо Эхнатон.

 

Замурлыкав негромко спросонок,

Позабыв про века и бои,

Сфинкс потянется, словно котёнок,

И потрётся о ноги мои.

 

Поклонюсь я божественным теням,

К пирамиде на миг припаду

И по каменным гулким ступеням

К Ориону навечно взойду. 

 

Памяти Николая Гумилёва

 

«Каннибалы, звери, малярия!..»

«Раскалённый африканский ад!..»

Голосила вслед ему Россия,

Призывая поскорей назад.

 

Но даря поэту только милость,

Африка, черна и весела,

Так в него отчаянно влюбилась,

Что от сотен зол уберегла.

 

Были беды Африки – не беды

Против тех, что ждали за окном:

Главные на свете людоеды

Обрелись в отечестве родном.

 

Горькая Россия не узнала,

Где зарыли ночью тайный гроб. 

Но во тьме его поцеловала

Африка в пробитый пулей лоб.

 

            ***

Чёрный сокол косою свистнет,

Распахнёт врата небытьё…

И на чашу Весов Двух Истин 

В полночь сердце падёт моё.

 

Крякнут боги от перегрузки:

Стольким надо покинуть свет,

А ещё тут явился русский,

Заплутавший в веках поэт!

 

Хмуро брови Анубис* сдвинет – 

Весовщик и судья менад,

Но на чашу другую кинет

Вместо гири перо Маат**.

 

И качаться начнёт в эфире –

Только слово не то скажи –

Самый точный в подлунном мире,

Самый древний детектор лжи.

 

Львица с телом гиппопотама,

Пожирательница сердец –

У весов облизнётся Амма,

Скорый мой предвкусив конец. 

 

Ей известно с начала света,

С клинописных ещё стихов –

Нет на бренной земле поэта

Без огромной сумы грехов.

 

Но и Амма, и Сет*** не знают,

Что, над словом в ночи молясь,

Эти грешники вдруг взлетают,

Легче ангелов становясь.

 

И в ответ на богов расспросы,

Сердце тайный прошепчет стих.

И оставит всех судей с носом,

Вместе с чашею воспарив.

 

            Вспыхнет синью небесный ирис,

            Звёзды выплеснув через край,

            И махнёт мне рукой Осирис,

            Пропуская в свой древний рай.

 

________________________________

*Анубис – бог-покровитель умерших, главный распорядитель на суде душ.

**Маат – богиня справедливости.

***Амма и Сет – злые боги египетского пантеона.

 

 ***

Состязанье длилось две недели.

Расходилась воина рука.

Мчались колесницы на пределе,

И пронзали копья облака.

 

Против силы находилась сила,

Против стати находилась стать.

«Проиграй!» – любимая молила.

«Проиграй!» – шептала утром мать.

 

Но звенели, разрываясь, нервы,

Тяжелели мышцы, как свинец, –

Был он назван в поединке первым,

И украсил лоб его венец.

 

Семь ночей он пил вино и славу,

А потом разбил кувшин о стол

И, спасая от беды державу,

К жертвеннику белому пошел.

 

Он смотрел с надеждою на небо,

А не на жреца, что нес кинжал.

«Будет дождь. И будет много хлеба», –

Только это людям он сказал.

 

Африканская сюита

 

Прожигая переливы аметистового фронта,

Над саванной расцветает незнакомая звезда,

И апострофы жирафов над строкою горизонта

Отмечают ударенья, чтоб запомнил навсегда.

 

Фиолетовые кроны – вдоль мерцающей дороги.

На груди Килиманджаро дремлет дикая гроза.

Мы спускаемся в долину, как с небес спускались боги,

И дорогу лепестками выстилают небеса.

 

Одинокие деревья, чтоб запомнил я навечно,

Отмечают восклицанья этой сказочной земли,

И летит над ними грифом за своей добычей вечер

И под ним рокочет эхом песня львиная вдали.

 

Пусть в реке рычащей Ма-р-р-а истекают вечной злостью

Саблезубые торпеды – крокодилы между струй.

Но вздыхает слон влюблено и спешит к слонихе в гости,

И жирафиха жирафу дарит долгий поцелуй.

 

Затерявшись в этом мире, где смешались быль и небыль,

Вместе с ними я сегодня леопардом в ночь уйду.

Где-то там, пониже рая, Южный крест прочертит небо

И заменит на неделю мне Полярную звезду.

 

А потом мне будут сниться битвы, схватки и набеги,

Но среди звериных хроник вдруг обнимет светлый сон:

Отцветающих акаций фиолетовые снеги

Тихо падают на плечи тёмно-бронзовых мадонн…

 

Окошко Бога

 

Туч разметая своры,

Алый разинув зев,

Солнце метнулось в горы,

Как на добычу лев.

 

Это тебе не Лена –

Долгих закатов дрожь –

В Африке ночь мгновенна,

Как гильотины нож.

 

Мамбой свилась дорога,

Кольца крутя из тьмы,

Только к Окошку Бога*,

Всё же успели мы.

 

Древней террасы блюдо

Вынесло к бездне круч,

Чтоб осиял нам чудо

Самый последний луч.

 

Вспыхнула бесконечность

Скалами эполет,

И распахнулась вечность

На миллионы лет.

 

Глядя в Его окошко,

Ангелов слыша клик,

Богом я стал немножко

В этот великий миг.

__________________________________

*Окошко Бога – природный феномен Южной Африки, площадка на краю Драконовых гор, над гигантским каньоном реки Блэйд глубиной около тысячи метров. В хорошую погоду видимость здесь достигает 120 километров.

 

Наваждение

В небеса душа стрелой взлетела,

Покачнулся мир средь бела дня,

А всего-то только – поглядела

Королева буша на меня.

 

Поглядела с вызовом, без правил,

Обжигая страстью горячо.

Ожерелье на груди поправив,

Шоколадным повела плечом,

 

Не слабо, мол, в Африке остаться,

Бородатый фотозверобой?..

Не умея взглядами сражаться,

Проиграю я неравный бой.

 

На одно плечо закину шкуру,

На другое положу копьё,

И красотку жгучую самбуру

Во владенье уведу своё.

 

Из колючек для неё построю

Неприступный замок королев –

Не возьмут его масаи боем,

Не запрыгнет самый ловкий лев.

 

Буду я во всём примерным мужем –

Бить в тамтам и целовать в ушко,

А под вечер с нею пить на ужин

Смешенное с кровью молоко.

 

Буду я любить свою подругу

Все двенадцать месяцев подряд,

И у нас забегают по кругу

Восемь или десять самбурят.

 

Стану я стихи слагать рассветам,

Обжигая строчки над огнём.

Буду я охотником, поэтом,

Воином, вождём и королём!

 

Но…приду в себя на месте лобном,

Томный взор красотка отведёт…

Зарычит походный джип утробно

И в железных челюстях сожмёт.

 

И помчит меня, предав обману,

Наизнанку вывернув нутро,

В хмурую московскую саванну

С каменными норами метро.

 

Тьма и Призрак

                  

                                        В 1898 году, на строительстве железной дороги в Кении,

                          львы-людоеды Тьма и Призрак растерзали, по разным подсчетам,

                          до 135 человек. Террор хищников с большим трудом сумел

                          остановить инженер и опытный охотник Джон Паттерсон.  

 

Ночью в этой Африке не сладко,

Как храбриться ни пытайся ты.

Тьма и Призрак бродят за палаткой,

Шевеля безмолвные кусты.

 

Свой сезон открыл театр теней,

Месяц – словно хищный глаз вдали.

Хоть ушли десятки поколений,

Тьма и Призрак с ними не ушли.

 

Эти львы с кровавой ночью слились,

Торопясь по следу жертв своих.

Хоть они и в тени превратились,

Злобы не убавилось у них.

 

В схватке и ними не видать победы,

И взводить бессмысленно курок, –

Были бы живыми людоеды,

Я бы потягаться с ними смог.

 

Но от мёртвых нет в ночи спасенья!

И надеюсь лишь на чудо я:

Вдруг случится в полночь воскресенье

Паттерсона и его ружья…

 

Драконовы горы

 

Времена призывая оны,

От снегов на хребтах седы`,

К океану ползут драконы,

Чтоб напиться живой воды.

 

Вспоминая былые раны

И великих богатырей,

Выпускают дымы-туманы

Из ущелий своих ноздрей.

 

Где же эти теперь герои,

Что в смертельный вставали ряд?..

Только в чревах пещер порою

Души их по ночам урчат.

 

Отошла, умерла потеха,

Нынче люд на драконов слаб,

Но, размножившись, словно эхо,

Облепил их с хребтов до лап.

 

Им добраться бы до водицы,

Пару пенных глотков сглотнуть,

Древней силушкой вновь налиться

Да людишек с себя стряхнуть!..

 

Но сковала драконов небыль,

Не оставив иных отрад,

Кроме пристальных взглядов в небо,

Где их звёздный царит собрат.

 

Абиссиния

 

Над Якутией небо в инее,

Катит стужа девятый вал,

Только снится мне Абиссиния

В ожерельях багровых скал.

 

Закружу в ночном

Чернотропе я

И опять оборвётся след:

На планете есть Эфиопия,

Абиссинии больше нет.

 

А ведь не было ни красивее,

Ни таинственнее земли:

Абиссиния, Абиссиния,

Как тебя потерять могли?!

 

Потому и стезёю млечною,

В этом царстве песков и львов

Тихо тенью блуждает вечною

Неприкаянный Гумилёв.

 

С чернокожею берегинею 

Буду вслед я за ним шагать

И пропавшую Абиссинию

В миражах и стихах искать.

 

И однажды холодно-синее

Небо в полночь вдруг запоёт,

И откроется Абиссиния,

И меня к себе призовёт.

 

И когда дойду, обессилив я,

До её сокровенных мест,

Мне пожалует Абиссиния

За усердие Южный Крест.

 

***

Будут звёзды, словно апельсины,

Падать в зелень африканских гор.

Распахнут неспешные вершины

Для меня мерцающий шатёр.

 

Зарычит в саванне поздний вечер,

Но с винтовкой под руку своей

Забредёт на дружескую встречу

Воскрешённый мной Хемингуэй.

 

Пусть утробно воют василиски

И хохочут полчища гиен, –

Мы накатим по стакану виски

За прекрасный африканский плен.

 

Вспомним все отмеренные мили

И, чуть-чуть для красоты загнув,

Посудачим всласть на суахили,

Симбу с мамбой всуе помянув.

 

Будет пламя тихо грызть поленья

Бесконечный слушая рассказ,

И на лапы лягут в отдаленье

Жёлтые огни смирённых глаз.

 

Лишь луны надтреснутая фара

Будет биться у ветвей в сети,

Да мерцать снега Килиманджаро

Где-то возле Млечного пути.

 

Помолчав о самом сокровенном,

Хэм пообещает у огня,

Что в небесном буше непременно

На сафари пригласит меня.

 

И уйдёт – седой и бородатый,

Раздвигая травы и года,

Как ушел из Африки когда-то,

Чтобы в ней остаться навсегда.

 

На мысе Доброй Надежды

 

Разорвав пелену тумана,

От норд-веста поёт скала,

В синь пьянящую океана

Мыс вонзается, как игла.

 

Над волною гуляют стоны –  

Позабывшие гарпуны`,  

Продувают киты кингстоны,

Поднимаясь из глубины

 

Нету места сегодня тризне,

Полдень плещется голубой.

И салютом кипящей жизни

В поднебесье летит прибой.

 

Но в приливе людского шума,

В разноцветье одежд и стран

Серой тенью бредёт угрюмо

Еле видимый капитан.

 

За спиной его кара свищет,

Тянут с лестницы вниз года.

Но упрямо он взглядом ищет

Ту, что нынче ответит «да».

 

Как вонзает он вожделенно

В эти груди горящий взор,

И клубится седая пена

Из его почерневших пор.

 

Как отчаянно сердце бьётся,

Уплывающим юбкам вслед,

Ведь попытка ему даётся

Лишь единожды в десять лет!

 

Нет, не сбросят они одежды

И глаза не опустят вниз…

Вновь разрушит его надежды

Этот Доброй Надежды мыс.

 

И не снимут опять проклятье

            Ни молитва, ни дикий крик…

Только в полночь сожмёт в объятьях

Ван-дер-декена* вечный бриг.

____________________________

*Ван-дер-декен – капитан, прототип «Летучего голландца». В XVII веке, после совершенного капитаном преступления, его корабль не смог обогнуть мыс Доброй Надежды и превратился в морской призрак. Многовековое проклятие с Ван-дер-декена падёт только тогда, когда одна из женщин на этом мысу согласится стать его женой.

 

Время дыма, жира и бесед

 

Кружится от радости лачуга:

Мне сегодня ровно тридцать лет!

И судьба мне подарила чудо –

Время дыма жира и бесед!

 

Наконец-то, счастья удостоен,

Я надену бронзовый венец:

Не пастух я больше и не воин,

А сидящий у костра мудрец.

 

Будет дым над головой кружиться,

Будут сладко опьянять трава.

И позволят завтра мне жениться

Добрые от крови божества.

 

Посреди саванны обожжённой

Из ветвей сплету тенистый кров.

Пять красоток приведу я в жёны –

По числу накопленных коров.

 

Рассажу я по красоткам семя,

Заживу привольно и легко.

Буду пить неторопливо время,

Как из полной чаши молоко.

 

Будут жёны дружно строить глазки

И к себе манить наперебой.

Заедать я жиром буду ласки,

Упиваясь собственной судьбой.

 

Лишь в беседах буду я сражаться,

Восхваляя блеск былых побед…

 

Но… очнусь и вспомню:

Мне лишь двадцать…

И до счастья – целых десять лет.

 

Десять лет…

Без жира и без крова

Я бреду, от зноя угорев.

За спиной мычит одна корова,

И крадётся следом злобный лев.

 

Шоколадная элегия

Золотая статуэтка,

Обожжённая в огне, –

Африканская кокетка

Бумеранг бросает мне.

 

Шоколадная конфетка

Под обёрткою из бус,

Усмехается кокетка:

«Не попробуешь на вкус!»

 

Я совсем другой снаружи,

Экзотичен, словно снег,

И легко обезоружен

Ассегаем из-под век.

 

В этом странном диком буше

Откровенно-томный взгляд

Мне мгновенно плавит душу,

Словно солнце шоколад.

 

Я уеду поскорее,

Я по тундре закружу

И метелями Борея

В полночь душу остужу.

 

Но останется навечно

Этот жгучий дерзкий взгляд,

Эти губы, эти плечи,

Этот горький шоколад…

 

Сезон дождей в Чаде

 

Чадит костёр в моей ограде,

Шипит на угольях вода…

Такое лето нынче в Чаде –

Не лето, просто, а беда!

 

Плывут по бушу крокодилы,

Взмывает альбатросом гриф,

И львята из последней силы

Ползут на ветви, как на риф.

 

Гуляют грустно чьи-то души

По дну одной большой реки,

Где позабывшие о суше

Растят газели плавники.

 

Весь день в разорванного неба

Струится гиблая вода…

 

В сезон дождей я в Чаде не был.

Я не был в Чаде никогда.

 

Белый лев

 

Между явью и зимними снами,

В приоткрытом небесном окне

Белый лев с голубыми глазами

Чёрной ночью привидится мне.

 

Не забывший копье фараона,

Оградивший бушменов от бед,

Он сойдет, словно бог, с небосклона,

Но растает, как зыбкий завет.

 

На далёком краю Ойкумены,

У пределов завьюженных стран,

Обессиленный скалами Лены,

Рёв его обратится в туман.

 

Я пройду Колыму и Ботсвану,

Поверяя   по звёздам пути,

Распахну я снега и саванну,

Чтобы след его белый найти. 

 

Но моей безнадёжной победе,

Вскинув иней своих эполет,

Только белые будут медведи

Усмехаться злорадно вослед.

 

Только пращуров белые тени

Будут тихо вздыхать у огня,

Да мерцать миражами олени,

Закружив белой ночью меня.

 

Но когда я сольюсь с небесами,

Оборвав безуспешный полёт, 

Белый лев с голубыми глазами

В лоб меня, непременно, лизнёт.   

 

Поединок

   

Отзываясь эхом в свежей ране,

Лишь вчера полученной в бою,

Рык его промчится по саванне

И ворвётся в хижину мою.

 

Тень его растянется по веткам

И сожмётся сгустком чёрных сил:

Он 17 душ отправил к предкам

И 17 тел в себя вселил.

 

Он шагнёт из мрака на поляну,

Зажигая злобой жёлтый взгляд,

И когтями так рванёт саванну,

Что клочки под звёзды полетят.

 

Он хвостом, как молотом, ударит

В пересохший от испуга буш,

Чтобы в страхе затряслись все твари,

И метнулись в норы стаи душ.

 

Он прогнётся, смертью нависая,

Вздыбит гриву грозною волной…

Только он забыл, что я – масаи –

Самый лучший воин под луной.

 

Он прорежет ночь

                    смертельной птицей,

Когти в сердце выбросив моё.

Он успеет с небосводом слиться,

Но ещё быстрей взлетит копьё,

 

Захрустит в его груди счастливо.

Отвернёт глаза звериный бог.

И застынет вал кипящей гривы

У моих окаменевших ног.

 

Дух победы издали почуя,

Все тамтамы запоют окрест.

И клыком холодным начерчу я

На груди своей горячий крест.

 

Дагомея

 

Скалит зубы дворец старинный –

Самый чёрный оплот любви:

Нету в мире надёжней глины,

Чем замешена на крови.

 

Чтобы камни срослись навечно,

Власть вождя оградив стеной,

Гнали воины каждый вечер

Верноподданных на забой.

 

Те не бились и не рыдали,

Шли под сабли, смирив сердца,

И безропотно умирали,

Чтоб частицею стать дворца.

 

Чтоб летела по свету слава,

Чтобы гордость бросала в дрожь,

Чтоб цвела на крови держава,

И от жира лоснился вождь…

 

Я застыл у стены, немея,

Вспыхнул алым кровавый круг,

И зловещая Дагомея

Мне напомнила что-то вдруг.

 

Это небо в тяжёлой сини,

Эта жертвенность ради стен –

Не судьба ли моей России,

Угодившей в имперский плен?

 

В алых башнях такая сила –

Не возьмёт ни снаряд, ни стих!

Сколько ты ради них сгубила

Самых верных сынов своих?!.

 

Эх, Россиюшка ты, Рассея,

Путь твой горек и осиян, –

Златоглавая Дагомея

На солёной крови славян.

 

***

Здесь зажигают рыжие газели,

Как женщины саванны, горячи,

А женщины, вставая из постели,

Мгновенно растворяются в ночи.

 

Я окунулся в этот мир особый

В оправе крокодиловой реки,

Где доброта целуется со злобой,

И скалит нежность алые клыки.

 

Где шепчут травы древние кинафы,

Удача обнимает жгучий страх,

И шеями свиваются жирафы

В высокой страсти где-то небесах.

 

Мерцают африканские мгновенья,

Горбатится мираж, как старый слон…

Мне кажется, я был тут от рожденья

И мне всего лишь снился русский сон.

 

Я захлебнусь от ласки чёрно-синей,

Я в кураже зайдусь от львиных ран,

Но… пробужусь в отеческой России –

В сугробах самой снежной из саванн.

 

Я позабуду Мару и Арушу,

Но каждой ночью будут в тайный час,

Как две луны, навстречу плыть на бушем

Огромные белки зовущих глаз.

 

***

Мы случайно встретились глазами,

Обронив случайные слова,

И седьмое чувство между нами

Зазвенело, словно тетива.

 

Вспыхнули её ладошки синью,

Две луны вспорхнули из-под век:

«Увези меня с собой в Россию,

Я хочу потрогать русский снег!»

 

Рассмеялась дерзко и опасно,

Теребя стеклярусную нить:

«Есть жена?.. Да это же прекрасно, ­­–

Я могу второй и третьей быть!»

 

Я вздыхаю, мол, увы, жениться

На тебе, красотка, не смогу…

Лучше обещай почаще сниться,

Прилетай сама в мою тайгу.

 

Прыгай в полночь русскую с разбега,

Африканским полыхнув огнём…

В снах моих всегда по пояс снега –

Вдоволь накупаешься ты в нём.

 

Взгляд

 

В эти очи нельзя не влюбиться,

Невозможно испить их до дна –

Нету взгляда прекраснее львицы,

Если белая львица она!

 

Кружат низом глазастые птицы,

Только в буше во все времена

Нету взгляда надёжнее львицы,

Если прайд охраняет она.

 

Ей неведомы власти границы,

Платит дань ей саванна сполна – 

Нету взгляда державнее львицы,

Если царство обходит она.

 

Но умеет она, словно жрица,

В миг очнуться от гордого сна –  

Нету взгляда покорнее львицы,

Если Льва повстречает она.

 

Со-вер-шен-ство!

Но в полночь все птицы

Онемеют, и вздрогнет луна…

Нету взгляда ужаснее львицы,

Если выйдет навстречу она.

 

***

От фараонов – доныне

Вечен её амулет. 

Каждая кошка – Богиня –

Помню я тысячи лет.

 

 Тянется к звёздам дорожка,

Тайны Богини тая…

Каждая женщина – кошка –

Знаю давно это я.

 

Будь то жена или дочка –

Все от Богини одной…

Каждая кошка, как строчка,

В прятки играет со мной.

 

Сладко мурлычет окошко,

Но по небесной тропе

Каждая строчка, как кошка,

Бродит сама по себе.

 

Гиппопотам

 

На мели, у переката

Он из речки выходил,

И последний луч заката

Вдруг его озолотил.

 

Вышло – словно на параде

Этот «киллер намбэ ван»*

Был приговорён к награде

Главным маршалом саванн.

 

Толстый, грубый, неуклюжий,

Вспыхнул сказочным огнём,

Словно тысячи жемчужин

Засияли вдруг на нём.

 

Словно тысячи алмазов

Дружно вспыхнули над ним

И, сплетясь лучами разом,

Засветились, точно нимб.

                          

И в конце концов, истомно,

Отыскав себе постой,

Превратился он в огромный

Самородок золотой.

 

Драгоценным батискафом

На камнях цветных застыл, 

Став на вечер кенотафом**

Всем, кого он погубил.

 

Он лежал, подставив птицам,

Гордо раны и рубцы.

И сверкали, словно блицы,

Дотемна над ним скворцы***.

 

Разошлись дороги наши…

Но, на призрачных волнах,

Не догнав меня в Найваши****,

Он догнал меня во снах.

 

С той поры, к любой погоде, 

В ночь на среду

По пятам

Вслед за мной упорно бродит

Золотой гиппопотам.

______________________________________________

*Больше всего людей в Африке убивают гиппопотамы.

**Кенотаф – надгробие над пустой, символической могилой.

***Красноклювые скворцы – главные «санитары» бегемотов.

****Найваши – большое озеро в Кении, где водится много гиппопотамов.

 

Утро

 

Разрывая сон тумана

И рассвета акварель,

Мчит навстречу мне саванна,

Словно рыжая газель,

 

Бьёт копытами по донцу,

Пролетая над рекой

И, поддев рогами солнце,

Ввысь бросает над собой.

 

Натощак хлебнув тревоги,

Свой нагнув чугунный рог,

Как бульдозер, без дороги

Прёт куда-то носорог.

 

За деревьями жирафы

Танец шеи завели,

И пыхтят, как пироскафы,

Бегемоты на мели.

 

Правит Африкой стихия,

Каждый миг играя блиц.

И ловлю с ветвей стихи я,

Как весёлых звонких птиц.

 

***

И опять с небес струится нега,

Будто боги сыплют васильки.

В этом мире не бывает снега,

Но летят снегами лепестки

 

И плывёт саванна, как в нирване

Двигаясь в счастливом полусне,

Улыбаясь не библейской манне,

А своей лазоревой весне.

 

Как легко акации укрыли

Нежной бирюзою каждый след,

И прекрасно виден за полмили

Грациозный женский силуэт.

 

Ах, какая у неё походка,

И не снилась эдакая вам:

Не идёт, а шествует красотка,

Как по облакам, по лепесткам.

 

Если вдруг такая вот приснится, –

Навсегда останешься во сне…

И следит за ней, ревнуя, львица

Кошкой золотой в голубизне.

 

И летят над бирюзой гепарды,

Не касаясь сказочной земли.

И поют дуэтом леопарды

На ветвях акациях вдали.

 

И тускнеют ваши Канны, ванны

С перьями домашних сонных роз

Перед дикой прелестью саванны,

Перед этим пиром юных грёз.