Mobile menu

 

 

Стихи из книги «Небесный пилигрим»

 

Якутск, 2006 год

 

Языческая баллада

 

Состязанье длилось две недели.

Расходилась молодца рука.

Мчались колесницы на пределе,

И пронзали копья облака.

 

Против силы находилась сила,

Против стати находилась стать.

«Проиграй!» -- любимая молила.

«Проиграй!» -- шептала утром мать.

 

Но звенели, разрываясь,  нервы,

Тяжелели мышцы, как свинец, --

Был он назван в поединке первым,

И украсил лоб его венец.

 

Семь ночей он пил вино и славу,

А потом разбил кувшин о стол

И, спасая от беды державу,

К жертвеннику белому пошел.

 

Он смотрел с надеждою на небо,

А не на жреца, что нес кинжал.

«Будет дождь. И будет много хлеба», --

Только это людям он сказал.

 

  

 

 

 

 

* * *

Он взошел по скалам в поднебесье,

И его перстом коснулся Бог,--

Чтоб запел отпущенную песню

И никак допеть ее не мог.

 

Чтоб попал в размер ее несложный,

Словно ангел в божью колею,

И отдал ей так неосторожно

Жизнь и душу бывшую свою.

 

Чтоб удачи собирал по крохам,

Озаренья не искал в уме,

А копил по выстраданным строфам

В своей звездной нищенской суме.

 

Чтобы нес из терний диадему

С радостью и болью на лице.

Чтоб всю жизнь слагал одну поэму,

Но об этом понял лишь в конце.

 

Чтобы брел он с ней по белу свету

И, меняя счастье на слова,

Как и все, бесславно канул в Лету,

Прикоснувшись к вечности едва.

 

 

* * *

А что ему надо, поэту,

Чтоб строчкой достать до звезды?

Немного бумаги к рассвету,

К закату – немного еды.

 

Немного удачливой доли,

Но больше – тернистых дорог,

Где вдоволь смятений и боли,

С избытком – утрат и тревог.

 

 

* * *

Свистят, не тронув, стрелы Аполлона,

Не жжет огонь до третьих петухов.

Взъерошенные рифмы, как вороны,

Сидят угрюмо на столбах стихов.

 

Я над листом бессильно горблю спину, --

Не разорвать сегодня звездных пут…

А где-то надо мною гордым клином

Стихи других в бессмертие плывут.

 

Соловей

 

Он такие выводил коленца, --

Не постигнуть тайны их уму!

Девки ночью задыхались в сенцах

И, босые, сами шли к нему.

 

Серебро звенело в чистом поле,

Заставляя звезды трепетать…

Но случилось в соловьиной доле

О сучок судьбы крыло сломать.

 

Позолоту вдохновенья стерла

Боль, песком плеснувшая в глаза.

И его серебряное горло

Обожгла полночная роса.

 

Жизнь летела шестикрылой птицей,

Он бессильно поджимал крыло

И, устав надеяться и биться,

Сам заполз в совиное дупло.

 

Нет тенет над ним и нет решетки,

Только что же может быть больней,

Чем поющий после рюмки водки

Раненый смертельно соловей.

 

                                   

* * *

                                 Мы   успели: в гости к Богу не бывает опозданий…

                                                                               Владимир Высоцкий.

 

Приберу на столе.

                                Две тяжелые рюмки достану

И запретного зелья

                                  по самую кромку налью.

И затеплю свечу.

                              И тихонько пластинку поставлю,

Опоздавшее эхо –

                                щемящую песню твою.

 

 

По обрыву судьбы,

                                 по-над жизнью помчит наша тройка,

Выше тех, кто хулил,

                                     а теперь превозносит тебя.

Как там, на небесах?

                                    Может, тоже идет перестройка,

И дают тебе званья,

                                   И гимны во славу трубят?

 

 

Или, может, и там

                                надрываешь ты вены в опале

И дерзишь Самому,

                                и апостолов хлещешь в стихах?

И тебя в светлый рай

                                     потому и досрочно призвали,

Что завязли они

                             пуще нашего в смертных грехах?

 

 

 

Впрочем, рай – он мираж,

                                            но над ним осязаемо плотский,

Угловатый, оплавленный

                                            лебедем черным летит

Среди гаснущих звезд

                                       астероид «Владимир Высоцкий»

К тем планетам,

                            где совесть и боль – дефицит.

 

                                                                        1988 г.

 

Профессия

 

Я лечу среди ночи над землею болезной,

Чтоб по первому зову свое сердце отдать.

Я лечу, словно ангел, только ангел железный:

Я без крыльев железных не умею летать.

 

Я лечу -- битый ангел из российского ада,

Где смола над кострами плывет через край.

Я – неправильный ангел, но кому-то же надо

Поднимать эти души в придуманный рай.

 

Я трублю -- хриплый ангел, ведь кому-то же надо,

Чтобы голос надежды над неверием плыл.

Я спешу – глупый ангел, и по курсу награда:

Двести граммов пластида для оторванных крыл. 

 

 

Осень века

 

В парке осень – обычная осень.

Серый полдень на кронах завис.

Но сквозь тучи проклюнулась просинь

И потоками хлынула вниз.

 

Я сражен чародейством осенним,

И мне кажется: лишь захочу –

Вдруг шагнет из аллеи Есенин

И взъерошит свой солнечный чуб.

 

И мы вспомним о женщине в белом,

А потом о другой – в голубом.

Мы в осеннем лесу переспелом

Долистаем до корки альбом.

 

И щемящая радуга эта

До хрустальности высветлит взор --

Как подарок судьбы для поэта

И смертельный ему приговор.

 

И одна за все тайны в ответе,

Не поняв, в чем ее-то вина,

Осень века пойдет по планете,

Осыпая с ветвей имена.

 

                                     1999 г.

Переделкино

                         Название Переделкино носит дачный городок

                      писателей под Москвой, созданный в  1930-е годы,

                      во времена сталинских репрессий.

    

А названье говорящим было…

Вновь законы высшие поправ,

Переделать власть творцов решила,

Ласково под крылышко собрав.

 

Дав им рай, где вольно скачут белки,

Слепят росы и пьянит сирень,

Механизм глубокой переделки

Запустили в тот же самый день.

 

Им страна в счастливой дымке снилась,

Мнились им небесные права,

Но над ними  колесо крутилось,

Приводя в движенье жернова.

 

И творцы, увы, не замечали

В гениальной детской простоте,

Как они под жернов попадали.

И рождались вновь – уже не те.

 

С той поры – вглядись или послушай –

В грустных птицах, тенях, голосах

Их неупокоенные души

Реют в переделкинских лесах.

 

Посмотри в ту темную аллею:

Видишь, как спасаясь от молвы,

Опустив глаза, идет Фадеев

И поднять не может головы.

 

Сколько с ним истерлось и сломалось

Громких судеб и имен больших…

Но частица малая осталась

Сонмом переделкинских святых.

 

Их высокий дух – и он витает

В тех же перелесках с тех же лет.

Слышишь, кто-то рукопись читает,

Так  не увидевшую свет.

 

На рассвете, при любой погоде,

Тихо споря с Гамлетом опять,

В 6.15 Пастернак проходит,

Чтоб на поезд свой не опоздать.

 

Горестно шутя по-стариковски,

В шорохе листвы ступают в шаг

Грустный весельчак Корней Чуковский,

Неизвестный нам мудрец Маршак.

 

Стынущей калине, как соседке,

Про свою расстрельную судьбу

Ведает Борис Пильняк в беседке

С чуть заметной точкою во лбу.

 

Подустав на питерском погосте,

Там оставив  эхо  свор и свит,

Анна, к ним заехавшая в гости,

На скамье «ахматовской» сидит.

 

А в тот миг, когда смолкают птицы,

Освещает полумрак аллей

Паустовский розою в петлице,

Золотою розою своей…

 

И  пронзают откровеньем ночи,

И  мерцает чей-то лик в окне.

И с пера сбегают сами строчки,

Словно продиктованные мне.

                                 

* * *

И опять ночами мне не спится:

Чудятся то шорохи, то смех –

Золотая грусть в окно стучится,

Самая веселая из всех.

 

Самая прекрасная на свете –

Не из сонма злых худых старух.

От нее растут грибы и дети,

А поэты обретают слух.

 

И, великой тайною томимы,

Разверзают вещие уста.

И нисходят к ним, неразделимы,

Жизнь и Смерть, Печаль и Красота.

 

* * *

Умирающий лебедь поет свою лучшую песню.

Умирающий клоун – он так невозможно смешон.

А поэт уходящий становится будто кудесник,

И заветное слово находит у финиша он.

 

Это слово искал он когда-то в ночи самой черной,

Настигал это слово он в звездное время свое.

Ускользало оно. А теперь подчинилось покорно

И вонзилось в строку, гениальностью метя ее.

 

Вздрогнет мир за окном и в волшебной муз`ыке утонет,

Вдруг ворвется с небес и осветит каморку звезда.

Он запишет строку и перо на бумагу уронит,

И поднять его снова не сможет никто никогда.

 

 

Два условия

Условие молодости

 

Я согласен пересечь поляну,

Вскинуть вверх дуэльный пистолет

И упасть, зажав ладонью рану,

В двадцать восемь недопетых лет,

 

Но чтобы потом в снегах России,

Когда боль и радость через край,

Иногда кого-нибудь просили:

«Федорова ты мне почитай…»

                                       

                                        1979 г.

 

Двадцать лет спустя

 

Я не вечен – гнут года и раны,

Только не хочу я умирать:

Слишком часто стали графоманы

Вирши над поэтами читать.

 

Их живая сущность не хотела,

А точнее, не могла принять.

И в отместку стынущее тело

Обрекают бездарям внимать.

 

И опять от самоупоенья

Кружится пустая голова,

И летят в могилу, как каменья,

Пошлые нескладные слова.

 

Я бессилен – лишь мороз по коже

Да  душа сжимается в груди…

Не храни меня от  смерти, Боже,

Но от графоманов огради!

 

* * *

               Моим дочкам Маше и Ане.

 

Пусть судьба и незряча, и зла.

Пусть совсем позабудет Мессия,

Только есть у меня два крыла,

Одно – Анна, другое – Мария.

 

Я оставлю внизу боль и зло,

Излечу звездным шелестом раны,

Мне на этой земле повезло,

У меня есть моя МариАнна.

 

Как бы я не закончил свой бег,

Чтоб фортуна со мной ни творила,

Но меня не забудет вовек

Моя милая Анна-Мария.

 

Пусть полшага порой до беды,

Но не страшно уже почему-то.

У меня есть мои две звезды,

Одна – Маша, другая – Анюта.

 

А когда упаду не дыша,

То о грани последней минуты

Рассечется на части душа:

Это – Маше, а это – Анюте.

 

За чертой их не в силах забыть,

Как бы боги меня не корили,

Соглашусь я Хранителем быть

Только Анне

И только Марии.

 

 

 

* * *

Перелетные души уплывают под звезды,

Оставляя планете бренность сброшенных тел.

Перелетные души, перелетные грезы,

А ведь я не однажды в вашей стае летел.

 

Невпопад я рождался в окаянном столетье,

Невпопад погибал я в самых глупых боях.

И слепило до боли эпох разноцветье,

Но никак не встречалась эпоха моя.

 

Оставлял я потомкам завещаньем на небыль

Арбалетные стрелы, эшафотную кровь,

А душа уплывала с надеждой на небо,

Забирая с собою лишь добро и любовь.

 

Перелетные души уплывают под звезды.

Как забытый подранок, я кричу на восток.

Мне еще для запястий не откованы гвозди,

Мне еще для распятья не пробился листок.

 

 

 

Вивальди

 

Свечи в мертвой тишине дрожали,

Бил в ладоши в преисподней бес,

И сжимались в страхе прихожане,

Ожидая молнии с небес.

 

Тихий ропот в душах нарождался:

«Мессу… мессу оборвать посмел…».

А священник рыжий улыбался

И сквозь стены черные глядел.

 

Он глядел сквозь лица, сквозь иконы,

Он пронзал их молниями глаз.

Он глядел сквозь годы и сквозь троны

И лишь сам себе он был указ.

 

Вышел,

             чуть споткнувшись у порога,

Гул толпы не слыша позади,

И, забыв и дьявола,

                                   и бога,

Музыку, звенящую в груди,

Выплеснул на лист бумаги

                                                нотной.

 

Но, сверкая оком маслянистым,

Так же вдохновенно торопился

Верный папский пес,

Строча донос.

 

Чем бы для Вивальди обернулась

Эта месса?

Угадать не трудно…

 

 

Но сказал Великий Инквизитор,

Не тая усмешки на устах:

-- Он, сыны мои, есть композитор,

Значит, от рожденья не в ладах

С разумом.

У них он помутненный…

Бог уж с ним…

 

И не знал Великий Инквизитор,

Эту милость оказав Вивальди,

Что навек от службы отлученный,

Полусумасшедшим нареченный,

На суму и бедность обреченный,

Стал в минуты эти обрученным

С музыкою.

С вечностью,

С бессмертьем

Странный

                  буйноокий

                                      рыжий

                                                   поп.

 

* * *

Распахну осеннее окошко,

Чтобы  жар с души и лба сошел.

И луна, неслышная, как кошка,

Прыгнет с подоконника на стол.

 

По листам исчерканным пройдется,

Занебесный промолчав мотив,

И уютно на печи свернется,

Равнодушным видом наградив.

 

И пойму я, что опять в  погоне

Не настиг ни тайну, ни красу…

Соберу свой листопад в ладони

И в огонь устало понесу.

 

 

        

          ***

                  «Луна передала жизнь Земле и при этом сама

                  оказалась мертвой…»

                            Из древних книг Востока.

 

Ты приходишь каждой лунной ночью

В спящий дом, не отворяя дверь.

О, селены призрачная дочерь,

Как же быть с тобою мне теперь?

 

Ты в дрожащем свете так прелестна,

Так нежна, загадочна, стройна,

Только вот почти что бестелесна

И, как сгусток ветра, холодна.

 

Знаю я, что это не случайно.

Знаю я, что ты другой была.

Мне давным-давно известна тайна,

Почему Земля вдруг ожила.

 

Вырвись же из призрачного плена,

Пусть глядит в окно сердито мать.

Хочешь, опущусь я на колено,

Но и ты не бойся целовать.

 

Ты поверь, я это точно знаю:

Пусть приятно в небытье витать,

Но ведь даже ангелы мечтают

Человеком хоть на вечер стать.

 

Так не стой же, как на вечной тризне,

Рухни вниз, пылая и любя.

Я тебе верну то пламя жизни,

Что когда-то взял я у тебя.

 

Ида

 

Может, просто ты забыла,

Может, помнишь, но таишь,

Только было, было, было,

Было это все, малыш!

 

Были храмы, пирамиды,

Города и корабли,

А осталась только Ида –

Грустным эхом той земли.

 

Не держи же ты обиду,

Не ревнуй к себе самой,

Лучше вспомним Атлантиду

В этот звездный час ночной.

 

Вспомним собственные лица,

Храм в сиянии огней,

На роскошном ложе Жрицу

И Аэда рядом с ней.

 

Как же мне забыть про это,

Про стихов слепящий свет,

Ведь таким я был Поэтом,

Что сейчас и близко нет!

 

Как такому повториться,

Как суметь вскипеть крови,

Ведь была ты лучшей Жрицей

В храме Солнца и Любви!

 

Ты прости сегодня, Ида,

Только в полночь, при луне

Снова сниться Атлантида,

Атлантида будет мне…

 

 

* * *

«Отстрадается, перемелется…» --

Он твердит себе по ночам.

Плещет время в колеса мельницы

И дробят жернова печаль.

 

«Перемелется, отстрадается…» --

В пустоту роняет слова.

А печаль никак не кончается,

Хоть истерлись все жернова.

 

В опустевшие и усталые,

Он в свои поглядит глаза:

Из-под жернова капли алые

Поднимаются в небеса.

 

* * *

Я знаю, я не нужен в вашем мире.

Одним утешу я свою печаль:

Мои стихи живут у вас в квартире

И сон ваш охраняют по ночам.

 

Они незримо в воздухе витают,

Стоят у изголовья в тишине.

И шепотом они себя читают,

Когда вы улыбаетесь во сне.

 

 

 

* * *

Черные чернила на листы ложились,

Звали, проклинали, умоляли вновь.

А в последней строчке алым

                                                   засветились,

Словно на бумаге проступила кровь.

 

Он заснул под утро, бледный как

                                                          распятье,

И во сне, конечно, видел он Ее –

Дар судьбы бесценный

                                         и небес проклятье,

Счастье

               и несчастье горькое свое.

 

 

 

Видение

 

И за что это мне, за грехи за какие такие?!.

И на что это мне – все равно не сумею донесть!

На планете планет спит заплатой цветною Россия

И являет в ночи сокровенную самую весть.

 

Напрягаю я слух, чтобы неслышное это услышать,

Заостряю я глаз, чтоб увидеть незримое мне.

И снисходят, как гул,  откровения тайные свыше,

И старинные знаки пылают на темном окне.

 

Только миг – и уже разверзается  в небо  дорога.

Я ступаю по ней, по звезде поверяя свой путь.

Но чем ближе зенит, тем сильнее на сердце тревога,

И чем тем зримей  исход, тем больнее сжимается грудь.

 

Там, вдали -- страшный бой, для которого я – не потеря,

Там колеблется мир, словно пламя церковной свечи.

Там Георгий разит взматеревшего черного Зверя,

Но растерянный Петр от ворот укрывает ключи.

 

Зажимаю виски, но страшнее кричат пепелища,

Закрываю глаза, но смертельней огонь и зола.

По Небесной Руси ошалелые молнии свищут,

Но, всему вопреки, золотые стоят купола.

 

Золотые поют, осененные гордо крестами,

И не клонятся ниц под неверием, злом и бедой.

Они крепче, чем мы, они выстоят в небе над нами

И весь мир оживят нашей русской святою водой.

 

 

 

Стрела памяти

 

Я ползу по степи,

В ее лоно ладони вбивая,

И обломок стрелы

Скоро смертью во мне прорастет,

И все видится мне

Эта черная ханская стая,

И все слышится мне

Оперенья свистящий полет.

 

Я ползу по степи…

Отхохочут свое басурманы,

Не подломится Русь,

Не подарит им мир да покой,

И услышит мой стон

Через тридевять верст и туманов

У кремлевской стены

Подрастающий Дмитрий Донской.

 

 

Я ползу по степи…

Мои очи достанутся птицам,

Но тем лучше узреть

Я однажды смогу с высоты,

Как в Угре отразятся

Славянские светлые лица,

А напротив бессильно

Скривятся восточные  рты.

 

 

 

 

Похититель

 

Нет тебя желанней, нету краше,

И коня, и меч готов отдать.

Почему в великом царстве нашем

Не сумел такой я отыскать?!

 

Лишь одно останется мне сделать:

Затаюсь у тихого ручья

И дождусь, когда под ножкой белой

Синяя заплещется струя.

 

Вскинусь, через луку переброшу,

Гикну – и растаю словно дым.

Это после буду я хорошим,

А пока – отчаянным и злым.

 

А пока, в седло тебя вжимая,

Буду плетью обжигать коня.

И пускай кричит вороньей стаей

Мне вдогонку вся твоя родня.

 

Я уйду от стрел и от погони,

В темный лес устало сворочу.

И в свои горячие ладони

Бледный лик твой

                                 нежно заключу.

 

 

Землепроходец

 

Изопью водицы из колодца,

Ладушке промолвлю: «Не перечь!»

И лихой талан землепроходца

Понесет меня восходу встреч.

 

Побегу я дальней стороною,

Буду чудом жив и чудом сыт,

И однажды Ленскою волною

Коч мой крутобокий окропит.

 

На зачине северного лета,

Вышив в небе самый первый клин,

Будут мне нести твои приветы

Из землиц родимых журавли.

 

Эти бы крыла – да нам с тобою…

Бог не дал… И я в который раз

Для тебя осеннею порою

Буду с ними отправлять наказ.

 

Растворятся крики в снегопаде,

Окрещусь – и снова на восток.

Не величья, не корысти ради, --

Ради неизведанных дорог.

 

Воевод и стужу проклиная,

Все ж раздвину к океану Русь.

Столько ясаку насобираю,

Да не больно сам озолочусь.

 

И в награду, вставив свечку в руки,

Среди диких, неприветных мест

Вскинут в небо надо мною други

Златосмолый лиственничный крест.

 

Стянут грудь кольчугою морозы,

Вьюга надо мною запоет,

Но душа российскою березой

Средь снегов весною прорастет.

 

 

Гуляйка

 

            «Сентября в 25 день поставил я, Петрушка,

            на Лене реке острог для государева величества

           в дальней окраине. А преж тово острогу на Лене

           реке и в Якуцкой земле не бывало нигде…»

                          Из «отписки» Петра Бекетова Государю

                         Всея Руси Михаилу Федоровичу, 1632 г.       

 

Хоть нелегким вышло лето

В том особенном году,

Но поймал за хвост Бекетов

Путеводную звезду.

 

Кто еще видал такое,

Чтоб в неведомой дали

Под престол почти без боя

Край великий  привели.

 

И среди глуши, не в жиле,

К белым мухам – прямо в срок

По-над Леной заложили

В лапу рубленый острог.

 

А пришло-то их чуть боле

Трех десятков казаков.

Видно, только божья воля

И хранила смельчаков.

 

И в кругу том, почитай-ка,

Был и нашенский один

По прозванию Гуляйка

Федоров казацкий сын.

 

Нынче трудно догадаться,

Кем Гуляйка этот слыл:

Загулять иль разгуляться

Он на волюшке любил?

 

И ни кровушка ли эта

Сквозь века звала потом

Пращуров гулять по свету,

Гулеванить  за столом.

 

 

И попробуй отгадай-ка,

Столько лет из года в год

Не тот самый ли Гуляйка

Мне покоя не дает?

 

Как бы там ни воспевали,

Счастье в клетке золотой,

Я  неведомые дали

Не сменяю на отстой.

 

Лишь снега заплачут в мае, --

Вновь последнее отдам

И встреч солнца загуляю

По Гуляйкиным следам.

 

Что же, давай-ка, наливай-ка,

Чтобы жил, а не тужил.

Был бы тут сейчас Гуляйка,--

С нами ковш бы осушил.

 

Абакаяда

 

                                В 1640 году, перед уходом в свой знаменитый поход

                   на восток, Семен Дежнев обвенчался в Якутске  с местной

                   красавицей  Абакаядой.

 

За спиной – тесовый пыльный город.

Коч в затоне ладят казаки.

А с крутого Ленского угора

Женщина глядит из-под руки.

 

Нет, не видно паруса с откоса,

Ни вблизи, ни в дымке голубой…

И опять в глазах ее раскосых

Стынут ожидание и боль.

 

Ни письма, ни весточки…

                                    В походе

Затерялся где-то мил-дружок.

Десять лет она уже выходит

На высокий Ленский бережок.

 

Неужели не пройтись им рядом

И навек разлука суждена?

Молится святым Абакаяда,

Верная крещеная жена.

 

Возвратится сокол, возвратится,

Чует сердце, что живой Семен.

Только вот сторонняя землица

Накрепко взяла его в полон.

 

Где ей знать, откуда бедной ведать,

Что Дежнев еще на полпути,

Что через снега, шторма и беды

Будет двадцать лет он к ней идти.

 

Но однажды ей протянет руки

И обнимет крепко, не дыша.

Только вот сгоревшая в разлуке

Не воскреснет заново душа.

 

Бабий век – он без того короткий,

Сердце не осилит тяжесть ран…

И слезу уронит в чарку водки,

Возвратясь с погоста, атаман.

 

И о верности подруги милой

Будет всем рассказывать окрест

Над простой якутскою могилой

Русский православный

                     светлый крест.

 

 

 

Беринг на острове Беринга

 

Он лежит в землянке и вздыхает,

Глядя в наплывающую тьму.

И песком по стенке утекает

Время, что отпущено ему.

 

Накрывает стылым одеялом

Тело непослушное песок,

И в мозгу туманном и усталом

Плещут откровения в висок.

 

Знать, его планиде было нужно

С именем Петра вершить весь век:

Петр Великий поверстал на службу,

«Петр Святой» разбил о дикий брег.

 

И сегодня, в день исходный, снова

Эта доля эхом отдалась:

В Петербурге стольном дочь Петрова

На престол петровский поднялась.

 

Впрочем, он об этом не узнает:

Больно путь до Питера далек.

Он лежит и тихо умирает,

Вороша обиды и песок.

 

Эх, горька ты, доля командора –

Десять лет снегам и льдам отдать,

Чтоб в Сенате стали чтить за вора,

Нераденьем в службе попрекать.

 

Что ж, порой усердствовал негоже,

Брал чужое, слушал не того…

Только окрестят ВЕЛИКОЙ все же

Эту экспедицию его.

 

А пока… Пока – последний пеленг.

И архангел говорит: «Пора…»

И уходит в небо Витус Беринг --

К самой вечной гавани Петра.  

 

 

Баллада о Шалаурове

 

    «Плыть из Ленского устья в Северное море до реки Колымы, а оттуда вокруг Чукоцкого Носу до Камчатки и до прочих тамошних мест для размножения к приращению и пользе интереса Российского мореплавания…»

        Из предписания Сената экспедиции Никиты Шалаурова.                                                                            

                                                                            17 апреля 1755 года.

 

Он ВЕРИЛ в свою победу,

НАДЕЯЛСЯ на фортуну,

ЛЮБИЛ по сыновни Россию,

Мечтая лишь ей служить.

В далеком краю студеном

Построил он чудо-шхуну,

Чтоб под ее парусами

В Америку путь открыть.

 

Корабль удался на славу,

Обводы глаза ласкали,

И радость сулил открытий

Волнительный звон парусов.

И по его приказанью

На свежих бортах начертали

Самой отменной краской:

«ВЕРА. НАДЕЖДА. ЛЮБОВЬ».

 

В тумане растаял берег,

Но в плен под ледовый скрежет

Коварно корабль захватила

Полярная злая ночь.

В борьбе не сломилась ВЕРА,

Да вот не сбылась НАДЕЖДА.

И сила ЛЮБВИ России

Сынам не смогла помочь.

 

Их больше никто не видел,

Но где-то в широтах белых

Полярным «Летучим голландцем»

Блуждает корабль среди льдов.

И как завещанье потомкам,

Идущим на трудное дело,

На старых бортах темнеет:

«ВЕРА. НАДЕЖДА. ЛЮБОВЬ».

 

Земля Санникова

 

Если птицы на север летят,

Значит, быть там должна земля,

За снегами – цветущий сад,

За торосами – тополя…

 

Так он думал, идя по льдам,

Хоть и видел – конца им нет.

Но однажды заметил сам

Он таинственный силуэт.

 

Глянул пристально из-под рук,

К ней помчался: «Земля моя!..»

Только путь преградила вдруг

Океанская полынья.

 

Насмехалась земля над ним,

Хоть и имя его взяла.

Растворялась, как в ветер дым,

А ночами звала, звала.

 

Сколько следом за ним ушло

К непокорной земле во льдах!

Где снегами их замело?

Где сдавила в когтях беда?

 

А земли – все решили – нет!

Все решили – мираж она.

Но таинственный силуэт

Наплывает в весенних снах.

 

Пусть меня за это корят,

Но твержу я, педантов зля:

«Если птицы на север летят,

Значит, быть там должна земля!»

 

 

Баллада о Святителе Иннокентии

 

«А кто почит в Великую Субботу,

То сразу вознесется  в Светлый Рай…»

 

Идущему  к Аляске пакетботу

Достало испытаний через край.

Трещали мачты, палубы стонали,

Гудела от ударов волн корма,

И 28 дней корабль терзали

Слепые озверевшие шторма.

 

И в миг, когда в отчаянье сломился

Сам капитан, и  всех стреножил страх,

К штурвалу вышел он. Перекрестился.

И сжал судьбу в натруженных руках.

 

И поминая, что его предтечей

В сиих краях смиренный Герман был,

Он к иноку – святому человече –

Горячую молитву  обратил:

 

«Коль угодил ты, преподобный, Богу,

Нам избавленье от беды пошли –

Смири стихию и открой дорогу,

Чтоб мы дошли  спасительной земли…»

 

И тот же час свершилось с ними чудо:

Погасли волны, поредел туман

И берег бухты, словно ниоткуда,

Явил им потрясенный океан.

 

Не дал Господь Святителю погибнуть,

Не уступил метелям и штормам,

Чтоб на краю земли он смог воздвигнуть

Российский первый православный храм.

 

Чтоб научил молиться алеутов,

Чтоб камчадалов в веру обратил,

И чтобы по-якутски для якутов

Его устами Бог заговорил.

 

 

Чтоб этот сын окраины студеной

Таким духовным светом воссиял,

Что, призванный столицей покоренной,

Всея Руси митрополитом стал.

 

И чтоб, приняв небесную заботу,

Ее вершил до дней последних он…

И отошел в Великую Субботу

Под колокольный поминальный звон.

 

 

Русское эхо

 

Русские храмы Русской Америки,

Наша история, наша печаль.

Звон их щемящий с дальнего берега

Слышу я часто теперь по ночам.

 

Встав средь снегов над трудами и бедами,

В горе молитвой спасая не раз,

Разве они, златоглавые, ведали,

Что их Россия предаст и продаст.

 

Им бы звенеть переливами разными,

Но на задворках богатой страны

Грустно стоят, как сироты на празднике,

Сыты, одеты, да вот не нужны.

 

И воздымаясь над темными водами,

Будто петровских времен корабли,

Строгими тянутся в небо обводами,

Словно хотят оторваться с земли.

 

Им поклониться уже не мечтаю я,

Лишь когда ангелы в небе поют,

Вижу во сне – лебединою стаею

Русские храмы в Россию плывут.

 

 

* * *

Эта память – щемящий осколок.

Пусть проспекты пронзили мой быт,

Но гвоздями еловых иголок

Я к тайге, как распятье, прибит.

 

От нее никуда мне не деться,

Главных слов без нее не сказать.

Мы полжизни уходим из детства,

Чтоб потом возвратиться назад.

 

Чтоб прийти, приползти на коленях

И припасть пересохшей душой

К своей Волге, Оке или Лене,

К деревеньке своей небольшой.

 

К трем забытым крестам на погосте,

К трем березам над старым крыльцом,

И обнять их, чтоб хрустнули кости

И ударило жаром в лицо.

 

А потом ощутить сквозь ненастье

Журавлиный утраченный клин.

И принять, словно высшее счастье,

Зов завещанной предком земли.

 

* * *

Как терзали бедную Россию,

Правил бал то хан, а то тиран,

Только отчего же так красивы

Голубые очи россиян?

 

Как глумились над несчастной тати,

Как душили, выводили род,

Но откуда столько этой стати,

Этих плеч могучий разворот?

 

Как ровняли храмы с черной пылью,

Как стирали светлые черты…

Но святая боль, сливаясь с былью,

Возрождала чудо красоты.

 

И назло всему лихому свету,

Недругу заклятому в ответ

Наливались девки – краше нету,

Молодцы росли – пригоже нет.

 

И кривились вороги бессильно,

Не сумевши русичей сломать.

Красота и дух вели Россию.

Нам бы их теперь не растерять.

 

 

 

 

Чёрная смородина

 

Я сошёл с небес в твой далёкий лес,

Здравствуй, моя родина…

Только больше нет здесь твоих примет,

Даже огонька.

Лишь росой обид с пустыря глядит

Чёрная смородина.

Как она горька,

Как она горька,

Как она горька!

 

Сколько разных мест и чужих фиест

Было мною пройдено.

Сколько громких слов,

Сколько  лишних слов

Вывела рука.

А вот тут дрожит в немоте листов

Чёрная смородина.

Как она горька,

Как она горька,

Как она горька!

 

Как же это вдруг твой замкнулся круг,

Что с тобою, родина?!

В чёрный крутояр, в мёртвый окоём

Плещется река.

Как следы от пуль, на крыльце  моём – 

Чёрная смородина.

Как она горька,

Как она горька,

Как она горька…

 

 

 

* * *

Белая ночь опустилась над синею Леною,

В дальние дали гудками манят корабли,

Только сегодня меняю я мир и Вселенную

На этот крошечный, дальний кусочек земли.

 

Вновь зачерпну синеву теплой детской ладошкою

И, на песке оставляя босые следы,

Я зашагаю горящей на солнце дорожкою –

Добрый и светлый, не знающий зла и беды.

 

Детство мое, озорное, таежное, дальнее,

Где ты, куда ты сквозь пальцы годов утекло?

Нет мне ответа, лишь нота былого печальная

Памятью долгой звенит высоко и светло.

 

Больше никто мне уже не воротит минувшего,

Эхом откликнутся только – зови не зови –

Белые звезды погоста в лесу утонувшего,

Белый мираж утонувшей в разлуке любви.

 

 

* * *

И снова с головою обнаженной

Вхожу я в лес – языческий мой храм.

Пылает август, осенью зажженный,

Открытый настежь молодым ветрам.

 

И знаю я, сейчас навеет ветром

Слова, что город позабыл давно,

И обнаженный разум вспыхнет светом

Щемящей боли из далеких снов.

 

Зачем, откуда эти боль и ревность?

О чем грустим в березовом краю?

Да просто: все мы родом из деревни,

А город – только временный приют.

 

Мы на его асфальте словно гости,

Следы на камне – призрачная тень.

Вдали от площадей лежат погосты,

Среди берез, у тихих деревень.

 

И, замыкая жизни круг недлинный,

Издергав ритмом чувства и умы,

Под бугорок обычной желтой глины –

К начальной точке возвратимся мы.

 

 

Волк

 

И опять этот волк.

Как по коже мороз его песня.

В ней слились и тоска,

И призыв,

И звериный оскал.

Она гулко плывет

По сибирским немеренным весям,

Чтоб к бездушной луне

Отразиться от взломанных скал.

 

Ты матер и умен,

Только где же она,

                                 твоя стая?

Вас в расстрелянных падях

С годами все меньше теперь.

Мне уже тридцать зим,

И поэтому точно я знаю:

На счастливую встречу

Напрасно надеешься, зверь.

 

Как там слух не востри –

От судьбы не получишь

                                           подарок.

В этой бездне безмолвной

Сегодня зови не зови –

Отзвенит тишина

Да подвоет тебе переярок,

Этот жалкий щенок,

Не видавший ни битв,

                                       ни любви.

 

А уйти от тоски

Потрудней, чем от дикой погони.

И когда-нибудь сам

Ты подставишь свой бок

Под дуплет…

Погоди еще миг,

Я сложу в треугольник ладони,

И в ночи поплывет

Мой тревожный

                              гортанный

                                                   ответ.

 

 

Последний охотник

 

Он шагал через горы и годы,

Чтоб добычу свою отыскать.

От заката дошел до восхода

И к закату вернулся опять.

 

Его злость и отчаянье гнули,

Неудача по свету несла,

Истомленные черные пули

Прирастали к каналам ствола.

 

И когда уже не было мочи,

На краю запредельной страны

Он увидел дрожащий комочек

На иссохшей ладони сосны.

 

Выстрел,

Выкрик.

Счастливые слезы.

Рот взметнулся, победно трубя…

Ночью  долго он целился в звезды,

Чтобы выстрелить утром в себя.

 

 

Голубика

 

Обезумела от крика

Стая диких голубей:

Голубика, голубика,

Нет на свете голубей!

 

Что вам ваша Коста-Рика,

Эти пальмы на бегу,

Если нынче голубика

Затопила всю тайгу,

 

Если дни воспламенились,

Синим пламенем горя,

Если вы вчера влюбились

В голубичного царя,

 

Если царь голубоглазый,

Голубую вспеня кровь,

Вам пожаловал всю разом

Голубику и любовь,

 

Если два сомкнулись лика,

Словно крылья голубей…

Голубика, голубика,

Нету в мире голубей!

 

 

 

 

 

Таежное танго

 

Ты танцуешь со мною, о другом вспоминая.

Я его даже вижу в глубине твоих глаз.

Ты танцуешь со мною, совершенно не зная,

Сколько счастья и грусти ты рождаешь сейчас.

 

Даже в этой штормовке ты на фею похожа,

И тебе все стихии отдают свою дань.

И таинственным током твоя нежная кожа

Мне пронзает ладони через грубую ткань.

 

А гитары вздыхают, а гитары мечтают,

Бесконечное танго не спешат оборвать.

Эти мудрые струны все давно понимают,

Но тебе мою тайну не хотят рассказать.

 

И созвездья сверкают над тобой, как корона,

И ветра замирают возле ног на бегу.

Ты как будто спустилась на мгновение с трона

И к себе прикоснуться разрешила рабу.

 

Я печаль запускаю в темноту бумерангом,

Я уже улыбаюсь, и тебе не узнать:

Это первое танго, это вечное танго

До последнего часа мне теперь танцевать.

 

* * *

Я уйду рано-рано

В урочище дальнее-дальнее.

Отыщу среди елей

Замшелый раскольничий скат.

И по жизни мирской

Отзвучит моя песнь поминальная.

И очистится дух

От тщеславия, зла и обид.

 

Вырву я из души

Эти очи твои колдовские.

Твой тревожащий лик

На костре одиноком сожгу.

Волчью ягоду съем

И слова позабуду людские,

И холодною веткой

Врасту незаметно в тайгу.

 

Но у самой черты

Вдруг сломаюсь под вечным законом.

Ты взойдешь средь ночи –

 Я запястье себе изгрызу.

Выбью дверь кулаком,

Упаду за порогом со стоном

И, как раненый зверь,

На далекий огонь поползу.

 

 

* * *

Где-то там, в городах,

Тени в жаркой истоме уснули,

И в размеренных снах

Тихо плещет парная вода.

А на наших горах

Выпал снег в середине июля,

И такой белизны

Я не видел еще никогда.

 

В царстве строгих небес,

В водопадном волнующем гуле

Мы живем, как поем,

И нам добрая светит звезда.

На границе небес

Три вершины стоят в карауле,

И такой синевы

Я не видел еще  никогда.

 

Над скалистой тропой

Здесь мгновенья –

Стремительней пули.

А в палатке сырой

Они тянутся, будто года.

Я доволен судьбой

В этом белом холодном июле,

Но вернуться домой

Так еще не хотел никогда.

 

 

В Лунной долине

 

Камни да изломанные скалы –

Будто впрямь попал я на луну.

Здесь живут одни элементалы,

Охраняя дикую страну.

 

Это их дыхание так знобко

Ощущает спящая рука.

Это их чуть видимая тропка

Тянется куда-то в облака.

 

Я по ней пройду сквозь тайны лета,

Поисков наматывая нить.

В ожиданье чудо-самоцвета

Буду я хозяева гор молить.

 

Буду я у них просить удачи,

Лучшие куски бросать в костры,

Но не тонут их сердец прозрачных

Жалкие молитвы и дары.

 

Не откроют своего секрета

Жадные властители стихий,

Но в ответ на пораженье это

Небеса пошлют ко мне стихи.

 

И они однажды на рассвете,

Когда мир заполнит бирюза,

Подойдут как утренние дети

И светло заглянут мне в глаза.

 

 

Размышления в пещере

 

Входит Земля в первобытную эру,

первый костер под скалою горит,

прячется пращур от тигра в пещеру…

На сантиметр подрос сталактит.

 

Мчит фараон на златой колеснице,

славой, сияньем и властью залит,

в желтых песках пирамида пылится…

На сантиметр подрос сталактит.

 

Гений-титан пред мадонной своею

с кистью усталой в смятенье стоит,

тихо костры инквизиции тлеют…

На сантиметр подрос сталактит.

 

Время безжалостно кружит планету,

жизнь человека – как метеорит,

вас уже нет и меня уже нету…

На сантиметр подрос сталактит.

 

Полевой роман

 

Сезон удачи и потерь,

Сезон твоих пьянящих глаз…

Стучится тихо осень в дверь,

И он кончается для нас.

 

Сезон венчающих вершин,

Сезон свечей березняка…

Крылом вздымается в тиши

Твоя горящая рука.

 

О если б эти два крыла

Умчать меня с тобой могли

От обязательств, сплетен, зла,

На самый краешек земли.

 

О если б два крыла моих

Стеной закрыли горизонт…

Но слишком поздно нас двоих

Медовый повстречал сезон.

 

И вот закончен наш роман,

Последний перевернут лист.

Его запишет лишь туман,

Безвестный самый романист.

 

И затаив свою печаль,

Когда другие станут спать,

Мы будем тайно по ночам

Его по памяти читать.

 

 

* * *

Вот и опять не спится мне,

Хоть сон-трава кругом.

Осень вошла царицею

В тонкий таежный дом.

 

Пусть он горит от золота,

Медью костра цветет,

Но паутинки холода

Кто-то в углах плетет.

 

Кто-то качает дерево,

Плач выводя в ночи,

Кто-то с другого берега

Птицей чужой кричит.

 

Грустно брезент вздымается,

Грустно вздыхает дом,

Видно, и он намаялся

В мареве золотом.

 

Грустно душа расколота,

Грустью  горчит рассвет.

Нет, мне не надо золота,

Если тебя здесь нет…

 

 

* * *

Бьется, словно пойманная птица,

Белая палатка у ручья.

Этой ночью мне опять приснится,

Что ее отвязываю я.

 

И она, легко взмахнув крылами,

Оттолкнется от чужой земли

И взлетит вдогонку за ветрами,

Что курлычат, словно журавли.

 

Обгоняя гаснущее лето,

Будем мчать в родные мы края…

Только за мгновенье до рассвета

Снова очутимся у ручья.

 

Грустно и потерянно очнемся

И, пытаясь разметать тоску,

Птицей неприкаянной забьемся,

Осенью прикованной к песку.

 

* * *

Листья шуршат по крыше

В гулкой тиши ночной,

Желтые с красным мыши

Бегают надо мной.

 

Печка хрустит дровами,

Не торопясь вздремнуть.

Я переполнен снами,

Но не могу уснуть.

 

Я переполнен взглядом

Самых любимых глаз,

Только они не рядом,

А лишь во мне сейчас.

 

Я переполнен эхом,

Памятью прошлых дней,

Тихим счастливым смехом

Поздней любви моей.

 

Но, не давая слышать

Голос далекий твой,

Желтые с красным мыши

Бегают надо мной.

 

Я их прошу: потише…

Шорох ползет в ответ.

Осени злые мыши:

Злей и красивей нет.

 

 

* * *

От гор, закатов и событий

Устали к осени глаза,

И после радости открытий

Пришла печали полоса.

 

Она во мне не обманулась,

Услышав вздох тяжелый мой,

И с темнотою обернулась

Своей бессонницей-сестрой.

 

Разворошив воспоминанья,

Долги, заботы и дела,

Она оставила терзанья,

А остальное размела.

 

И вот теперь на пару с ветром

Пугая  лешего в ночи,

Душа сидит совой на ветках

И что-то мрачное кричит.

 

* * *

Тоской знобящих  пересвистов

Сезон закончился чудес,

Лишь стайка опоздавших листьев

На бреющем проходит лес.

 

Она отчаянно стремится

За тенью осени поспеть,

Чтоб с листопадным эхом слиться

И в общем золоте сгореть.

 

Но только все уже сгорело,

И в царстве голых королей

Плутают листья ошалело,

С душой аукаясь моей.  

 

 

* * * 

Самая  последняя дождинка

Обожгла нечаянный висок,

А за нею первая снежинка

Неумело клюнула   песок.

 

В небытье промокшею песчинкой

Лишь одно мгновенье утекло,

Но между дождинкой и снежинкой

Что-то на земле произошло.

 

Что-то изменилось в этом мире,

Что-то изменилось и во мне.

В тополиной пасмурной квартире

Туча покачнулась на стене.

 

Вздрогнула встревожено палатка,

Встрепенулся камень под ногой,

И, вишневым соком брызнув сладко,

Ягодка покончила с собой.

 

Но за грустной белою пылинкой

Вдруг надежда вспыхнула сама:

Ведь между снежинкой и дождинкой

У меня есть целая зима…

 

 

* * *

Я забыл слова людей, но зато нашел другие,

Те, упавшие росой в полнолуние с небес.

И сложились песни вдруг очень странные такие,

Что запев их разобрал лишь один дремучий лес.

 

Повторить за мной не мог их ни конный и ни пеший,

Но вот тополь выводил побледневшею листвой.

И когда я их шептал, выходил из чащи леший

И задумчиво кивал в такт зеленой головой.

 

Мне б и дальше так же жить – вызывать с рассветом духа,

Строить пение дриад, править добрые дела…

Но стальная стрекоза, распахнув ловушку брюха,

Заманила внутрь меня да и  к людям унесла.

 

Я вернулся в сладкий плен, я глядел в глаза родные,

Что вставали миражем из таежного огня.

Вспомнил я  слова людей, но зато забыл другие,

И огромный тайный мир отвернулся от меня.

 

 

Мелодия дождя

 

Он целый день стучит в мое окно,

И я бы рассердился уж давно,

Но дождь – он композитор,

Самый лучший в мире.

И он к утру запишет для меня

Мелодию вечернего огня

Мелодию последнего огня

В ее квартире.

 

Тебя я попрошу,

Мой добрый дождь,

Пусть будет в ней

Мерцающая дрожь,

Пусть будет в ней

Прекрасный силуэт

С печальным взглядом.

А к ним бокал прощального вина

С хрустальной льдинкой

Розового сна.

Пусть только не звучит

Ничья вина,

Не надо.

 

 

И от небес любви уже не ждя,

Я буду петь мелодию дождя.

Я буду, как молитву, петь ее,

Забыв все песни.

И из бокала терпкого вина,

Из мелких капель

Розового сна,

Мерцая и дрожа,

Однажды вдруг

Она воскреснет.

 

          * * *

Если тебе будет холодно,

То напишу я строчку,

Строчку такую горячую –

Станет жарко тебе.

 

Если тебе будет грустно,

То напишу я строчку,

Строчку такую веселую –

Вдруг рассмеешься ты.

 

Если тебе будет пасмурно,

То напишу я строчку,

Строчку такую солнечную –

Зажмуришь от света глаза.

 

Если уйдешь однажды,

То напишу я строчку,

Строчку такую грустную –

Заплачет весь мир вокруг.

 

 

Письмо

 

Белый снегопад, белый снегопад

Фонари зашторил.

Белый снегопад, белый снегопад

Шум шагов унес.

Ты не слушай там, в далеке своем,

Сказочных историй,

Знай, в моих краях главный властелин

Все же не мороз.

 

Белый снегопад, белый снегопад

В окна мне струится.

Белая сирень, белая сирень

Плещется в твоих.

А у нас мороз, а у нас мороз –

Он совсем не злится,

Просто, как и все, делает он здесь

Дело за двоих.

 

Может, как и мне, в далеке твоем

И тебе не спится.

Может, этот снег памяти дождем

Над тобой пройдет.

И в морозный день вдруг тебя ко мне

Принесет жар-птица,

Даже пусть ее кто-то назовет

Просто самолет.

 

 

 

Аэродромное

 

А на земле ни что случайно не случается.

А на земле всему положен свой черед.

Который день над полосой луна качается,

Который день метель усталая поет.

 

Аэродром – как островок в сплошном кружении,

И на него метель несет за валом вал.

И я по праву потерпевшего крушение

Тревожный остров твоим именем назвал.

 

Но ты об этом все никак не догадаешься,

Не видишь ты, что нас свела с тобой судьба.

И мне в ответ ты только грустно улыбаешься,

Стерев морщинку с опечаленного лба.

 

И почему-то все никак не получается

Тебе одной о самом главном рассказать…

Который день над полосой метель качается,

И я прошу ее, прошу не затихать.

 

 

* * *

Со мною поселилось одиночество,

Оно уроки грусти мне дает.

И за окном печальное пророчество

Холодными снежинками плывет.

 

О этот снег – неумолимый занавес,

Он тихо прячет все, что позади.

Быть может, я начну когда-то заново

И все потери я смогу найти.

 

Быть может, засвечусь судьбой увенчанный,                                                     

Взлечу под звезды с клином синих птиц.                                                           

И на меня еще с любовью женщина

Посмотрит через рощицы ресниц.

 

Быть может, и друзья родятся заново,

И будет дом их голосами жить…

Но снег плывет и добавляет в занавес

Еще одну нетающую нить.

 

 

* * *

У тебя была одна обида,

У меня была одна обида,

А потом они объединились

И зажили дружною семьей.

 

И у них рождаться вскоре стали

Новые и новые обиды,

Маленькие, мелкие такие,

Но вполне способные на зло.

 

Постепенно дом наш заполняя,

Нам все меньше оставляли места.

Жалили, кололи и кусали…

И однажды ночью съели нас…

 

 

Баллада о подсвечнике

 

Женщина в руках держала пламя,

Тяжесть век устало опустив.

Это пламя билось между нами,

Лист бумажный золотом залив.

 

Трепетало пламя на ресницах,

Уплывало к звездам и луне.

И метались тени будто птицы

По тревожной розовой стене.

 

Вспыхивали рифмы мотыльками

И сгорали в пламени, искрясь.

И дрожала нитью между нами

Вдруг в ночи  угаданная связь.

 

Как в ней полыхала медь заката.

Как волна волос на грудь плыла…

Но она была не виновата,

Что всего лишь бронзовой была.

 

Но и я был не виновен тоже,

Разве можно ставить мне в вину,

Что она была чуть-чуть похожа

На живую женщину одну…

 

 

* * *

Что с этой женщиной случилось,

Такой холодной в свете дня?

Она, наверно, заблудилась

И с кем-то спутала меня.

 

В мой сон упала, как в объятья,

В объятья бросилась, как в сон.

Взлетело вспышкой в небо платье

И губы погасили стон.

 

И совершилась неизбежность

Во славу звездам и луне.

И до утра шептала нежность

Ее устами что-то мне…

 

Мы в полдень встретились случайно:

Прошла, ни слова не сказав.

Но, кажется, блеснула тайна

В ее насмешливых глазах. 

 

 

* * *

«У зим бывают имена…»

У осеней бывают тоже.

И эта осень, правый Боже,

Была внезапна, как весна.

 

Она негаданно влетела

В заснувшие уже сады.

Она цвела, смеялась, пела

На все возможные лады.

 

Смешала времена и нравы,

Все стрелки повернув назад,

И в этом чуде, Боже правый,

Я был совсем не виноват.

 

Отринув дерзко покрывало,

Нырнув в тепло моей руки,

Она лазурью глаз сияла

Цветам осенним вопреки.

 

И таинства цвели воочью,

Зажженные ее огнем.

И осыпались звезды ночью,

И возносились листья днем.

 

И жаркий свет звезды случайной

Накрыл меня своей волной.

А звали эту осень… Тайной,

Которая уйдет со мной.

 

 

Тени

 

Мы шли впервые рядом

                                          в этот час

И даже рукавами не касались.

Но наши тени

                          в двух шагах от нас

Уже напропалую целовались.

 

 

* * *

Золотая зыбкая карета

исчезает, листьями шурша…

Только что со мной простилось лето,

а такое чувство, что душа

в этот миг от тела отделилась,

поплыла за кроны, словно дым,

и в мерцанье листьев растворилась

вместе с тонким профилем твоим…

 

 

Вечер в Юрмале

 

Одинокий след от шпилек

На морском песке зыбучем

Одинокий след от шпилек

По-над краешком земли.

Вы кого-то разлюбили?

Вас развел нелепый случай?

Одинокий след от шпилек,

От кого же вы ушли?

 

Одинокий след от шпилек

На границе дня и ночи.

Только чайки, только ветер,

Только волны все сильней.

Одинокий след от шпилек –

Затяжное многоточье,

Что же может быть на свете

Многозначней и сложней?

 

Одинокий след от шпилек,

Можно, я оставлю рядом

След неловкий, словно прочерк

По-над краешком земли?..

И пускай в рассветном штиле,

След двойной окинув взглядом,

Каждый думает, что ночью

Здесь счастливых двое шли.

 

 

* * *

И когда такое было видано?

Как это смогло произойти?

Женщина, которую я выдумал,

Встретилась внезапно на пути.

 

Я ее придумывал по родинкам,

Я ее по черточкам лепил.

И глаза – две сладкие смородины –

Целый век в душе своей растил.

 

Я копил снега на кожу белую,

Я метели для волос хранил.

И для уст черешню переспелую

Я из звездных странствий приносил.

 

Как же это тайное создание

Вдруг явилось, воплощенным в плоть?

Может, увидав мои страдания,

Сотворил ее в ночи Господь?

 

Сгусток страсти, нежности и жалости,

Женщина, придуманная мной…

Жаль, она не знала этой малости

И прошла, не глядя, стороной…

 

         

          * * *

Подожди еще немножко,

Свечи разом не туши,

И расстелется дорожка

На помин моей души.

 

Я уйду, как и приехал,

Улечу, как и пришел.

И останется лишь эхо,

Запечатанное в стол.

 

У порожка на дорожку

Осень с нами помолчит,

Лишь любовь твоя, как кошка,

На диване заурчит.

 

* * *

Снова лес покрылся звонкой медью,

Еле держат ветки этот груз.

И опять над дачей кружат ведьмы,

Разгоняя тонкокрылых муз.

 

Я щетину трав косилкой брею,

Вспоминая дочек и жену…

Если б ведьмы были подобрее,

Я б зазвал к себе вон ту одну.

 

Мне б она такое показала,

Вся бы запылала – только тронь…

И жена бы тайны не узнала,

Бросив прутья от метлы в огонь.

 

 

Бабье лето

 

В этом мире все так просто

И таинственно,

И открыть нам до конца

Не суждено…

Вот и лето оказалось

Не единственным,

Бабьим летом

Повторяется оно.

 

Не грусти, что паутинки

Теплой осени

Заблудились ненароком

В волосах,

Я нигде еще не видел

Столько просини,

Как в твоих

Светло распахнутых

Глазах.

 

Я нигде еще не видел

Столько радости

И такую сумасшедшую

Звезду.

Я нигде еще не видел

Столько сладости,

Как в осеннем,

Поздно сорванном

Плоду.

 

И опять под потолком

Луна качается,

И опять я до рассвета

Не усну.

Бабье лето,

Бабье лето

Не кончается,

Переходит

В очень раннюю

Весну…

 

 

* * *

Ты срифмовалась с прошлым летом,

Его немыслимой жарой,

И каждый миг еще при этом

Упрямо спорила со мной.

 

Я так и до сих пор не знаю,

Я просто не успел понять:

Откуда ты пришла такая,

Чтоб все свергать и изменять?

 

В своих претензиях прекрасна,

Ты так хотела быть умней…

И лишь в одном была согласна –

В любви,

                 со мной сливаясь в ней.

 

 

 

Метель

 

Вдруг запела тонкая свирель,

И небес погасла акварель,

И исчезли огоньки

Чужих квартир.

Это тополиная метель

Расстелила нам с тобой постель

И отгородила пеленою

Прочий мир.

 

Заблудилась где-то наша тень,

Оперлась печально на плетень,

Ну а здесь –

Сиянье взгляда твоего.

Ты фату из нежности одень,

Пусть сгорит в любви медовый день,

Чтобы мы, как месяц,

Помнили его.

 

А метель метет, белым-бела,

А метель поет, светлым-светла,

И пылает белым пламенем

Постель.

Дома очень важные дела,

И, конечно б, ты давно ушла,

Но куда уйдешь

В такую вот метель…

 

 

* * *

То ли в были это, то ли в небыли,

То ли в сказке было золотой, --

Мы с тобой вдвоем по небу бегали,

Не боясь пробить его пятой.

 

Мы катались с семицветной радуги,

Вставшей горкой между облаков,

И бросали голубые градины

В шляпы недовольных стариков.

 

Мы, шутя, перекликались с звездами,

Звали их к себе, на звездный лад,

И они с небес свисали гроздьями,

Словно переспевший виноград.

 

И в каких мирах мы только не были!..

Лишь одно я не пойму сейчас:

То ли в были это, то ли в небыли,

То ли в зеркалах влюбленных глаз?

 

 

Профессия жены

 

Самая нелегкая на свете

Вечная профессия жены…

Говорят, поэтов любят дети,

И они цветные видят сны.

 

Говорят, поэтов любят музы,

И перстом касается их Бог.

Говорят, что ни к чему им узы,

Ни к чему единственный порог.

 

Только музы эфемерны очень,

Крыльям их, увы, вредна беда,

И когда тоска нахлынет ночью,

Разлетятся сразу кто куда.

 

Сны цветные вдруг померкнут тоже,

Обратившись в медленный огонь.

И тогда Она одна положит

На плечо ему свою ладонь.

 

Разведет туманы и обманы,

Под бедой поможет устоять,

Исцелит зияющие раны.

И отпустит в небеса опять.

 

А поэт – ну что с него возьмется! –

В звездных битвах о часах забыв,

Вновь, конечно, заполночь вернется,

Виновато голову склонив.

 

Может быть, на то Господня воля:

Петь не будет в клетке соловей…

Ну а Ей дарована лишь доля

Верить и прощать в любви своей,

 

В час, когда давно заснули дети,

Ждать среди тревожной тишины…

Самая нелегкая на свете

Вечная профессия жены.

 

* * *

Светится вино брусничное в бокале,

И последний лист сгорает за окном.

Я волью в бокал осенние печали

И разбавлю их рубиновым вином.

 

Я волью в бокал немного звездной сини,

Опущу на дно незримое кольцо,

И увижу вдруг в магическом рубине

Я опять твое далекое лицо.

 

Тени побегут по стенам старой дачи,

Станут рисовать тревожный профиль твой.

Почему у нас все  так, а не иначе,

Почему бокал один передо мной?

 

Задрожит свеча, не справившись с загадкой,

Память заведет свой вечный хоровод.

И щемящий сок брусники терпко-сладкой,

Как глоток любви, дыханье обожжет.

 

Где-то в темноте вздохнет и смолкнет дверца,

Эхо пустоты вернется со двора.

И лишь на столе рубиновое сердце

Будет трепетать в бокале до утра.

 

* * *

Я подводною лодкой лежу

У печали щемящей на дне.

Я уже ничего не скажу

И ничем не ответишь ты мне.

 

Захлебнулись во тьме города,

Над планетой кромешная ночь.

Я любить тебя буду ВСЕГДА,

И ничем мне уже не помочь.

 

Тонет месяц в скрипящей воде,

И далек до отчаянья день.

Я любить тебя буду ВЕЗДЕ

И искать твою легкую тень.

 

Сыплет небо безжалостный смех,

Безнадежно надежды губя.

Я любить тебя буду ВО ВСЕХ,

В них придумав частицу тебя.

 

 

Осеннее

 

На лицо осенние приметы,

На лице – игольчатый озноб.

Торопливо тонет в Лете лето,

Не дождавшись поцелуя в лоб.

 

Долгим гостем не сиди на тризне,

Гаснущее эхо не лови,

Потому что в этой смертной жизни

У природы все, как у любви…

 

 

* * *

Где цвела она – не ведаю,

Где кручинилась – не слыхивал,

Но негаданно-нежданная,

Отворила тихо дверь.

И сидит теперь в стороночке,

По мою по леву рученьку,

Непонятная, нескладная

Запоздалая любовь.

 

Было время – я поглядывал,

Ох, во левую стороночку.

Кабы мне тогда ты, девонька,

Повстречалась на пути.

По земельке набродился я,

Насмотрелся в очи разные.

А теперь ночами в небушко

Все на звездочки смотрю.

 

Ты не плачь, не плачь, красавица,

Нас еще во мире множество,

Ты себе еще пригожее

И желаннее найдешь.

Ну а я пойду по звездочкам,

Как по белым-белым камушкам,

И с последней, крайней звездочки

Всем вам рученькой махну.

 

* * *

Полыхнёт под утро озаренье,

Подарив пронзительный итог:

Это ты мое стихотворенье,

А не то, что сохранит листок.

 

Все вместив от ада до эдема,

Ослепляя белою строфой,

Ты – моя великая поэма,

В час безумства созданная мной.

 

Я испит до дна твоею ночью,

И слова пустые не нужны

Родинок плывущих многоточью

На поляне золотой спины.

 

Не нужны слова твоим ресницам,

Что они добавят, хоть кричи,

Двум упавшим с наднебесья птицам,

Трепетно сгорающим в ночи.

 

Как вести с тобой и небом битву,

Если каждый слог настолько груб,

Что не ляжет никогда в молитву

Междометий опаленных губ.

 

Что найти мне в словаре убогом,

Что поставить в бесполезность строк

Рядом с этой, выточенной богом,

Рифмой двух летящих к звездам ног?!,