Mobile menu

 

 

 

Нина ПОПОВА,

кандидат филологических наук

 

О книге стихов Владимира ФЁДОРОВА

 

Есть поэты, при общении с которыми рождаются эмоции, генерируемые впоследствии в неутолимое желание познать их жизнь и творчество ещё глубже, раздольно прошагать по этим вольным просторам, вдосталь надышаться целебной живицей их дел, слов и мыслей. Владимир Фёдоров именно такой поэт, во всех ипостасях своей судьбы готовый «по первому зову своё сердце отдать», которое «прогореть не может сотни лет».

 

Он творец размашистый, самобытный, метафоричный и удивительно парадоксальный, но при этом – бережный и чуткий хранитель северного орнамента своих воспоминаний и огненных всполохов эмоций, этих хрупких проявлений вдохновения и поэтического мироосознания. Ведь именно они даруют неугасимый свет силы и правды высветить целый мир в малой его частице, высветить человека в самом человеке! И поэзия, и другие жанровые составляющие творчества этого автора (проза, драматургия, сценарное и фото мастерство, публицистика) воспринимаются, прежде всего, как отражение его Личности, если рассматривать понятие личности не только как общепринятую философскую и нравственную категорию, но и как явление состоявшейся судьбы.

Творческая судьба у Владимира Фёдорова действительно состоялась, на данный момент можно оценивать её как «восходящий звёздный вираж»: лауреат Большой литературной премии России, международной премии «Триумф», Государственной премии Якутии, Всероссийских премий им. Н.С. Гумилёва и Н.С. Лескова, «Золотое перо Руси» и других государственных, общественных и литературных наград. На его стихи написаны песни, в театрах с успехом идут пьесы, скоро будет премьера исторического фильма, из-под его пера вышли прекрасные романы, повести и исследования, многие из которых достойны научных степений в разных областях науки, фотомастерство отмечено во многих странах мира...

К тому же, Владимир Фёдоров – счастливый обладатель уникального нейрологического феномена синестезии, точнее – её литературной вербальной формы, имеющей дело с такой сложной субстанцией, как слово. (Некоторые учёные считают, что мы все рождаемся синестетиками, но в первые полгода жизни теряем это чувство). В этом случае восприятие в одном органе чувств непроизвольно вызывает отклик другой системы чувств, звук, цвет и пространство воспринимаются в единстве красочного, объёмного и фактурного ритмического рисунка. Слово здесь действует и как эмоциональная реакция на внешние факторы, и как знак огромной семиотической системы языка.  Это и позволило поэту создать свой особый «литературный фонд» звукосимволизма (дерзкие метафоры, красочные эпитеты, сравнительные обороты, синтаксические конструкции с различными стилями речи и др.):

 

Прожигая переливы аметистового фронта,

Над саванной расцветает незнакомая звезда,

И апострофы жирафов над строкою горизонта

Отмечают ударенья, чтоб запомнил навсегда.

 

А потом мне будут мне будут сниться битвы, схватки и набеги,

Но среди звериных хроник вдруг обнимет светлый сон:

Отцветающих акаций фиолетовые снеги

Тихо падают на плечи тёмно-бронзовых мадонн...

 

Но нет у Владимира Фёдорова успокоенности, а это очень полезное и врачующее качество для творчества, поэт социален по времени и авторизован во времени, ему присуща непрямолинейная система суждений и взглядов:

 

Иду вперёд по лезвию ножа,

Ведущего куда-то за пределы.

Мне за спиною ничего не жаль,

Летят мне в спину огненные стрелы.

 

Родившись на священной Земле Олонхо, этой Северной Шамбале, в якутском посёлке Таас Тумус Кобяйского улуса, стоявшего в месте слияния рек Лены, Алдана и Вилюя, поэт с детства впитал в себя и свою родовую русскую, сибирскую и инонациональную речевую среду, культуру и народные обычаи, почувствовал свою миссию на этой земле:

 

Сотворил меня Господь над Леной,

Окунул в морозы и пургу,

Чтобы на краю Его Вселенной

Разбудил я вечную тайгу.

 

Окунул Господь меня в просторы

Русской нескончаемой земли,

Чтобы обо мне узнали горы

И моря откликнулись вдали.

 

Разведя мерцающую память.

Под сиянья северного гул,

С головой в отеческую память

В третий раз меня он окунул.

 

А потом запеленал метелью,

Но помазал капелькой тепла,

Чтоб душа апрельскою свирелью

Сквозь снега и стужи проросла.

 

Впитал поэт и веру северных народов в мистическую силу произносимого Слова, которая для них поистине сродни великой вере в силу молитвы.  Якутские слова, знаменующие мощь и силу, звучат, как разрезающий воздух клинок, слова щедрые на добро (алгыс) – пахнут руками матери, смотрят на мир распахнутыми глазами ребёнка, а слова, несущие проклятие (кырыыс), несут в себе стылые шаги смерти и разлуки... Вобрал в себя мощную сакральную силу этого места, знания о которой хранят древние эпосы, священные артефакты, захоронения шаманов. Недаром именно из этого Кобяйского улуса вышла целая плеяда известных деятелей литературы и культуры Якутии: Н.Лугинов, А.Борисов, А.Кривошапкин, И.Иннокентьев, Т.Сметанин, П.Ламутский, С.Зверев и др.

Свою новую, уже девятую, поэтическую книгу Владимир Фёдоров назвал «Небесные тетради», распределив текст по шести разделам-тетрадям, в названиях которых явственно проступают настроение, состояние, символы и знаки именно этого места и времени соприкосновения настоящего с предначертанным:

 

Заветные крылатые тетради

К закату набрались небесных сил,

Не славы ради, не корысти ради

Я столько лет с ладоней их кормил.

 

Я их в полёт тревожный отпускаю,

Застыв у синей бездны на краю.

И верю, что они, собравшись в стаю,

Под звёзды душу вознесут мою.

           

Назвав разделы книги тетрадями, автор вложил глубинный сакраментальный смысл в это слово, имеющее в своём корне магическую греческую цифру «тетра», символизирующую совершенную и справедливую гармонию мира, с её четырьмя сторонами света, стихиями и временами года.  В христианстве же число 4 –  число тела, в котором скрыто число 3 – это душа. И в тетрадях книги тоже скрыта душа поэта, главный орган его существования, именно она «апрельскою свирелью сквозь снега и стужи проросла».

Свою душу поэт не пестует в саване покоя, он – «поющая в рифму птица» –  неуклонно стремится в полёт к запредельной синеве небес, ведь только в неукротимой стихии полёта можно осознать свою абсолютную высоту:

 

Птицы крошки с рук его клевали,

Издали приняв за своего,

Потому что иногда встречали

В небесах летящего его.

 

Владимир Фёдоров знает истинную цену Слову, оно неукротимо подпитывается подземными родниками его неординарной судьбы, этим бесценным жизненным материалом. Это слово певуче ворохнётся в сердце и родится на свет Божий или в пронзительном предчувствии любви, в её сияющем солнечном ливне, или в горячечной боли невосполнимых потерь. Только тогда это слово живое, только тогда слышно его биение:

 

...Такова поэту Божья воля,

Чтоб платил он кровью за слова,

Чтоб росли стихи из чистой боли,

Всуе не плетясь, как кружева.

 

Чтоб его не баловали грёзы:

К звёздам вознося, бросали ниц.

И чтоб многоточия, как слёзы,

Прожигали всполохи страниц.

 

И чтоб лишь в последнюю дорогу,

Из-под сердца вынув горстку слов,

Дал Господь их, радостных, немного

Лучшему из избранных сынов.       

           

Дыхание живой, импульсивной поэзии всегда диаметрально отличается от натужно-задуманного стихосложения. Последнее вымученно, принуждённо выманивает слова из их нутряного анабиоза. И бродят затем неприкаянно эти потерявшихся в мире людей стихи, и «мудрость их не стоит и гроша, она пуста, как сорванная пена». Поэтическое древо Владимира Фёдорова никто не тянет насильно за макушку, рост и расцвет его естественно соотносимы и органичны жизненным циклам самого автора, так строка за строкой и формируются новые кольца-книги:

 

А он сидит на смятой крыше,

Забыв про раны на крыле...

Пока поэт хоть что-то пишет,

Он нужен Богу на земле.

 

Живая плоть лирических произведений книги – это величественный, но и сокровенный гимн Любви, ради которой сложены лучшие песни и найдены заветные слова, воскрешаются угасшие мечты; она одновременно всепоглощает тебя, но и возрождает вновь:

 

Чёрные чернила на листы ложились,

Звали, проклинали, умоляли вновь.

А в последней строчке алым засветились,

Словно на бумаге проступила кровь.

 

Он заснул под утро, бледный как распятье,

И во сне, конечно, видел он Её –

Дар судьбы бесценный

                                       и небес проклятье,

Счастье

             и несчастье горькое своё.

 

Фёдоров обрёл себя и как поэт Памяти, его воспоминания – это новое видение истории через образы памяти, через сопричастность всему. Потомок казака-землепроходца из отряда воеводы Петра Ивановича Бекетова, в 17 веке пришедшего из Енисейска на реку Лена, сохранил он в своём слове овеянную вечной славой жизнь наших русских первопроходцев – достойных сынов великой эпохи Российской империи:

 

А пришло-то их чуть боле

Трёх десятков казаков,

Видно, только Божья воля

И хранила смельчаков.

 

И в кругу том, почитай-ка,

Был и нашенский один

По прозванию Гуляйка

Фёдоров казацкий сын.

 

А как потомок ссыльного политкаторжанина из Санкт-Петербурга мог ли он оставить за границей своей жизни тему ГУЛАГов всех времён и народов, тему предательства и преданности, коварства и родной молитвы за узника, вёрсты скорбных стылых дорог, ставших погостами для несчастных.  Мчатся здесь горькие строки и на самом вздыбленном, самом взмыленном скаку вдруг входят в кульминационное пике, в свою мёртвую петлю, а дальше – только скупая тишина и прожигающая сердце боль от этой дикой и невозможной человеческой правды:

 

Этим миром и небом забыты,

Понапрасну свой час они ждут:

Не отпеты они, не обмыты,

А таких в чистый рай не берут.

 

Подогнув истощённые ноги,

Тут на каждой проклятой версте,

Словно звенья цепи вдоль дороги,

Цепенеют они в мерзлоте.

 

Книга «Небесные тетради» философична и мудра, но с тем великим чувством меры, которое сродни с чувством зрелости и своей нужности этому миру. Если задаться целью обозначить один главный «родовой» признак этой книги, то можно потерпеть полное фиаско или получить в итоге слишком одностороннюю конструкцию суждений... Книга многогранна и многослойна, но одно можно сказать точно: всем произведениям этой книги не присуща статистика, их основной художественный вектор, их родство – динамика, её неуловимое переплетение, пульсирующее в чувственном восприятии. Динамика, стремительно восходящая по спирали проникновения в слог и нерв бытия, нереальная в своём мистическом предсказании будущего и прозрении в прошлое:

 

Напрягаю я слух,

                            чтобы неслышное это услышать,

Заостряю я глаз, чтоб увидеть незримое мне.

И снисходят, как гул, откровения тайные свыше,

И старинные знаки пылают на тёмном окне.    

 

В наше неоднозначное и горячее время, среди круговерти мнений, вкусов и предложений, гулом набата и благовестом колоколов прозвучит книга с голосом Родины, книга истинного действия и животворного, остро актуального слова, наполненная любовью к истории, людям, природе и её обитателям, озарённая смыслом великих понятий нравственности и гражданственности, без которых и невозможна подлинность поэзии.