Mobile menu

 

 

Невыдуманный рассказ

Эта история в действительности произошла со мной и моими друзьями в горах Южной Якутии, я лишь облёк её в художественную форму...

Завтрашний день объявлен нерабочим. Во-первых – прошли две положенные по полевым геологическим законам недели, во-вторых – у Таньки именины. И это, конечно, главное. Весь отряд сегодня ходит с таинственными и озабоченными лицами, – понятно: каждый из шести бородачей хотел бы преподнести в подарок что-нибудь такое, чтобы ахнула не только она, но и все остальные. А что неожиданное можно отыскать на дне рюкзака, если небольшая горстка людей уже почти отработала полевой сезон, провела в полном отрыве от цивилизации на отрогах глухого Сетте-Дабана четыре месяца? Тут не только каждая захваченная с собой безделушка примелькалась, но, кажется, даже все сколько-нибудь примечательные истории рассказаны. Так что надеяться можно лишь на свою находчивость да щедрость тайги и гор.

А всем ох как хочется подарить Таньке что-то необычное ... И каким ветром занесло в геологию такую красавицу?' Волосы – золотое облако над головой. Войдет в палатку – будто все изнутри осветит. Глазищи огромные, серо-голубые – сапфировые, как определил наш минералог Сергеич. И фигурка – словно у балерины. Кажется – под рюкзаком сразу пополам сломается. Впрочем, полновесный рюкзак ей за лето ни разу поднять не дали – жалели. Могли на этот раз себе позволить – одна красотка среди шестерых здоровых парней. А вообще-то в полевых партиях такие не приживаются. Тут остаются "рабочие лошадки" – не так ладно скроенные, но зато крепко сшитые. В тайге с лица, как говорится, воду не пить. Гораздо важнее, чтоб геологиня могла положенную ей норму образцов из маршрута принести, палатку поставить, лошадь навьючить.

А Танька без подкрашенных ресниц и напомаженных губ ни в один маршрут не вышла. Хоть и посмеивались поначалу мы над ней, но красота – великое оружие, и ею-то подсекла нас студентка под корень. Особенно Саньку, моего однокурсника и соседа по общежитию, а в данный момент –практиканта-дипломника. Крутился он вокруг неё больше всех, помогал разбирать образцы, всё норовил попасть в один маршрут, звал ловить хариусов. Но ... безуспешно. Наша принцесса его никак не выделяла, а лишь посмеивалась: "Куда же я с тобой пойду, ты же плавать, Санечка, не умеешь, а речки вброд переходить надо. Кто кого из нас спасать будет?.. Рыцарь ... ".

 Но Санька надежды не терял. Естественно, к завтрашнему дню ему нужен был самый лучший подарок, и он просто не находил себе места. Наблюдая за ним, я потихоньку посмеивался: у меня уже было что вручить Таньке. Вчера утром, идя к речке умываться, я неожиданно наткнулся в зарослях тальника на маленького зайчонка-листопадника. Он еще почти не умел бегать, и поймать его было делом минуты. Теперь этот самый зайчонок сидел в пустом ящике из-под тушёнки и ждал своего часа. Я потихоньку стащил у Таньки голубую капроновую ленточку и сделал из нее огромный бант. С бантом на шее зайчонок будет просто неотразим. Представляю, как, увидев его, Танька всплеснет руками и выдохнет свое любимое: "Прелесть!" А после праздничного ужина мы вместе унесем его в лес и выпустим ...

Хитровато улыбался старший геолог Костя, который наверняка сумел потихоньку испечь фирменный пирог с голубикой и сгущёнкой. Загадочно посвистывал Сергеич. Невозмутимо сидел над полевым дневником начальник отряда Егор Степанович. И лишь два человека бродили по лагерю будто неприкаянные – Санька и Николай, молодой специалист.

Танька, сославшись на усталость, ушла в свою палатку, пообещав, однако, быть завтра "в боевой форме и праздничной раскраске" И тут Саньку озарило. Он решительным шагом направился к Егору Степановичу, отвел его в сторону и принялся в чем-то убеждать. Вскоре начальник закивал головой, соглашаясь, потом замотал ею отрицающе. Санька чуть погрустнел, в чем-то уступая ему. Затем, подхватив под руку Николая, Санька подвел его ко мне и посвятил в свой план:

– Слушайте, парни. Месячишко назад я засек на Водопадном кварцевую жилу. Рудной минерализации – никакой, но зато полно друз хрусталя. Часик покрошить ее молотком – таких образчиков можно накопытить! Сам видел – кристаллы с палец! Что нам пять верст, расстояние, что ли? Так, вечерняя прогулка по свежему воздуху ... Шеф одного не пускает. Рванем втроем! Завтра Таньке подарить ...

– Конечно, пошли, – обрадованно подхватил Николай.

– Ну, за компанию можно, – согласился и я.

Через несколько минут мы с рюкзаками и самыми крепкими молотками, прихватив на всякий случай пару карабинов, зашагали по берегу Восточной Хандыги, протекавшей неподалеку от нашей базы и терявшейся за зубчатой стеной синеющих гольцов.

Воды в речке было немного, и мы без всяких осложнений, подняв голенища болотных сапог, перебрели ее километрах в трёх ниже лагеря, прямо против устья ручья Водопадного.

Как и обещался, меньше чем за час Санька вывел нас к жиле. Она светилась в темно-серой отвесной стене алевролита, как желтовато-белое брюхо огромного тайменя. Внизу, у подножия обнажения, громоздились обрушенные водой, солнцем и морозами глыбы кварца, изъеденные полостями. Со стенок этих полостей-занорышей и сверкали гранями прозрачно-водяные кристаллы.

С азартом охотников, настигших добычу, мы дружно застучали молотками. Каждый разлом мог принести удачную находку, таившуюся внутри камня. Время от времени это случалось, и тогда в перестук молотков вплетался чей-то возглас восхищения.

Саньке повезло больше всех. Отпихнув поначалу ногой невзрачную сероватую глыбу, он все же ударил по ней несколько раз молотком. Большой кусок кварца раскололся на две половинки, и внутри одной из них вдруг ярко полыхнули густым фиолетовым цветом пять кристаллов-близнецов размером с карабинный патрон.

– Аметист! Аметист! – заплясал на месте Санька. – Вот повезло, братцы! Вот повезло!

– И впрямь аметист, выставочный образец ... – подтвердил Николай. – Везет же людям... Сразишь завтра Танюху наповал. Кстати, по поверьям древних, аметист – он от пьянства предохраняет, так что сей дар Сергеичу больше бы подошел.

– Ничего, перебьется твой Сергеич, в крайнем случае, ампулу вошьет, это надежнее, – крутил в руках аметистовую друзу сияющий Санька.

У нас с Николаем как-то сразу пропало желание крушить глыбы. Все было ясно, как с прыжком Боба Бимона на недавней Олимпиаде: во второй раз такое произойдет лишь в следующем столетии...

Николай достал сигареты, присел на камень. Я тоже опустился на осыпь и начал складывать в рюкзак образцы, отбрасывая самые невыразительные, чтобы не тащить лишнего груза. Через пару минут этим делом занялся и Санька, наконец-то справившийся с распиравшим его восторгом удачливого кладоискателя. Аметистовую друзу он положил поверх остальных образцов – чтобы не повредить, а к тому же сунул в двойной матерчатый мешочек для проб.

Теперь, остыв от азарта, мы все как-то разом заметили, что на горы  опускаются сумерки. Осенний день в Южной Якутии недолог, а стрелки часов уже приближались к восьми.

– Давайте, ребята, побыстрей, – заторопил Николай. – Надо бы речку засветло перейти, а то залетим сослепу в яму…

Закинув за спину карабины и получше укрепив потяжелевшие рюкзаки, мы быстро зашагали вниз по распадку. Когда подошли к Восточной Хандыге, показалось, что шум ее перекатов как-то изменился, стал чуть громче ... И словно в подтверждение Николай произнес вслух:

– Парни, слышите? Перекаты-то, кажется, заговорили! Не прибыла ли водичка?

– Откуда ей взяться! – возразил Санька. – Дождей уже неделю нет, ледники все стаяли. Просто, вечером любой шум слышится лучше.

Определить в сумерках на глаз – поднялся ли уровень – было сложно. Постояв несколько минут на берегу, мы решили, что если вода и прибыла, то сантиметров на десять. В этом ничего страшного нет – даже сапоги не зальет. Тем более, что в каких-то ста метрах заманчиво темнел противоположный берег, а перспектива ночевки у костра в осеннюю ночь не очень-то улыбалась.

На всякий случай решили переходить речку не поодиночке, а цепочкой, придерживаясь друг друга.

Первым в поток шагнул Николай, за ним – я, последним – Санька. Десяток метров все шло нормально – холодные струи упруго огибали сапоги и лишь бессильно пенились и леденили ноги сквозь резину. Но еще через несколько шагов мы поняли, что вода поднялась довольно ощутимо, видно, где-то далеко в верховьях все-таки прошел дождь. Белая пена кипела возле самого верха голенищ, и стало ясно, что сухими нам на тот берег не перейти. Впрочем, за лето мы мокли подобным образом не раз, и это не считалось особым ЧП. Только чем ближе была осень, тем неприятнее становились такие водные процедуры. И все-таки лучше прийти в лагерь с мокрыми ногами, чем дрожать ночь у костра.

– Ну что, парни, купаемся? – повернулся к нам Николай.

– Придется, – разом вздохнули мы с Санькой.

Еще через пару метров леденящие струи хлынули в сапоги, обжигая ноги. По всему телу пробежал озноб, но одновременно каждый непроизвольно отметил, что разом потяжелел десятка на два килограммов и стал заметно устойчивее. Мы медленно двигались вперед, теперь уже крепко держась за протянутые друг другу руки и подаваясь всем телом навстречу потоку, стремясь уравновесить его бешеную силу. Дело, кажется, пахло не только мокрыми ногами. За лето нами прочно была усвоена аксиома здешних горных рек: если вода дойдет до пояса – в ней не устоять даже Гераклу, собьет с ног и потащит. И не дай бог за что-нибудь зацепиться. Год назад в этой самой Восточной Хандыге один мастер спорта по плаванию, попав в подобную ситуацию, подделся воротником куртки за корягу, не смог отцепиться и захлебнулся. А ведь запросто переплывал свою Волгу.

Все произошло гораздо раньше, чем мы ожидали. Катящийся по дну,  невидимый нам валун ударил по ногам Саньку. Он вскрикнул и упал, резко отпустив мою руку. Я потерял равновесие, машинально дернул Николая. Цепочка разорвалась, и мы вслед за Санькой рухнули в воду. Она ошпарила, сдавила безжалостными тисками грудь, виски, закружила, поволокла, стараясь прижать ко дну, измочалить о зубатые "щетки" перекатов.

Удивительно, но у меня так и не возникло чувства страха. Мозг работал четко, мгновенно выдавая решения. Вынырнув, я сразу определил направление к берегу и поплыл. Впрочем, плаванием это передвижение было назвать трудно. Невольными союзниками злобного потока стали карабин и рюкзак с образцами, тяжелые сапоги и намокшая одежда. Освобождаться от всего этого было некогда – счет шел на мгновения, и этих мгновений явно не хватило бы для того, чтобы снять хорошо подогнанный и дополнительно закрепленный завязками на груди рюкзак или расклиненные мокрыми портянками сапоги. А карабин я просто обязан был вынести.

Я выбрасывал на миг из бурлящих струй голову, делал один-два вздоха наполовину с водой и, уходя к самому дну, изо всех сил греб руками, пытаясь одновременно отталкиваться ногами от катящихся камней и скалившихся зубов сланцевых "щеток". Оказалось, что такой метод передвижения приемлем, во всяком случае – берег медленно приближался. До него оставалось каких-то двадцать шагов, но пока я преодолел треть из них, мимо пролетело метров пятьдесят галечной косы.

"Ерунда, доплыву, доплыву", – мысленно твердил я себе, стараясь рассчитать силы, которых как будто должно было хватить.

До берега оставалось десять метров, восемь, пять ...  Еще немного - и победа. Но тут я вдруг оказался напротив устья впадающего в речку ручья. Его пенная струя злобно толкнула в грудь, хлестнула волной в лицо, заставив закашляться, развернула и отбросила назад на несколько метров. Что бы значили эти метры на моей родной Лене, а здесь они могли стать роковыми.

В мозгу полыхнула злость. "Неужели придется захлебнуться, утонуть в этой жалкой речонке, которой и на приличных картах-то потом не найдут! Нет! Врешь! Доплыву! Я – счастливый, я – удачливый. Не зря же мне на вечеринке перед полем достался единственный пирог-сюрприз с углем... Зубами буду за дно цепляться, но выползу. Врешь ... ".

И снова руки зло отбрасывают воду назад, а рот ловит, ловит спасительный воздух. И все ближе, ближе берег, хоть все короче и короче мои нырки, и (я – счастливый!) нет больше впадающих ручьев ...

И вот, как мезозойский ящер, я медленно выползаю на черную гальку, тяжело падаю на нее. В голове стучит только одна мысль: "Что с ребятами? Что с ребятами?".

 Поворачиваю лицо направо, не в силах его поднять и царапая о камни. Вижу Николая. Он стоит на четвереньках на берегу чуть выше меня по течению. Его корежит от рвоты, вода хлещет изо рта.

"Молодец, выплыл!" – радуюсь и поворачиваю голову в другую сторону, по-прежнему не в силах шевельнуть другими частями собственного тела. И снова ликую. Санька лежит на косе, метрах в двадцати ниже меня. Ноги его в воде, но голова и грудь на суше. Он не шевелится, но раз сумел выползти, значит – жив!

Не переставая краем глаза наблюдать за Санькой, я, наконец, медленно переворачиваюсь на спину и с трудом поочередно поднимаю вверх ноги, чтобы вылить воду из неимоверно тяжелых сапог: иначе мне не встать.

Сапоги становятся легче, но тут я боковым зрением вдруг замечаю, что Санькина голова начинает безвольно скользить по гальке, сползая в воду –его стягивает течение. Непонятно откуда взяв силы, вскакиваю, падаю, снова вскакиваю и неуклюжими прыжками, едва сохраняя равновесие, устремляюсь к нему. Сзади, тяжело храпя, бежит Николай. Мы хватаем Саньку уже в воде, оттаскиваем от нее на пару метров и валимся рядом.

Теперь начинает полоскать меня. Я отползаю в сторону и в перерывах между скручивающимися спазмами вижу только плывущие куда-то у самых глаз черные камни да слышу голос Николая:

– Санька! Санька! Ты живой? Санька!

Проходит несколько минут. С трудом сажусь на гальку возле Николая, который держит на коленях Санькину голову и трясет ее. И вот посиневшие Санькины губы разжимаются, и он начинает шептать:

– Не плачь, Танечка. Не плачь ... Я сейчас... я сейчас ...

Мы с Николаем переглядываемся и понимаем друг друга без слов: Санька бредит. И он вдруг открывает глаза, поворачивает голову к откосу, долго всматривается, а потом непонимающе спрашивает нас:

– А она где? Где Танька? Она же там стояла, вон там. И звала. Плакала...

Какое-то время мы пытаемся окончательно прийти в себя. Потом Санька начинает вспоминать:

– Плыву я ... до берега еще далеко, а сил нет, нахлебался. Чувствую – не дотяну... В глазах кружится, темнеет. А потом и вовсе всё чернотой залило... И вдруг посветлело. Вижу берег, склон этот, а на нем – Танька. Бегает и плачет. И меня зовет, руки тянет... И так я к ней рванулся! А потом опять все почернело. Очухался вот... мордой в гальке…

– А я мать вспомнил, пока плыл, – тихо сказал Николай. – Она бы у меня совсем одна осталась, старенькая. Нельзя мне было сегодня здесь... Поэтому, наверно, и выплыл...

– А я – пирог с углем, – выдыхаю я.

– Какой пирог? – настороженно оборачиваются ко мне оба. – Ты что? Ты... в норме?

– Помнишь, – обращаюсь к Саньке, – как всем курсом пирожки пекли? Из трехсот штук один сделали с углем и решили, что он достанется самому счастливому ...

– А-а ... помню ... - наконец-то догадывается Санька. – Выходит, не зря он тебе достался.

Мы развели костер – выручили залитые парафином спички – не спеша обсушились и договорились пока не рассказывать о происшествии: и от шефа нагорит, и праздник завтрашний будет испорчен.

Подходя к лагерю, старались держаться этакими бодрячками: ну, чуть задержались, а почему бы, в конце концов, не погулять подольше вдоль вечерней речки! Однако у самих палаток натянутые на лица нейтрально- благодушные маски мгновенно слетели. Без нас явно что-то произошло. У большого костра бестолково суетился с веслами в руках Костя, а рядом Сергеич торопливо накачивал насосом резиновую лодку. Из Танькиной палатки доносился нервный крик, она что-то громко доказывала возражающему ей Егору Степановичу.

Увидев нас, Сергеич пнул ногой насос, облегченно сел на обрубок бревна и выдохнул:

– Явились. Слава богу. Мать вашу!.. Идите, успокойте эту истеричку. Часа три уже горит как огонь, температура все сорок, и твердит: "Беда, беда! Саньке плохо!" Лодку вот заставила накачать. Кричит: "Не поплывете вы – сама поплыву!" Чтоб вас всех, студентов!..

Санька метнулся к палатке, но навстречу ему шагнул из нее начальник отряда и остановил предостерегающим жестом:

– Тише! Уснула, фантазерка, мать её... Как отрубилась – на полуслове. И температура, вроде, спала. Навела тут паники... Присмотреть бы за ней до утра надо. Кому-то... Может ты, Ромео? – он насмешливо-ревниво глянул на Саньку. – За ночные рандеву надо платить... Тем более таким экзальтированным особам...

Не поддержав тона, мы все втроем гуськом прошли в Танькину палатку и сели на скамью напротив нар. Она лежала в спальнике, заботливо застегнутом Егором Степановичем до самого подбородка. В полумраке светилось побледневшее лицо, очерченное рассыпанными по темно-зеленому брезенту прядями волос, казавшимися еще золотистее в свете свечи. Дышала Татьяна уже спокойно, глубоко и ровно. Веки ее с остатками размазанной туши тихо подрагивали.

Санька осторожно снял сырой рюкзак, развязал его, достал аметистовую друзу. На стенках палатки заплясали отраженные гранями блики. Он долго вытирал пальцами мокрые кристаллы, а потом поставил друзу к самому Танькиному изголовью.

Будто что-то почувствовав, она глубоко вздохнула, и вдруг на краешках её губ засветилась легкая улыбка.