Mobile menu

 

 

Стихи из книги «Красный ангел»

 

Якутск, 1991 год

 

 

* * *

Иду вперед по лезвию ножа,

Ведущего куда-то за пределы.

Мне за спиною ничего не жаль,

Летят мне в спину огненные стрелы.

 

О, как подошвы яростно горят,

Как режет их нещадно сталь тугая.

О, как вокруг все громко говорят

О том, что я неправильно шагаю.

 

А я кричу, от боли сжав лицо:

Хотя бы шаг проследуйте за мною!

Как много стало нынче мудрецов

Под этой растерявшейся луною.

 

Но мудрость их не стоит и гроша,

Она пуста, как сорванная пена,

Ведь я иду по лезвию ножа,

А их оно разрезало б мгновенно.

 

Красный ангел

 

На краю простуженной Вселенной,

Еле слышно крыльями шурша,

С берегов забытой богом Лены

Вознесётся русская душа.

 

Обогнув морозы и туманы,

В небесах найдёт она окно.

И омоет белым гулом раны,

И снегами причастится, но

 

В рай её, советскую, не пустят,

В ад не вторгнут – нет таких грехов,

И подхватят алый сгусток грусти

Только крылья тонкие стихов.

 

Наверху вздохнёт седой архангел,

Сатана внизу слезу утрёт…

И тревожный ярко-красный ангел

Между ними в вечность поплывёт.

 

 

Белая элегия

 

В море уходил белый пароход,

Белый.

В бездну уносил гвардии оплот

Белой.

Я глядел назад, вытирал глаза

Неумело.

И по небу плыл лебединый клин

Белый.

 

А последний бой, он всегда со мной

Будет.

Как это понять, как это принять,

Люди?

Поднимал я взвод, я кричал: «Вперед,

За Россию!»

И навстречу – взвод. И кричит: «Вперед,

За Россию!»

 

Русь в атаку шла, Русь у нас была

Разной.

Только кровь у нас, как у них, цвела

Красным.

Русь навстречу шла, красный флаг несла,

Пела.

Только полегла, как и мы, в снегах

Белых…

 

Лебединый клин из чужих долин

Возвратится.

Белый пароход к дому приплывет

Белой птицей.

Только белый клин, наш разбитый клин

Не вернется,

Посреди чужбин горечью судьбин

Обернется.

 

 

Обыкновенное чудо

 

Снова в этой жизни получилось,

Как в плохом надуманном кино:

Институтка юная влюбилась

В чудище по имени Махно.

 

Десять раз прострелен и порубан,

Волчьим взглядом прожигая мир,

Он ее пытался гладить грубо, –

Позабывший про любовь кумир.

 

И братва махновская крутая

Изумленно разевала рот:

Как же раскрасавица такая

В логово разбойное войдет?

 

Да их батьке – лишь петля невеста,

Да их батьке – только с шашкой жить!..

 

Но велел наутро грозный Нестор

Красных пленных больше не рубить.

 

 

Рассказ солдата

 

Он плакал, словно маленький ребенок,

К заплоту прижимая тощий бок, --

Дрожащий, перепуганный теленок,

Стоящий на обрубках тонких ног.

 

Наверное, набрел малец на мину,

Или попал под самый артобстрел.

Сгибало болью узенькую спину,

И он с мольбой на батальон глядел.

 

Огня и крови на войне хватало,

Я шел по пеплу, хоронил друзей.

Я разных бед перевидал немало,

Но эта резанула всех больней.

 

А он мычал с дорогой пыльной рядом,

Раскачивая пегой головой.

И прятали солдаты в землю взгляды,

Как будто проиграли главный бой.

 

 

Последнее желание

 

Умирала она вдалеке от родимой России.

На окраине Гамбурга ветер листву подметал.

Умирала она и усталую дочку просила,

Чтоб нашла ей пластинку

про «славный священный Байкал».

 

И все виделся ей убеленный порошею Невский,

Гимназиста Сережки влюбленно-таинственный взгляд.

Но с укором смотрел на нее со стены Достоевский

И твердил, что ни песню, ни жизнь не воротишь назад.

 

Поседевшая дочка напрасно глядела в витрины,

Зря зеленый «Фольксваген» под шины бросал города,

Но ни в кельнских, ни в боннских,

ни в дальних других магазинах

Этой самой пластинки не видел никто никогда.

 

И не слышал никто в педантичном расчетливом мире,

Как грохочет волна у изъеденных бурями скал

И, с душою российской сравнявшись в раздолье и шири,

Богатырскую песнь распевает великий Байкал.

 

Не нашла ей пластинки седая усталая дочка.

Спеть решила сама, и старинный рояль заиграл,

Но в подрубленной памяти билось единственной строчкой

Только: «Славное море – священный Байкал…»

 

Гамбург, 1985 г.

 

 

Колымская баллада

 

Сладкие минуты перекура…

Лес колымский сжался и продрог.

Офицер японский Акимура

Подложил полешко в костерок.

 

 

«Комисара, согревай-ка глотку.

Генерала, закури моих…» --

Табака последнюю щепотку

Поделил по-братски на троих.

 

Дым горячий с жадностью глотая,

Комиссар зашелся в кашле:

«Мать!..

Крепкие ребята самураи,

Знаю, довелось повоевать…»

 

Повернулся к высохшей фигуре

Третьего,

с потухшим блеском глаз:

«Вам не приходилось?»

«В Порт-Артуре…

Это при царе еще, до вас…»

 

Сладкие минуты перекура,

Сладкие мгновенья забытья…

Вспоминает вишню Акимура

В садике, где ждет его семья.

 

Над огнем сосновый дух витает,

За «запреткой» бродит часовой.

Генерал Кутасов вспоминает

Бывшее именье под Москвой.

 

Прислонившись к дереву бессильно,

Синью губ чуть слышно бормоча,

Вспоминает комиссар Васильев,

Как однажды видел Ильича.

 

В синеве блестит глазок Венеры,

Горбит спину дальняя гора.

Три идеи, три души, три веры

Сжались возле горького костра.

 

По приказу красного тирана

Гениально примирили их:

На троих поляна и деляна,

Пуля тоже, может, на троих.

 

На троих нахмуренное небо,

Злой неопохмеленный конвой.

На троих негаданная небыль

В безымянной яме под сосной.

 

 

* * *

Памяти Деда Ивана.

 

Смертельно раненое поле

Дышало сквозь бинты снегов.

Сгибался дальний клен от боли

И озверевших клял врагов.

 

И, в кулаке зажав гранату,

Забыв стряхнуть снежинки с век,

В степи лежал лицом к закату

Большой и сильный человек.

 

Он верил, знал – придет победа,

Но как он мог забыть о том,

Что на меня не хватит деда,

Хоть бабок будет полон дом?

 

И что с годами не однажды,

В минуты самых горьких бед,

Вздыхая, бабка Дарья скажет:

«Вот если бы вернулся дед…»

 

 

Лилипуты

 

«Приезжают лилипуты!»

«Выступают лилипуты!»

Мчались слухи по деревне,

Будоража весь народ.

По трофейному одеты,

По немодному обуты,

Потянулись люди к клубу,

Как на самый шумный сход.

 

Прыгал я от нетерпенья,

На дорогу зорко глядя,

Но увидел их – и разом

Вдруг погасли звезды глаз.

Грустно-маленькие тети,

Грустно-маленькие дяди,

Воробьишками нахохлясь,

Прошагали мимо нас.

 

Как плясали лилипуты!

Как кружились лилипуты!

Выдавали – фу-ты ну-ты!

Выдували трубы медь.

Так старались лилипуты,

Так смеялись лилипуты.

Только я тихонько плакал

И не мог на них смотреть.

 

Сказка о белой вороне

 

То ли солнце вспышку сделало,

То ли бомба взорвалась,

Но ворона снежно-белая

В черной стае родилась.

 

«Ка-р-р!» -- кричала стая дружная.

А она твердила: «Р-р-рак!»

И в ее протесте с ужасом

Кто-то усмотрел: «Ду-р-рак!»

 

Всполошилась стая шумная:

«Нам такие не нужны!

Эту белую да умную

Мы зачем терпеть должны!»

 

«Возведет на нас напраслину!»

«Опозорит на весь свет!..»

И ворону перекрасили

В идеально черный цвет.

 

Сбита чернотой, как выстрелом,

Вся – взъерошенная боль,

Птица тайно перья чистила,

Вновь пытаясь стать собой.

 

Под дождем ворона маялась,

Ночью хлюпалась в пруду,

Только краска несмываемой

Оказалась на беду.

 

И давили перья черные,

И тянули камнем вниз.

Одностайники проворные

Тихо каркали: «Смир-р-рись…»

 

А она на звезды белые

Все смотрела в вышине

И снежинки неумелые

Рисовала на стене.

 

Непристайно-подзаборная,

Где-то в ядерной глуши

Умерла ворона черная

С белым пятнышком души.

 

1983 г.

 

 

Олени

 

Как они от погони летели,

До спасенья им было чуть-чуть,

Только пули тяжелые пели

И разили их в самую грудь.

 

Для стремительных синих оленей

Не жалел я свинца и огня,

А вот сплю я спокойно,

их тени

По ночам не тревожат меня.

 

Нет ни горечи, ни сожалений,

Сотни сгубленных душ – не беда!

Я стрелял в этих гордых оленей

Только в тире.

В лесу – никогда.

 

 

 

 

 

 

 

 

Бой после смерти

 

Последнему романтику революции

Эрнесто Че Геваре.

 

Полковник сказал с издевкой:

– В газетах Нью-Йорка вышел

«Последний бой Че Гевары» –

О смерти твоей репортаж.

Ты можешь считать, команданте,

Что больше уже не дышишь.

Ты был неплохим солдатом,

Да жалко, что был не наш…

 

От боли сводило ногу,

Простреленную навылет.

– Отдайте табак и трубку! –

Он рейнджерам приказал.

Курил и глядел на небо,

А в памяти снова плыли

То «Гранма» в бурлящем море,

То Алеиды глаза.

 

Все правильно, сам он выбрал

В друзья компаньерос племя

И сам Дон-Кихотом века

Любил себя называть.

Но трудно быть Дон-Кихотом

В жестокое наше время, –

Не с мельницей ветряною

Приходится воевать.

 

В чужом боливийском небе

Диск солнца катился рыжий,

А в воздухе висли крики,

Проклятья и перегар…

Полковника подозвал он,

Чтоб тот подошел поближе,

И все, что смог, без остатка,

Вложил в последний удар.

 

1983 г.

 

 

 

 

Полчаса

 

Вечер. Приграничная застава.

Лейтенантских звезд неровный строй.

«Уяснили, кто за переправой?!.» –

Смотрит строго капитан седой.

 

На траве кузнечик мирно скачет,

Вспыхивает радостно роса.

«В случае чего, у вас задача

Задержать их здесь на полчаса…»

 

Как же этот мир устроен, люди!

Чьи-то жизни – мелочь для него?!

Полчаса, и нас уже не будет:

Ни меня, ни Саньки – никого.

 

Сляжет с матом по-над кромкой суши

Наш очкастый «партизанский» взвод.

Лишь одни растерянные души

Заведут нелепый хоровод.

 

В бой войдут вторые эшелоны

И за нас им выдадут сполна,

Только нам уже не на погоны

Будет звезды прибивать страна.

 

…За спиной лежит судьба-Россия,

Впереди – чужая полоса…

Двадцать лет нас родина растила,

Мы вернем ей долг за полчаса.

 

1976 г.

 

 

* * *

Вы вернетесь.

Теперь вы вернетесь, я знаю,

К вашим кленам

И росам российских ракит.

Из Афгана

По весне возвращаются стаи,

Рядом с ними

Ваша грустная птица летит.

 

Эта птица

В небесах – словно черная рана.

Этой птице

Не родиться б на свет никогда.

Эта птица

Называется «черным тюльпаном»,

И в Россию

Ее посылает беда.

 

Эта птица

Не подарит пером журавлиным.

Возвратится

Эта птица задолго до стуж.

И за нею,

Растянувшись невидимым клином,

Проплывают

Сто российских простреленных душ.

 

1985 г.

 

 

Баллада о капитане

 

Вертолетчикам-пограничникам Тикси.

 

Он с площадки вперед, как в атаку, срывался,

Он винтами рубил у обрывов туман.

Он колесами тундры едва ни касался –

Не по возрасту строгий седой капитан.

 

Что с тобой, капитан? Отчего так невесел?

Ведь штурвал у тебя, как игрушка, в руках.

Ведь июнь наконец-то и солнце подвесил,

И окно прорубил в ледяных облаках.

 

Что с тобой капитан? Я гляжу и вздыхаю.

Видно, к этой судьбе у тебя личный счет.

Капитан, капитан, а я, кажется, знаю:

Ты с недавней войны не вернулся еще.

 

Ты заходишь от солнца, на бреющем бреешь вершину,

Ты ныряешь в ущелье, чтоб «стингера» в бок не поймать.

Ты всему научил неафганскую эту машину,

Вместе с болью и памятью ТАМ продолжая летать.

 

Я там тоже мог быть, но, по счастью, я не был

И о том мне не петь, и не мне излечить вас от ран.

Но, прошу, капитан, погляди-ка сегодня на небо.

Все прошло, капитан.

Я прошу, улыбнись, капитан!

 

 

Авторалли «Москва—Якутск»

 

Только рев к небесам клубится,

Только полночь глотает гуд.

Нам нельзя по пути разбиться,

Нас пока еще дома ждут.

 

Отстает, захлебнувшись, эхо

Хлещет дождь сквозь стекло в глаза.

Это можно потом со смехом

Где-то девочкам рассказать.

 

А пока – на излете нервы,

А пока – на изломе ночь.

Я сегодня на трассе первый,

Мне не может второй помочь.

 

Неизвестность летит навстречу,

Выгибается в виражи,

И, вздымая как крылья плечи,

Ощущаешь, что значит – жить!

 

Злую полночь лучи таранят,

За спиной – поворотов вой…

Я уже полмесяца занят

Настоящей мужскою игрой.

 

1980 г.

 

 

Посвящение Буратино

 

Позади страна дураков,

Тридцать лет по ней я бродил.

Позади Мальвины любовь,

Цвет ее волос я забыл.

 

Ночевал в пустых черепах,

Карабасов бил по плечу.

Тридцать семь моих черепах

Подарили мне по ключу.

 

Я прошел миллион дорог,

Отвисел свое на гвозде,

Но заветный тот котелок

Я нашел на твоем холсте.

 

Я теперь буду сыт и толст,

Буду петь и плясать без сна...

 

Я срываю старинный холст,

А за ним –

сплошная стена.

 

1987 г.

 

 

 

Деревянная элегия

 

Здесь в цене сберкнижки и коврижки,

И свои законы правят тут.

В этом деревянном городишке

Все по-деревянному живут.

 

Деревянно пьют из бочек пива,

Деревянно дремлют у крыльца.

В тишине скрипуче и лениво

Бьются деревянные сердца.

 

И по деревянным тротуарам,

В сладкой дреме деревянных снов,

Деревянно двигаются пары,

Множа деревянную любовь.

 

Деревянно подрастают дети –

Деревянно-чистые умы.

И ничто не трогает на свете

Это царство деревянной тьмы.

 

Проскрипит мне деревянно ворон:

«Приезжай-ка через тыщу лет…»

Брошусь прочь,

а деревянный город

Деревянно лишь зевнет вослед.

 

1984 г.

 

Поэты

 

Веселое племя бездомцев отчаянных,

Великое племя умелых гуляк…

Когда же они перестанут ночами

Будить по России людей и собак,

 

Кричать свои песни на заспанных улицах,

Случайным прохожим поэмы читать,

На утренний свет в понедельники хмуриться,

С трудом покидая чужую кровать?

 

Когда перестанут сгибаться под ношей,

Все беды России в душе пронося?

Когда обретут они имя «хороших»

И выучат русское слово «нельзя»?

 

Неужто однажды наступит такое –

Земная на них снизойдет благодать,

И станут по скверикам в полном покое

Поэты в урочное время гулять,

 

Горящие лики сокроют личины,

Забудется бремя долгов и грехов,

Все будет достойно, прилично и чинно,

Но только… не будет на свете стихов!

 

1981 г.

 

* * *

Во Вселенной ветер свищет,

На Земле рыдает волк…

Не пойму, кого мы ищем

И какой находим толк?

 

Не пойму, кого мы любим

И кому же мы верны?

Не пойму, зачем мы людям,

Если мы им не нужны?..

 

 

Графоман и гений

 

Были розы и морозы,

Были слезы и березы,

Были грозы и мимозы.

Он твердил себе:

«Пиши!»

Но чего-то было мало,

Но чего-то не хватало.

Строчка в небо не взлетала,

В строчке не было души.

 

Чудо-музыка играла,

Люстра хрусталем пылала,

Шелк отбросив покрывала,

По паркету он шагал.

Но чего-то было мало,

Но чего-то не хватало…

 

А из дальнего квартала

Гул под звезды уплывал.

 

И на самом краю этого квартала,

В маленьком ветхом домике…

 

Были Розы и Морозы,

Были Слезы и Березы,

Были Грозы и Мимозы.

Он твердил себе:

«Молчи!»

Но, не спрашиваясь, снова

На листе являлось Слово

И, живей всего живого,

Било молнией в ночи.

 

Им одна луна сияла,

Их одно гало сжимало,

Даже одного начала

Были корни жгучих ран,

Но, зайдясь от потрясений,

Все еще в плену видений,

Лик ронял в бессмертье гений,

Лоб в подушку – графоман.

 

В ночном

Автомобилю ВАЗ-2101

№ 68-81 ЯКК

 

60 лошадей,

Вы устало стучите копытами.

60 лошадей,

Ваш хозяин в колдунью влюблен.

И умчав от тоски

Колеями глухими разбитыми,

С вами вместе в ночное

Сегодня отправился он.

 

60 лошадей,

Затихает в ночи ваше ржание,

Высоко-высоко

Загорается в небе звезда.

Пусть сорвется она:

Загадаю такое желание –

240 подков

Не исполнят его никогда.

 

60 лошадей…

Дорожают бензин и свобода.

Я вздохну, закурю

И чуть-чуть у костра погрущу.

60 лошадей,

Погуляйте в лугах до восхода,

Из упряжки стальной

Я на волю всех вас отпущу.

 

Искупайтесь в росе,

Набродитесь по спящему лету,

Побывайте хоть раз

В лошадином обличье своем.

Но вернитесь с зарей,

Мы еще полетаем по свету,

Мы еще главный приз

В самой бешеной гонке возьмем.

 

Эх, залетки мои,

Перестаньте во мне сомневаться,

В этом шторме людском

Я не стану игрушкой судьбы.

Я сумею еще

По Тверской с бубенцами промчаться

И красиво уйти,

Вас над бездной

взметнув

на дыбы.

 

1983 г.

 

Сон

 

Черные лошади, черные лошади,

Белые вспышки подков.

Вихрем вздымается снежное крошево,

Пена оскаленных ртов.

 

Стелется пар над ночною равниною,

Нет ни луны, ни огня.

Черные лошади мчатся лавиною,

Ветер сбивает меня.

 

Ближе и ближе, сверкая белками,

Гневом и болью полны.

– Черные лошади, я перед вами

Сроду не знаю вины!

 

Но заклубится смертельное ржание

Как неизбежности рок:

-- Разве не помнишь, за что наказание,

Жалкий ослепший пророк?!

 

Что это было, терзания прошлого?

Или грядущего знак?..

Чёрные лошади, чёрные лошади,

Чёрный, как бездна, вожак.

 

1978 г.

 

Памяти поэта Валерия Конькова

 

Он был моим другом, ровесником

и умер от второго инфаркта в 38 лет

 

Черный град – по красной крышке гроба…

Кто так быстро ожидал конца?..

В этом мире слишком много злобы,

Вот и надрываются сердца.

 

В этом мире слишком много грязи,

Мы по ней, как по болоту, – вброд.

В этом мире слишком много мрази,

Скрывшейся в понятие «народ».

 

В этом мире доброта не в моде,

В этом мире совесть – не в ходу.

Все поэты при любой погоде

С этим миром были не в ладу.

 

Ты унес в последнюю дорогу

Груз невзгод и пустоту сумы.

Передай привет, Валерка, Богу

И скажи, что скоро будем мы.

 

… Темнота дрожит тревожно-зыбко

И звезды упавшей гасит свет,

Но горит, горит твоя улыбка

Огоньком добра на злой земле.

 

3 февраля 1990 г.

 

* * *

Я на небо теперь не в обиде,

Небу должное надо воздать.

Я сегодня впервые увидел:

Есть над каждым в России звезда.

 

Сколько их – и огромных, и малых

Народилось под сонной луной –

То холодных и сумрачно-алых,

То слепящих святой белизной.

 

Эти звезды – вершина людская,

Их желания, боль и любовь.

Эти звезды с земли не пускает

Равнодушная тяжесть столбов.

 

Алый с белым – щемяще красиво,

Гаснет слово в далеких лугах…

И горит на погостах России

Млечный путь, утонувший в снегах.

 

«Патриот»

 

На заброшенном погосте,

Выпив старого винца,

По ночам играют в кости

Три веселых мертвеца.

 

А четвертый не играет,

Он обижен на судьбу.

Он лежит и лишь вздыхает

В лакированном гробу.

 

Он когда-то жил в столицах,

В высшем обществе витал,

Но приплыл сюда, как птица,

Запакованный в металл.

 

Потому что в каждой речи,

Умиляя тем народ,

Повторялся он извечно,

Что, мол, истый патриот.

 

О корнях своих о древних

Ностальгически вздыхал

И забытую деревню

Лучшим местом называл.

 

В лицедее криводушье

Не узрели господа,

И посмертно самой глушью

Был он принят навсегда.

 

Вместо мраморных надгробий

По-над ним -- простецкий крест.

И безжалостно коробит

Бескультурье диких мест.

 

А соседи только знают

Дотлевать, играть и пить

Да еще и укоряют:

«Надо родину любить!..»

 

 

 

Рубеж возврата

 

Это как предел для осторожных,

Не решивших – сметь или не сметь?

В этой точке развернуться можно

И назад спокойно долететь.

 

Заведут по схеме на посадку,

Огоньками приводов светя.

И аэродром привычно гладкий

Примет осторожное дитя.

 

А у нас черта осталась сзади,

Гранью меж победой и бедой.

Мы летим в стандартном звездопаде

Дерзкой поперечною звездой.

 

Накрепко судьба в ладонях сжата,

Ветер в крыльях яростно поет.

Мы уже за рубежом возврата,

И одна дорога нам – вперед.

 

 

* * *

Молча рухну на угли брусничные

И сгорю в их бездымном огне,

Чтоб царевна одна нестоличная

Позабыла совсем обо мне.

 

Чтобы кровь на костре закипела,

Разом выплеснув тысячи строк

И, оставив ненужное тело,

Обратилась в рубиновый сок.

 

И чтоб после случайный мальчишка,

По тропинке бредя босиком,

Вдруг нашел обгорелую книжку

С недописанным русским стихом.

 

 

* * *

Мне пройтись бы тихою деревней

И, портфель повесив на забор,

С Алевтиной -- местною царевной—

Повести нехитрый разговор.

 

Чтоб она мне больше – про картошку,

Ну а я ей – про платок к лицу.

И чтоб полночь лунную дорожку

Выткала потом к ее крыльцу…

 

Чтоб подсолнух тыкался в оконце,

Голову смущенно наклонив.

И чтоб утром разбудило солнце,

Горницу всю золотом залив.

 

Чтобы жить, не задыхаясь в стрессе,

Просто пить из кружки молоко,

И писать стихи не о прогрессе,

А о том, как дышится легко.

 

Чтобы в строчках шелестело сено

И с листов срывались облака.

И волной скребла в калитку Лена,

Мудрая сибирская река.

 

 

 

Богиням

 

То легки и переменчивы,

То серьезны и мудры –

Как меня любили женщины

Золотой моей поры!

 

Нежным страстным и таинственным

Упивался я огнем.

Знаю, был я разъединственным

В этот миг для них царем.

 

Ну и я, как мог, их баловал:

Рвал им звезды, кутал в синь

И с плеча, по-царски жаловал

Только звания Богинь.

 

Где же вы, Богини нежные,

Боги кто у ваших ног?

И куда под вздохи снежные

Вас увел мираж дорог?

 

Позабыта-перемолота,

Тает сказка на глазах…

Но сияют вечным золотом

Нимбы в ваших волосах.

 

 

Девочка

 

Ты мне не пара – красавица ты и отличница,

Возле тебя старшеклассники вьются гурьбой.

Гордая девочка в платьице школьном коричневом,

Ясно без слов, что случайно я рядом с тобой.

 

Знаю, тебе надоел я своею привычностью,

Как надоесть может вечный по парте сосед.

Строгая девочка в платьице школьном коричневом,

Ты уж прости, что опять я гляжу тебе вслед.

 

Шарик земной через зимы и осени катится,

Весны мелькают, и вот уже -- бал выпускной.

Странная девочка в белом, как облачко, платьице,

Что ж ты опять белый танец танцуешь со мной?

 

Сердце не знает, поется ему или плачется

В музыке самого первого взрослого дня…

Милая девочка в белом, как облачко, платьице,

Что ж ты так нежно сквозь слезы глядишь на меня?..

 

 

* * *

Я возьму свою лучшую строчку

И стрелой в небеса запущу:

– Отыщи мне царицыну дочку,

Ту, что сам я никак не сыщу!

 

Отыщи и отметь на излете

Мне удачу мою и судьбу,

Что живет в безымянном болоте

Или дремлет в хрустальном гробу.

 

Я ей сердце и душу открою,

На нее прогляжу все глаза…

Но стрела, изогнувшись дугою,

Бумерангом вернется назад.

 

 

* * *

«Я помню чудное мгновенье…»

А. Пушкин.

Какое вдруг явило чудо

Твои прелестные черты,

Скажи, возникла ты откуда

Средь этой скорбной суеты?

 

Ты так на прочих не похожа –

Светла, беззлобна и чиста…

Зачем же, душу мне тревожа,

Твоя сияет красота?

 

Скажи, зачем такие очи

И этот нежный запах роз

В стране, разорванной на клочья,

Летящей с гиком под откос?!

 

 

Аттракцион с удавом

 

Аттракцион, аттракцион!

Нас только двое – я и он.

Он так силён,

И так зелён,

И так игрою увлечён!

Летит кольцо,

Еще кольцо!

Удар в плечо,

Удар в лицо,

И верит он,

Что буду я

сейчас сражен.

Но кольца сбрасываю я,

Пока еще берет моя.

А зал, дыханье затая,

Глотает стон.

 

Он так силён,

Он так зелён,

Он злобой джунглей напоён.

И хоть быка раздавит он,

Стальной питон.

Ему б накинуть два кольца.

И – хруст костей,

И – мел лица…

Но кольца сбрасываю я!

Аттракцион!

 

 

Откуда твари этой знать,

Как жизнь меня пыталась сжать.

Я кольца скидывать и рвать

Приучен ей.

Летит кольцо,

Еще кольцо!

Удар в плечо,

Удар в лицо.

Скрипит душа,

Кричит крыльцо,

Но я сильней!

 

Он так силён,

Он так зелён,

Но в третий ряд не смотрит он,

А я тобою огражден

От силы зла.

Удар в плечо,

Удар в лицо…

Но опускаешь ты лицо,

И на руке твоей кольцо!

И на груди моей кольцо,

И в черноте дрожит кольцо,

Большое алое кольцо…

Его взяла…

 

В деревне

 

Я иду вдоль домов,

Помня каждый с конька до порога,

Зная каждый штришок

В биографии стен и людей.

Я иду вдоль домов

По знакомой до рытвин дороги,

И куда б я ни шёл,

Не пройти мне калитки твоей.

 

Я рукой проведу

По сосновым неструганым рейкам,

Будто снова коснусь

Твоей гордой и чёрствой души.

И во двор не войду,

И не сяду с тобой на скамейку.

Постою, повернусь

И растаю в вечерней тиши.

 

 

* * *

Обернулась принцесса ведьмой,

Обернулась любовь бедой.

Мне теперь добрести суметь бы

К роднику, что с живой водой.

 

Мне без этой воды не подняться,

Рук распятых с креста не сорвать.

Девять воронов в небе мчатся,

Созывая воронью рать.

 

Девять воронов кружат низом,

Девять воронов рвутся в крик.

Как их круг надо мною близок,

Как далек от меня родник.

 

 

Встреча

 

За десять тысяч долгих верст от дома,

Где дремлет Градчин древнее кольцо,

Вдруг ослепило дерзко и знакомо

Твое внезапно близкое лицо.

 

И я на миг застыл остолбенело,

Узнав и голос, и разлет бровей.

Но вот в какие дни, в каких пределах

Тебе стихи я пел, как соловей?

 

Кто ты – святая, грешница, царевна?

Моя звезда или моя беда?

В каких мирах,

в каких эпохах древних

Ты в душу мне запала навсегда?

 

Откуда в этот полдень ты явилась?

Какие силы лик твой принесли?

Ты, может, из-под купола спустилась,

А может, проросла из-под земли?

 

Скажи!

Но ты качаешь головою,

Не обронив ни слова мне в ответ.

Уходишь вновь,

чтоб встретиться со мною

Однажды в полдень через сотни лет.

 

Прага, 1986 г.

 

 

 

* * *

В Прагу робко вступает дождь,

Чуть усталый осенний дождь.

Куполов золотая дрожь

Потянулась в зенит.

В этот час ты меня не трожь,

В этот миг ты меня не трожь,

Куполов золотая дрожь

В моем сердце звенит.

 

Купола уплывают ввысь,

Купола воздымают жизнь,

Возвышают до неба жизнь

На обычной земле.

Я застыну в немом окне,

Вспыхну в их золотом огне,

Я за ними взлечу во сне,

Звездный вычертив след.

 

Я согласен сгореть дотла,

Помогите мне, купола,

Лишь бы песня моя жила,

Тайной неба полна.

Чтоб сжигали стихи перо,

Разбивали замки ворот,

Чтобы выжгла их серебром

На Влтаве луна.

 

Прага, 1986 г.

 

 

* * *

«И в эту секунду она поняла…»

А.Куприн. Гранатовый браслет

 

Это будет. Тревожною ночью.

Бросив вызов ослепшей судьбе,

Я браслет из гранатовых строчек

С синим ветром отправлю тебе.

 

И твое обожжет он запястье,

И бесчувствия рухнет скала.

И поймешь ты, что главное счастье

Ты сама стороной обошла.

 

Но в былое не выслать погони –

За спиною горят корабли,

И распяты крылатые кони,

Что тебя бы ко мне принесли.

 

И ко лбу моему не склониться,

Ты застынешь над ним на века…

И сломается бровь, будто птица

Под внезапным дуплетом стрелка.

 

 

* * *

Склеивать обломки мы не будем,

На помин любви устроим пир…

Говорят, что после смерти люди

Вновь, детьми, приходят в этот мир.

 

Верю, ты вернешься светлой, нежной,

Солнечным и добрым я вернусь.

И опять в осенний вечер снежный

В переулке вдруг с тобой столкнусь.

 

Перепишем набело мы снова

Черновик исчерканной любви…

Только ты узнай меня, другого,

И себя тихонько назови.

 

 

 

 

 

Рябиновые бусы

 

И опять горят на белом

Эти красные рубины,

Разбросала их горстями

В палисадниках зима.

Нам с тобой не разминуться

У заснеженной рябины,

Знаю я, что в этот вечер

Ты придешь сюда сама.

 

И пускай вздыхает зябко

Заметенная береза,

Мы с тобой считать не будем

Ни минуток, ни часов.

Ведь становится чуть слаще

От сибирского мороза

Даже горькая рябина,

Даже горькая любовь.

 

Мы пойдем с тобою тихо

По заснеженной дорожке,

И про все, что было прежде,

Ты, пожалуйста, забудь.

Можно, я тебе надену

Две рябиновых сережки

И рябиновые бусы

На твою повешу грудь?

 

 

 

Приморский триптих

 

1.

 

Эти волосы дышат светом,

Золотой озорной звездой,

Эти волосы дышат летом

И соленой живой водой.

 

Эти волосы плещут морем,

За волной торопясь взлететь.

Эти волосы станут горем,

Если долго на них глядеть.

 

Эти волосы – грусть и нежность,

Златокрылый пролетный стерх.

Эти волосы – неизбежность,

Неизбежность паденья вверх.

 

2.

Радость ты или горе, --

Тайной влети в окно…

А виновато море,

Только оно одно.

 

Море тебя родило

Где-то во тьме ночей,

Из бирюзы отлило

Тайну твоих очей.

 

Море, обнявшись с летом

И зачерпнув луну,

Долго поило светом

Этих волос волну.

 

Море решило мудро:

Что красоту беречь!

И обнажило утром

Золото этих плеч.

 

Юной богиней встала

Ты на его холсте…

Море меня распяло

На золотом кресте.

 

3.

 

Твое истаивает имя,

Как в океане дальний буй,

Но жжет ночами нестерпимо

Тот беспощадный поцелуй.

 

Не обольщен, не обворован,

Тобою сбит, но не забыт,

На все века я им таврован.

И он горит, горит, горит.

 

В его смертельном трепетанье,

В его неведомых лучах

Твое колышется дыханье

И мечется моя печаль.

 

В нем эти губы, эти плечи,

И этот взлет ресниц к луне…

Тобой приговорен я вечно

Сгорать на медленном огне.