Mobile menu

 

 

  

         У каждого из нас есть своя малая родина, для меня это – небольшое рыбацкое село на берегу Лены, которое, к сожалению, не смогло устоять на волнах беспокойной и не слишком разумной подчас жизни. Родина ушла, а память и боль остались…

 

Рождение

Там, где мыс золотой до камушка,      

Где серебрены гривы трав,

Приняла меня Лена-бабушка*,

Повитухой моею став.

 

И подвесила, лунолицая,

У вселенной всей на виду

Колыбель мою легкой птицею

За Полярную,  за звезду.

 

Приголубила вьюгой-песнею,

Синеву вдохнув мне в глаза.

И качался с ней в поднебесье я –

Сто веков вперед, сто назад.

 

И плыла внизу осиянная,

Молодая, как вечный  пир, 

Свет-земля моя восьмигранная,

Мой желанный Срединный мир.

 

И летел мой смех в обе стороны,

И росла со мной коновязь,               

И цвели на ней  в полдень вороны,

В ясных соколов обратясь.

_______________________

            *Якуты уважительно называют реку Лену «Бабушкой»

       

***

Сотворил меня Господь над Леной,

Окунул в морозы и пургу,

Чтобы на краю Его Вселенной

Разбудил я вечную тайгу.

 

Окунул Господь меня в просторы

Русской нескончаемой земли,

Чтобы обо мне узнали горы

И моря откликнулись вдали.

 

Разведя мерцающую замять,

Под сиянья северного гул,

С головой в отческую память

В третий раз меня Он окунул.

 

А потом запеленал метелью,

Но помазал капелькой тепла, 

Чтоб душа апрельской свирелью

Сквозь снега и стужи проросла.

 

 Дети  Победы

Звенят от забытого смеха

Воскресшие к жизни дворы:

Мы – дети военного эха,

Весёлой и гордой поры.

 

Пускай кое-как мы одеты, 

Пусть жалит бока снеговей, 

Зато мы любовью согреты

Расцветших опять матерей!

 

Пускай мы порою мечтаем

О горстке простых леденцов,

Зато в небеса мы взлетаем

На сильных ладонях отцов!

 

Пускай  мы не скоро узнаем,

Как с ними прошли сквозь бои, 

Зато мы с восторгом цепляем

Медали на майки свои.

 

И что нам какие-то беды,

Когда в мире столько весны!

Мы – дети Великой Победы,

Мы – дети Великой Страны!

 

Караси

В золотую броню одеты,  

В лабиринтах подводных трав

Вы пылали, как огнецветы,

Утро ранее осияв.

 

То ли в сказке, а то ли в были,

Непомерные, как во сне,

Батискафами к лодке плыли,

Угодившими в сеть на дне.

 

От удачи –  мороз по коже:

Лишь бы только втащить в баркас!

Ничего, что вместить не сможет

Ни одна сковородка вас.

 

Что ни рыбина – то охапка –

Тяжеленные кирпичи!.. 

На листах безразмерных бабка

Вас загрузит в нутро печи,

 

И, насытясь лишь малой частью

Золотистых хрустящих гор,

Мы какой-то особой сластью

Свой наполним и вкус, и взор…

 

Караси!..

Нет на свете средства,

Чтоб в былое вернуться мне, 

Но сияет и тянет в детство 

Ваше золото в глубине.

 

* * *

Избы по пригорку стайкой,

Как цыплята, разбрелись.

Где тут улица – узнай-ка,

Где тут площадь – разберись!

 

Не скрипят в дверях засовы,

О замках забыта речь,

Лишь над входами подковы,

Чтобы счастье уберечь.

 

В небе дым беззвучно тает,

К тишине народ привык.

Стынет в стареньком сарае

Одинокий грузовик.

 

Лишь в гулянье и работе

Кровь сибирская горит:

Если лес валить – то в поте,

А плясать – так до зари.

 

Где теперь твои законы?

Где ты сам, мой чудо-град?..

Я таким тебя запомнил

Триста лет тому назад.

 

Дом

Там, где чёрный мыс с ночами слился,

Где с безлюдьем сросся окоём, 

Чахнет дом, в котором я родился –

Одинокий

                  старый

                              горький

                                            дом.

 

А ведь было, было – при народе,

В день моих далеких именин

Плыл он в стайке изб, как в хороводе,

И не думал доживать один.

 

Но беда негаданно случилась,

Из верхов поветрие нашло:

Малым весям объявив немилость,

Власть крестом пометила село.

 

А ломать – оно всегда не строить –

Раскатали избы по бревну,

И косяк телег осипшим строем

Потянул в чужую сторону.

 

Заросли смородиной дороги,

Съели травы клуб и сельсовет,

Лишь одни бездомные тревоги

На тропинках оставляют след.

 

Лишь залётный дрозд

                                      незваным гостем

В тишине бурчит – себе не мил,

Да вонзают сосны на погосте

Когти-корни в немоту могил.

 

Бедный дом…

Бодрится он для вида,

Сторожа опальный Китеж мой.

Но ночами горькая обида

На морщинах стен дрожит росой.

 

Чёрная смородина

Я сошёл с небес в твой далёкий лес,

Здравствуй, моя родина…

Только больше нет здесь твоих примет,

Даже огонька.

Лишь росой обид с пустыря глядит

Чёрная смородина.

Как она горька,

Как она горька,

Как она горька!

 

Сколько разных мест и чужих фиест

Было мною пройдено.

Сколько громких слов,

Сколько лишних слов

Вывела рука.

А вот тут дрожит в немоте листов

Чёрная смородина.

Как она горька,

Как она горька,

Как она горька!

 

Как же это вдруг твой замкнулся круг,

Что с тобою, родина?!

В чёрный крутояр, в мёртвый окоём

Плещется река.

Как следы от пуль, на крыльце моём – 

Чёрная смородина.

Как она горька,

Как она горька,

Как она горька…

 

***

Ветра гиперборейские задули,

Их песне без привычки не подпеть.

И снег такой, что в нём завязли пули,

Что до меня пытались долететь.

 

Хранит мой дом ревущая отрада.

Или хоронит в снежной глубине?

Ушла в сугробы с головой ограда,

Часы навек забылись на стене.

 

Который день я в белом саркофаге

Не отличаю ночи от дня…

Лишь строчки проступают на бумаге,

Когда её подержишь у огня.

 

***

Вот и кончился век,

Дотянул, старина, до заката

И сгорел, полыхнув

Фейерверком прощальных огней.

И летит серый снег,

Как Везувия пепел когда-то,

Хороня с головой

Каждый дом деревеньки моей.

 

А домов в ней  не счесть –

Целых три на лесную Помпею.

Правда, тот без дверей,

У другого – ни рам, ни полов.

А в моём – даже печь,

Он пока не подвластен Борею

И пригоден вполне

Как прибежище грусти и снов.

 

А календы метут,

А недели под окнами плачут,

И негромкий огонь

Не пытается их превозмочь.

Я бы здесь не вздыхал,

Но никак не могу я иначе:

Я за снами сюда

Прихожу почти каждую ночь.

 

Я чуть-чуть посижу

И исчезну среди снеговея –

Понесу свои сны

В городские чужие края.

А она будет ждать –

Не отрытая мною Помпея,

Не открытая солнцу

Ночная столица моя.

 

А она в забытье

Станет прошлым и будущим

Бредить,

В потаенных углах

Безнадежно надежды тая.

И бродить меж домов

Будут белые духи-медведи,

Шатунами годов

Карауля меня.

Ну а я?..

 

Я ещё прибегу.

Я ещё упаду на колени.

Я ещё этот снег

Разметаю до самых небес…

Но откроются мне

Только к стенам приросшие тени,

Да откликнется мне

Только горьким безмолвием лес. 

 

 

Домовые

За Чёрным мысом, где клубятся ели,

И смотрят звёзды в чёрный окоём,

Они устало у костра сидели

И что-то пели грустно о своём.

 

От песни этой сумрачной и древней

Сникали травы в тишине лесной,

И только где-то призраки деревни

Дрожали миражами за спиной.

 

И только где-то на погосте старом,

Сокрытые годами и листвой,

Вставали тени белые по парам

И горько в такт кивали головой.

 

Их голоса кружил по долу ветер

Среди деревьев тёмных и чужих…

Нет ничего печальнее на свете,

Чем песня трёх бездомных домовых.

  

В полнолуние

Поднимусь и выйду в сени,

Окунусь в холодный свет.

Ни-ко-го…

Лишь две-три тени

Гонит ветром в сельсовет.

 

Лишь, невидимый, на горке,

Чуть мерцая огоньком,

Дед Филипп, обув опорки,

В рукава дымит тайком.

 

Пус-то-та…

Как после боя…

Только полночь всё равно

Крутит старое, немое,

Чёрно-белое кино.

 

Пляшет луна дорожка

И по ней, поверх травы,

В никуда летит Тимошка –

Тракторист без головы.

 

Ти-ши-на…

Лишь эхом боли

Разбудить пытаясь мир,

Ржавый ключ радистки Поли

Выбивает «SOS» в эфир.

 

***

Пускай опять сойдут с ума прогнозы,

Пусть злой туман утопит все огни,

Лишь душу в эти страшные морозы

Ты невзначай, как птицу, не спугни. 

 

Она сквозь стёкла в темноту метнётся

И в безрассудный бросится полёт,

Но только тут же на лету свернётся

И в жёсткий снег ледышкой упадёт.

 

Ты в ужасе застынешь покаянно,

Но будет поздно каяться уже:

Нельзя летать по стуже окаянной

Ни птице, ни отчаянной душе…

 

Родина

Она ушла на дно, как Атлантида, –

В зелёные и жёлтые моря.

И плачет зря российская Исида,

Над травами бездонными паря.

 

Не разорвать ни вестом, ни норд-остом

Терновых пут над родиной моей,

И лишь кресты качает над погостом,

Как мачты затонувших кораблей.

 

В пучинах трав былое утопает,

И где-то там, на равнодушном дне

Оно бессильно к памяти взывает

На недоступной людям глубине.

 

Я на закате этот зов услышу,

Но не увижу рати за спиной.

И как на копья, упаду на крышу,

Пронзённую безжалостной травой.

 

Померкнет сон, как старая икона,

Но в полночь вспыхнет, словно наяву:

Очнулся я,

Отбил косу до звона,

Перекрестился

И шагнул в траву…

 

***

Задымили проруби на Лене,

Затянуло полыньи в окошке,

И плывет избушка в белой пене

Непростым фарватером дорожки. 

 

Я служу последним капитаном

Моего отчаянного дома.

Набродился я по дальним странам,

Но вернулся в этот отчий омут.

 

Я стою на вахте самой главной,

Я кормлю огонь сосною звонкой.

А мороз за стенкой нынче славный

И стреляет весело вдогонку.

 

Необъятен зимний миф якутов –

Не отыщешь слаще этой доли.

И снега по курсу – девять футов.

Девять футов куража и воли.

 

Пусть гудят от холода закаты,

Пусть свистят снежины, словно пули!

Ничего, что вымерзли пираты,

И русалки до весны заснули.

 

Если надо, сочиню я лето,

Нарифмую золота и сини…

А пока под парусом рассвета

Пусть звенит студёная Россия.