Mobile menu

 

 

 

 НИНА ПОПОВА, член Союза писателей России, поэт, литературный критик

Все мы - как реки, в которых облаками отражаются души ушедших. А тем более, души поэтов, чьи судьбы трагически прерваны, безвинно распяты палачами истории. Их недопетая песня звучит в своей скорбной недоговорённости, не выплеснутой звёздной силе, стремясь возродиться в новом сердечном слове. Пробиваясь, озябнувшая,  через миры и года, она ищет родственную себе душу и, если находит, - расцветает в ней  

Гумилёвские традиции в творчестве Владимира Фёдорова

Когда я думаю о Николае Гумилёве, гневная тоска охватывает меня – грубым, кованым сапогом красного террора была раздавлена такая жизнь, такой  блистательный солнечный талант. Столько сокровенных строк не отзвенело, не отплакало и не отрадовалось! 

Как и чем восполнить всё украденное и вырванное из наших сердец, чем заменить  радость творческого дружелюбного  откровения, поэтического предвидения,  небесного опьяняющего полёта?.. Ловлю себя на том, что прозорливо пытаюсь разглядеть его след во всём талантливом, ярком, дерзком и вдохновенном. А Судьба,  напутственно и отечески наблюдая за этими поисками, всегда помогает мне.

Таким вот судьбоносным образом я и прикоснулась к творчеству Владимира Фёдорова, русского писателя из Якутии, ныне живущего в Москве. Страницы его книг открыли свои объятия и впустили в мир красочный, насыщенный грозной, огненной ритмикой, мир зрительный и осязаемый, мир поиска и устремления. И в этом мире я сначала лишь почувствовала, а затем подтверждающе увидела это солнечнородное соединение их судеб. Словно судьба Гумилёва пунктиром отметила  заданный, но загубленный и прерванный свой путь в «карте памяти» жизни Владимира Фёдорова, которого, без сомнения, можно назвать одним из современных поэтов, развивающим и поддерживающим гумилёвские традиции в русской литературе.

Владимиру Фёдорову, как и Николаю Гумилёву, свойственна природная, генетическая, сущностная память. Ещё в начале его творческого пути это пророчески заметил мастер современной поэзии Юрий Кузнецов: «(…) А теперь о главном. Это память. Не детская, а такая, которая преодолевает детскую и вообще идёт дальше рождения и смерти каждого отдельного человека. Такая память называется народной. Она живет в каждом из нас, но подспудно. Если с ней утратить связь, то человек дичает,  глохнет и, как перекати-поле, обречён блуждать по мертвым просторам духовного космополитизма. Владимиру Фёдорову дано её ощущать. Его поэтическая память вызывает из могилы прадеда, она же вызывает из небытия перезвон гуслей. Она же присутствует в других стихотворениях. В такой памяти живо всё. И никогда не умирало, никогда не умолкало. И прорвалось во Владимире Фёдорове. Для молодой русской поэзии такой прорыв – предзнаменование. А что будет дальше, покажет время...»

Юрий Кузнецов разглядел и благословил во Владимире Фёдорове те же самые качества, которые ранее Валерий Брюсов почувствовал в Николае Гумилёве: способность к мгновенным ощущениям и озарениям, сверхчувствительную интуицию, межчувственный перенос, редкий феномен слияния реальных ощущений, преображённых, благодаря сверхчувствительным  функциям мозга, в слово –синестезию.

«У него редкий дар: осязать поверхность недосягаемых вещей. Он обладает внутренним зрением, которому открыты уже не оттенки и виды, а видения», – так писал Юрий Кузнецов о Владимире Фёдорове в 1980 году, подводя итоги совещания молодых писателей Якутии.

А о синестезических способностях и потенциале Николая Гумилёва не раз говорил Валерий Брюсов, который также провидчески заметил: «...он сумеет пойти много дальше, чем мы то наметили, откроет в себе возможности, нами не подозреваемые.»

Благодаря присущей  Николаю Гумилёву и Владимиру Фёдорову синестезии, основной чертой напевных, поющихся стихов поэтов является наполняющая их музыка.

Потрясающие по языку и характеру стихи Николая Гумилёва положил на музыку кумир эстрады XX века, киноактёр, поэт, композитор и певец Александр Вертинский, а у него был безошибочный вкус на стихи. В его исполнении прозвучали песни на стихи М. Цветаевой, С. Есенина, И. Северянина, А. Блока, И. Анненского, Г. Иванова, И. Мятлева и других известных поэтов. 

               И неудивительно, что образ и поэзия Николая Гумилева оказался столь притягательным и для наших современников – отечественных рок-музыкантов, также жаждущих Подвига как в творчестве, так и в жизни. К этому вполне располагает слог поэта – кристально-чистый, ясный, экспрессивный.

Самые лучшие рок-интерпретации наследия великого поэта, без которого немыслима история поэзии Серебряного века, это работы следующих музыкантов: Александр Вертинский/Борис Гребенщиков – «Китай»; группа Ва-Банкъ – «Путешествие в Китай»; группа Плюмбум – «Жираф»; Наталья O'Шей – «Ольга»; Константин Кинчев – «Волшебная скрипка».

Стихи Владимира Фёдорова тоже находятся в неразрывном единении с музыкой – известные композиторы: Виктор Климин –  талантливый пианист и композитор, прошедший школу великого мастера Арама Хачатуряна; Сергей Белоголов, Ольга Кузьмина и Сергей Великий написали музыку к стихам «Дилижанс», «Вновь музыка поёт...», «Соловей», «Гусарский романс», «Синеглазый гусар», «Снова на исходе лета...», «Волк», «Мелодия дождя», «Лунный вальс», «Вуаль», «Возвращение на родину», «Где цвела она – не ведаю...».

 Как прекрасна  мелодика стихотворения «Соловей», ставшего романсом:

Он такие выводил коленца, –

Не постигнуть никогда уму!

Девки ночью задыхались в сенцах

И, босые, сами шли к нему.

Работа композиторов над стихами продолжается. А цикл стихов про волков – просто кладезь материала для рока:

А уйти от тоски

Потрудней, чем от дикой погони.

И когда-нибудь сам

Ты подставишь свой бок

Под дуплет...

Погоди ещё миг,

Я сложу в треугольник ладони,

И в ночи поплывёт

Мой тревожный

                гортанный

                          ответ.

          

«Дело величавое войны»

             Самый наглядный пример наследия и проявления гумилёвских традиций в творчестве Владимира Фёдорова – это военная тема. Поэзия Николая Гумилёва – это поэзия воина. Он идеализирует войну, показывая её как религиозно-значимое действо:

И воистину светло и свято
Дело
величавое войны,
Серафимы
грозные крылаты
За
плечами воинов видны.

               Гумилёв восхищался ратным ремеслом, воспевал его. Не жестокость, не политические цели войны, а именно красоту военной бури, пробуждение на поле боя высочайшей духовности, героизма. Война интересовала его как нравственный опыт, ставший частью собственного существования. Он знал, о чём пишет, ибо сумел максимально реализовать себя в качестве воина: официально освобождённый от военной службы, записался добровольцем в Лейб-Гвардии Уланский полк, заслужил двух «Георгиев» 2-й степени, «Владимира с мечами», был контужен. По воспоминаниям его сослуживцев, не существовало такой опасной разведки, в которой он не пожелал бы участвовать. Сам поэт, воссоздавая и переживая заново свою жизнь в замечательном стихотворении «Память»,  так сказал о себе:

Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный,
бесконечный путь,
Но святой
Георгий тронул дважды
Пулею нетронутую
грудь.

               Что касается В. Фёдорова, то он тоже офицер запаса, почётный есаул Якутского казачьего полка, награждён казачьими крестами и медалями за походы под парусом в Арктику и свои литературные произведения о казаках-землепроходцах. Так что эта тема ему близка. И в 2012 году вышла его книга стихов «Такова судьба гусарская», в которой отражена судьба одного из рядовых героев-ротмистров Отечественной войны 1812 года. За эту книгу Русская Православная церковь наградила автора медалью, посвященной 200-летию Отечественной войны 1812 года. Эта же книга победила в VIВсероссийском литературномконкурсе «Твои, Россия, Сыновья».Поэтическое слово книги звучит пронзительной нотой и порой бьёт в набат о событиях давно ушедших времён:

Мы летим между звёзд,

В наших душах пылают пожары,

Мы срываемся вниз

С перебитым судьбою крылом.

Мы воители грёз, 

Мы поэты, а значит – гусары,

И звенят, как клинки,

Наши строки, сшибаясь со злом.                        

  В каждой строке пульсирует жизнь, стремительна скорость летящих строк, заметна неистовая ярость, бурление слов и смыслов, некоторое их перемещение, что только усиливает апофатику произведения, его волшебность. Во всех стихотворениях книги явственно выражен высокий героический настрой и рождается необыкновенное ощущение, что написана она не о героях, а ими самими – гусарами и поэтами –написана, воскресшими какой-то высшей волею для разговора со своими потомками. Звучат в ней и грозные ноты войны, и нежные оттенки минут затишья, и различимые только сердцем прощальные слова отважного воинства, улетающего на небесные поля:

Мы не сразу умчим,

Мы три круга проскачем под тучей,

Чтоб последних дождать,

Прокричав с высоты: «Догоняй!»

Эскадрон наш не зря

Называли при жизни лутучим:

Нам сегодня лететь

Прямо к Богу в сияющий рай.

 

Муза дальних странствий            

           Не раз говорилось, что муза Гумилева – это муза дальних странствий.  Гумилев открыл русскому читателю до него неизведанный мир Африки, культуру племён, считавшихся дикими и отсталыми. Совершив несколько экспедиций по восточной и северо-восточной Африке, он привёз в Музей антропологии и этнографии Санкт-Петербурга богатейшее собрание экспонатов, записал множество песен и легенд, создал прекрасную коллекцию красочных снимков.

               Для него словно не существовало несбыточного. Ему в принципе была неведома не преступаемая обычно грань между мечтой и её претворением в жизнь, намереньем и поступком, сладкой романтической грёзой и явью. Гумилёв стремился открыть мир и новые пространства для себя и для русской поэзии. А чёрный колдовской материк манил его всегда, очаровывал своей культурой, своим девственным языком:

Оглушёная ревом и топотом,
Облечённая
в пламя и дым,
О
тебе, моя Африка, шепотом
В
небесах говорит Серафим.

               Гумилева влечёт к изображению экзотических стран, где в красочных и пёстрых видениях он находит зрительное, объективное воплощение своей грезы, вырывается на простор истинной, вольной и свободной поэзии:

На полярных морях и на южных,
По
изгибам зеленых зыбей,
Меж
базальтовых скал и жемчужных
Шелестят
паруса кораблей.
Быстрокрылых
ведут капитаны,
Открыватели
новых земель,
Для
кого не страшны ураганы,
Кто
изведал мальстремы и мель.
Кто
иглой на разорванной карте
Отмечает
свой дерзостный путь.

               Вполне обоснованно Гумилёва называют поэтом сакральной географии. Ведь обычные географические описания в его текстах, приобретая дополнительные культурно-исторические, мифопоэтические, геополитические факторы, перерастают реалии, становятся геософией.

               Владимир Фёдоров, так же, как и Николай Гумилёв, – страстный путешественник, странник по своему духу. Геолог по первому образованию, он прошел дальними маршрутами самые заповедные места Якутии и соседних областей, работал на побережье Северного Ледовитого океана, на печально знаменитой гулаговской Колыме, поднимался на вулканы Камчатки и на главные вершины Северо-Востока, искал золото, алмазы, изумруды. Естественно, что он уже в своих самых первых стихах, рожденных у таёжных костров,  писал о природе и диких зверях («Волк», «Лось», «Шатун», «Песец», «Сумерки в тайге…» и др.), как и его знаменитый предшественник, а также о землепроходцах и путешественниках, открывших Сибирь, Дальний Восток и Русскую Америку (стихи, посвящённые Семену Дежнёву, Петру Бекетову, Витусу Берингу, Никите Шалаурову, Якову Санникову и многим другим героям Севера).

               Когда границы в западные страны открылись, Владимир Фёдоров проехал на машине через всю Аляску, побывал в джунглях Камбоджи, на ледяном куполе Гренландии, забирался внутрь египетских пирамид, был в Японии и Сингапуре. Все эти путешествия он описал в своих очерках.

      В 2010 году Владимир Фёдоров смог осуществить свою давнюю мечту и совершить первым из сибирских и, видимо, одним из немногих нынешних  российских поэтов сафари в Африку – в Кению и Танзанию. Помня о четырёх путешествиях Николая Гумилёва на Африканский континент, он посвятил ему стихотворение «Африканская сюита», где в каждой строке, как на тропе, осталась невесомая звериная поступь, где слышен свирепый дикий рык, обжигает лицо знойное дыхание огромного африканского солнца и обволакивает чёрный бархат ночи:

Затерявшись в этом мире, где смешались быль и небыль,

Вместе с ними я сегодня леопардом в ночь уйду.

Где-то там,пониже рая, Южный крест прочертит небо

И заменит на неделю мне Полярнуюзвезду.

 

А потом мне будут сниться  битвы, схватки и набеги,

Но среди звериных хроник вдруг обнимет светлый сон:

Отцветающих акаций фиолетовые снеги

Тихо падают на плечи темно-бронзовых мадонн

               В Африке Владимир Фёдоров сделал большую серию фотографий, за которые получил впоследствии диплом «Лучший фотограф 2010 года» Союза журналистов Якутии.

               Николаю Гумилёву и Владимиру Фёдорову свойственны черты перфекционизма*, но в его «нормальной», самосовершенствующей, самокорректирующей форме. Это перфекционизм, обращённый прежде всего к себе, в настойчивом устремлении к идеалу, к высочайшим нравственным и художественным критериям.

               Природа сильной личности обоих поэтов, не доводя эти устремления до патологических форм, дарит неиссякаемые источники сил и вдохновения.

       И здесь необходимо отметить пассионарность и самих поэтов, и героев их произведений. Они словно обладают врождённой способностью получать из внешней среды энергии больше, чем  это нужно для  самосохранения, и, как следствие, возможностью направлять эту энергию в духовное и творческое русло.

               Пассионарность, как теория разработанная сыном Николая Гумилёва – известным историком Львом Гумилёвым, присутствует и в жизни, и в творчестве Гумилёва-поэта, он прославляет тех, кто бесстрашно смотрит смерти в лицо.  У его героев, как и у него самого,  чувство риска, пассионарности во имя идеи постоянно преобладает над инстинктом самосохранения и поэтому они отвергают спокойную, тихую жизнь. Для них важнее всего — жажда жизни и жажда славы во имя преобразования этой самой жизни:

Но всего прекрасней жажда славы;
Для нее родятся короли,
В океане ходят корабли.

              Наиболее ярко пассионарность поэта проявилась во время путешествий по Африке и позже, в годы Первой мировой войны. О его бесстрашии в полку ходили легенды. Он, как Дон Кихот, следовал поставленной цели, и с блеском преодолевал трудности, встававшие на пути:

Я не раз в упованье великой борьбы
Побеждаем был вражеской силой.
И не раз под напором жестокой судьбы
Находился у края могилы.
Но отчаянья не было в сердце моем,
И надежда мне силы давала,
И я бодро стремился на битву с врагом,
На борьбу против злого начала
.

               Примеров перфекционизма и пассионарности достаточно и в судьбе Владимира Фёдорова. Например, в 17 лет  начав заниматься стрельбой, он через три года уже стал чемпионом Якутии, членом сборной, а на тренировках показывал такие результаты,  с которыми можно было стать призером на чемпионате мира. В 18 лет, получив не любительские, а профессиональные права на вождение автомобиля, через год уже принял участие в авторалли "Москва-Якутск" под флагом "Олимпиады-80", проходившей в Москве.

               Будучи молодым геологом, которому все пророчили быструю и успешную карьеру, он принёс свой первый материал в молодёжную газету, и этот материал  был признан "материалом месяца". Занимаясь параллельно с "письменной" журналистикой ещё и фотографией, никогда не пользовался услугами фотокорреспондентов, и его фотографии были оценены по достоинству – в 2010 году он был признан фотографом года.

               Работая над книгами по шаманизму,  так погрузился в тему, что эти книги в научном мире дважды предлагали оформить в виде диссертаций по этнографии или философии.

 

___________________________

*перфекционизм – настойчивое убеждение, что наилучшего результата можно (или нужно) достичь. Может быть ярко выраженной чертой характера.

                То же самое и с литературными жанрами: Владимир Фёдоров пишет стихи, рассказы, очерки, романы, пьесы детские и взрослые, киносценарии, по одному из них поставлен художественный фильм, а по либретто – балет. Многоплановость и разнообразие тематики  присуще творчеству Фёдорова, но его темы при этом словно сами «находят» для себя подходящий жанр. И в каждом из представленных жанров происходит вдохновенная обогащающая  трансформация – в них вкрапляются яркие и талантливые «представители» других жанров и направлений. Но самое дорогое для Владимира Фёдорова, и в этом он абсолютно солидарен со своим великим предшественником,  – это стихи!

         Анализируя явную схожесть интересов Николая Гумилёва и Владимира Фёдорова, следует сказать об их притяжении  к языческим религиям.

               Оккультные учения и антропософия, христианство и экзотические религии Востока — такие как буддизм, зороастрийские учения и анимизм — специфически преломляясь, играли большую роль в поэтическом мире  Николая Гумилёва. Ностальгия по чужим, экзотическим культурам — важный импульс и движущая сила, выражающаяся во всей жизни и творчестве поэта. Это стремление, эта тоска  имеет глубинную, чувственную природу. Особенно интересен в этом смысле его интерес к фольклору северо-восточной Африки, его занятия философией и поэтикой древнего Ирана.

               Владимиру Фёдорову также интересна история  языческих религий – он написал о шаманизме северных и других народов мира несколько научно-популярных книг («Тайны вуду и шаманизма» М.: Вече, 2002, переиздание 2005, «Служители трёх миров» Якутск: Бичик, 2003, «Воители трёх миров» Якутск: Бичик, 2004). В этих книгах Владимир Фёдоров цитирует стихотворения Гумилёва «Консул» и «Дагомея», которые органично вписываются в ткань повествований. После выхода книг он был приглашен на всемирный съезд шаманов и исследователей шаманизма в Гренландию. И с той поры ежегодно получает подобные приглашения...

 

«Весь мир – театр...»              

          Николая Гумилёва неудержимо привлекал процесс драматургического воплощения    его многомерной творческой вселенной. Особое его внимание и любовь заслуживал театр марионеток, притягивая своей образностью и условной  природой. Итогом стала пьеса-сказка «Дитя Аллаха», достойная переливчатого, многопланового, тончайшего искусства марионеток.

               В ней тот же мотив, как и в предшествующих пьесах: «Актеон», «Гондла» и в последующих: «Отравленная туника», «Дерево превращений», «Охота на носорога» – рассвет человеческой личности, пробуждение её в безликом сером мире, выход из доисторического младенчества в историческую юность.  

               Театр марионеток многообразно обогатил драматургический кругозор Гумилёва, позволил изначально заданной и непрерывно развивающейся исторической и личностной тематике, поэтическому провидческому вдохновению вознестись над повседневностью и проникнуть в суть вещей, начало начал.

               Читая пьесы Гумилёва, мысленно вплетаясь в их полотно, захлёбываешься от радости или от горя, от всех тех чувств, с которыми они идут служить миру искусства.

               В. Фёдорова, так же, как Н. Гумилёва, влечёт к себе театр, он автор более десяти пьес, лауреат Государственной премии Якутии. Следует отметить, что историческая тема тоже очень близка и любима В. Фёдоровым, об этом свидетельствуют все его пьесы, о которых можно с уверенностью сказать, что они написаны рукой опытного драматурга. Пьесы и спектакли по ним превращаются в памятники великим людям, оставившим свой след в истории становления Российского государства.

               Истоки духовной и творческой основы его пьес проистекают из бережного сохранения национальных традиций,  целостного ряда важнейших сюжетных линий, в конце концов органично соединяющихся в единое целое, динамичного развития событий. Пьесы В. Фёдорова, как и пьесы Н. Гумилёва, обладают огромным потенциалом для сценического воплощения в различных театральных жанрах и форматах.

               А такие блистательные драматургические произведения Владимира Фёдорова, как «Одиссея инока якутского», «Апостол государев» и «Созвездие Марии», верится, непременно войдут в золотой фонд драматургии и Якутии, и России.

 

Вера и правда горящих строк  

           Оба поэта правдивы и искренни, они сердечно открывают в своей поэзии всё самое сокровенное, самое глубинное. И это честное отношение к своим читателям, такой подход к своему творчеству их ещё больше объединяет. Правда – очень тяжёлая ноша, огромная ответственность... Нет места в их жизни и творчестве фальши, черновому варианту, возможности перечитать и переосмыслить заново. Нет! Они живут в полный рост, говорят в полный голос,  горят правдой, поют от сердца, а не по нотам. Как здесь не вспомнить слова русского поэта и критика Константина Батюшкова: «Живи, как пишешь, и пиши, как живёшь: иначе все отголоски лиры твоей будут фальшивы.»

               Владимир Фёдоров, словно следуя завету Николая Гумилёва: «...не хочу выдавать читателю векселя, по которым буду расплачиваться не я, а какая-то неведомая сила», не допускает даже тени лжи или полуправды. Эти поэты всегда помнят о Божием Суде,  считая  себя поэтами не только по призванию, но и по званию, по высшему повелению: когда Гумилёва  спрашивали, кто он, отвечал: "Я – поэт". И в  списках смертников он был обозначен: "Гумилев, поэт".

               Он готов держать ответ перед Богом по всей строгости, ставя себя в ряд с разбойником, мытарем и блудницей:

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще.

 

Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница крикнут: «Вставай».

               Светлые и строгие, чистые и молитвенные слова слышны и в колокольном звоне поэтической души Владимира Фёдорова. Он постоянно обращается к горним мирам, к Богу:

«И поплывёт моя душа/ Навстречу ангельскому хору...» или: «Попрошу у Господа прощенья/ Я у тихо плачущих свечей...».

               И великой верой о христианском конце жизненного пути струятся исповедальные строки из книги «Красный ангел»:

И в награду, вставив свечку в руки,

Среди диких, неприветных мест

Вскинут в небо надо мною други

Златосмолый лиственничный крест

               Оба поэта идут по одной дороге – дороге к Богу. И даже фамилии их в этом созвучны: «Фёдоров» – Богом данный, а «Гумилёв» – в средневековой латыни означало «смиренный», и была в этом своя правда – в конечном итоге оказалось, что этот болезненно самолюбивый и гордый перед людьми человек перед Богом действительно имел «сердце сокрушенно и смиренно».

    Осуществляя круговорот всего сущего, Природа осязаемо и неосязаемо сохраняет и преображает ранее существовавшее. Она – великий хранитель и творец. Только этим мы можем объяснить такой живой и непосредственный пример воплощения и продолжения гумилёвских традиций в творчестве Владимира Фёдорова. Кто же первым заметил их необычное сходство? О, эта удивительная история заслуживает, чтобы о ней рассказали подробно!

               Как ни странно, но впервые это авторитетное утверждение прозвучало не в России, не в родной поэту Якутии, а в Америке, в начале 1990-х годов. Тогда в нашей стране основательно знакомы с творчеством Гумилёва были немногие, в то время как  русскоязычные литераторы за океаном знали и помнили его достаточно хорошо. И когда сборник стихов Фёдорова «Красный ангел», изданный в Якутии, промыслом провидения  попал в знаменитый Клуб Русских Писателей Нью-Йорка, старейшего русскоязычного литературного сообщества, основанного в феврале 1979 года на базе кафедры славянских языков Колумбийского университета, он сразу привлёк к себе пристальное внимание.

               В газете «Новое русское слово» вышла рецензия на целую полосу, где прямо в заголовке Владимир Фёдоров был назван продолжателем гумилёвских традиций, а в тексте – «гумилёвцем, наверняка тайно хранившим и читавшим в годы запрета его томик». Автором  рецензии был известный представитель второй волны русской эмиграции в Америке, человек нелёгкой и интересной судьбы – Вячеслав Клавдиевич Завалишин, талантливый искусствовед, журналист, поэт, литературный и художественный критик, автор многих материалов о ранней советской литературе, тонкий знаток и почитатель  Гумилёва, издавший  собрание его  сочинений в 4-х томах ещё в 1947 году, когда Гумилёв был запрещён в СССР.

               Согласитесь – такой отзыв дорогого стоит! Это признание чёткой и чистой наследственной поэтической линии «Гумилёв-Фёдоров» Вячеслав Завалишин сделал незадолго до своей кончины в 1995 году, можно сказать, что это было одно из его последних литературоведческих  исследований и открытий. (Тем более, что у Фёдорова, родившегося при Советской власти в далёкой Якутии, просто не могло быть такого томика, да и Гумилёва он тогда знал лишь по машинописным перепечаткам отдельных произведений.)

               Такая параллель, конечно же, возникла из-за тематической схожести их стихов, творческих принципов  и устремлений, переклички биографий, бесподобной музыки слов, в стремлении к гусарскому дерзкому броску через вражеские редуты, навстречу огненным вихрям и звёздным ветрам...

          В молодые годы Николая Гумилёва считали своим учителем и Анна Ахматова, и Осип Мандельштам, и Георгий Иванов, хотя потом они пошли другим путём.

         Можно также сказать, что гумилёвские поэтические традиции прослеживаются и в поэзии Эдуарда Багрицкого и Михаила Светлова с их военно-революционной тематикой («Контрабандисты», «Гренада» и т. д.). В более поздний советский период у Николая Гумилёва и не могло быть последователей осознанных, поскольку он был запрещён и почти неизвестен, если кто-то и шёл по его пути – то скорее интуитивно, в силу соприкосновения творческих судеб и принципов. Примером этого может быть  ранняя поэзия Егора Исаева и Ярослава Смелякова,  творчестве Станислава Куняева и  других поэтов разных поколений.

        Но, в данном случае, проводя параллель Николай Гумилёв – Владимир Фёдоров, ещё раз хочется отметить именно их кровное, братское родство и в обострённой гражданственности – отличительной черте русского поэта, и в любви к Родине, и в осенённости светом природы.  

               Поэт должен с отвагой нести в своём сердце имя впереди идущего, солнечной силой своей поднять обронённый меч собрата! Иначе он глух, слеп и беззвучен.

               Дай Бог, чтобы это поэтическое родство и органичное единение, достойное и благородное дело наследования традициям Николая Гумилёва воплотились в крылатые творческие откровения и открытия Владимира Фёдорова, в его восприятие природы и мира, в зов и тайну его поэтического чувства!