Mobile menu

 

 

Юрий АНДРИЙЧУК,

член Союза писателей России, член Союза журналистов России

О романе Владимира Фёдорова

Ранней весной просыпается медвежонок-пестун и вступает в первую схватку с жизнью. Ему еще невдомек, почему так жестоко встречает его окружающий мир, но этот первый урок, преподанный ему тайгой, внушает мысль, что надеяться ему в будущем придется только на себя. Он самостоятельно постигает законы существования, смиряясь со своим местом в суровой среде обитания; пробуя и ошибаясь, пробуя и угадывая, звереныш, а в последствии Зверь, старается одолеть свой путь во мраке, не сетуя на судьбу и не уповая на высшую справедливость, на которую надеется человек. У него нет иллюзий, что его ожидает счастье где-нибудь и когда-нибудь; единственное, к чему стремится звереныш – избежать или преодолеть опасность, ибо его главная забота заключается в  естественном желании выжить. И только потом имеет значение все остальное, свойственное живому миру. В том числе и любовь, пусть животная, звериная, медвежья – а все же чувство, приподнимающее его дух до высоты божьего существа.

Это не приключенческая книга, где с самого начала ясны устремления главных героев и весь сюжет состоит из возникновения и преодоления препятствий на пути к цели. Но это и не детектив, где у читателя и автора идет игра в догадки, соревнование в том, кто первый узнает в силу логических измышлений, в чьем образе скрывается убийца. Однако по остроте сюжета книга не уступает ни тому ни другому, а по остроте содержания – резко отличается в лучшую сторону: есть идейная новизна, свежесть одухотворения и острое литературное послевкусие. 

Роман объединяет разные жанры: реальность, мистика и фантастика – синтезируясь, они становятся одним целым, которое источает мощные потоки впечатления и заставляет читателя испытать сильные чувства и даже потрясения. «Сезон Зверя» – феноменальное художественное явление, в котором ужасное соседствует с прекрасным, романтическое с натуралистическим, вдохновенное с депрессивным. Во многожанровости романа заложен принцип сюрреализма (но не сам сюрреализм), отличающийся возможностью органического соединения несоединимых, казалось бы, сущностей. Это становится наглядным на полотнах живописцев в том же роде, что и Дали, где на одной поверхности помещаются объемные предметы из разных пространств, сливаясь и перемешиваясь, распадаясь  и вновь собираясь по отдельным деталям или их признакам, и где, скажем, невидимое лицо вдруг проступает под взглядом зрителя, поменявшего вдруг перспективу картины в своем восприятии. Так совмещаются миры разных измерений на одной плоскости для сопоставления их и анализа. 

Если реализм вполне ясен для романа (он положен в основу), то мистицизм и фантастику все-таки необходимо объяснить. Почему автор использует их? Мистицизм романа «Сезон Зверя» исходит не из соображений привлечения зрителя, и не из современного модного тяготения ко всяким диковинкам. Он основывается на изучении автором устных народных преданий и представляет собою значимое  культурологическое явление. Мистические истории в романе не выдумка – таково представление человека о сфере своего обитания.

С точки зрения европейской литературы данный мистицизм следует воспринимать как продолжение традиций средневековой культуры, в которой оборотни показывались с полной уверенностью их реального существования. Мы и сейчас, в XXI веке, многое подтвердив из ранее невероятных явлений наукой, все же не можем сказать ничего существенного о других мирах и измерениях, имея только косвенное подтверждение их жизнеспособности. Математики доказали, что параллельные миры существуют и соединены предположительно черными дырами. Так что не стоит высокомерно относиться к мистике и считать серьезное к ней отношение суеверием. Мистика в романе дает возможность поставить вопросы и открыть полемику относительно явлений, переживаемых чувственно, но необъяснимых, а может и необъятных, для разума. Сам способ подобен математическому, который прежде доказательства предлагает принять за истину, например, что две параллельные прямые пересекаются где-нибудь в бесконечности, а потом на основе этого допущения доказывает, что так оно и есть.        

Почему автор обращается к фантастике? Чтобы сравнить «варварство» земной жизни, утопающей в чувствах – любви, ненависти, страхе, азарте и др. – с рационалистической на планете Лемар, где живут тоже люди, но нашедшие метод избавится от чувств и, значит, мук. Им кажется, что это и есть идеал. Но так ли это?

Человеческий мир планеты Лемар, стремящийся к совершенству и больше не нуждающийся в природе – флоре и фауне, – искусственно, но искусно, создающий муляжи её, пребывает в неистощимой радости. Все в нем проходит по плану, по науке. Неузаконенное чувствование не предусмотрено, да оно и не возникает: мозг обрабатывается с детства. Считается, что на Лемаре достигнуто всеобщее блаженство. Обитатели планеты примерены со своей участью, а если у кого возникает в сознании смутный проблеск недоверия к нравам и правилам общества, он вынужден погасить его, не дожидаясь возникновения настоящего огня инакомыслия, понимая безальтернативность и бесперспективность противостояния мощи Лемара. Человек хорошо контролируется. И вроде бы наступило совершенство. Лемарцы счастливы, но как-то не по-настоящему, не взаправду. И потому «не все спокойно в Королевстве датском». На идеальной планете бывают «сбои». Ибо не может человек создать рай по усмотрению своему. Автор не дает разъяснение, в чем смысл такого положения. Но читатель вынужден признать, что только в вечном движении к совершенству, а не само совершенство, которое неизбежно на поверку окажется мнимым, может существовать человек. Лишившись воли, он всё равно скучает по стремлению к чему-то своему, смутно понимаемому, и это желание пробивается к сознанию сквозь толщу искусственных запретов подсознания. Но почему – это настоящая тайна! Ибо никому не добраться до самой сути человека, до самых отчаянных его глубин, кроме Бога. И лишившись любви – явления чудесного и странного, никем не разгаданного, Гир – человек   Лемара, тоскует по ней, он жаждет мук и томлений, борьбы, а полученная партнерша, словно кукла из магазина-распределителя, идеально подходящая к его физиологии, только раздражает его. Нет, люди не машины, осчастливить их насильно – невозможно. Человек всё-таки человек, «он ничтожен и все же безмерно велик»*. Сравнивая две системы: инопланетную разумную и земную условно варварскую, – автор всё же тяготеет ко второй, как и один из персонажей романа Гир, который попав на Землю, сначала питает отвращение к ней, но постепенно пропитывается и её любовью, и смыслом. И вот что важно. Здесь, на Земле, ничего еще не победило. Идет процесс борьбы между злом и добром, и в этой борьбе есть надежда цивилизации, возможно, всемирной, но еще, быть может, – и Вселенной. 

Всякое литературное произведение ведет читателя верстовыми столбами аристотелевской поэтики: экспозиция, завязка, развитие, кульминация, развязка, финал. Лишь индивидуальность таланта и своеобразие остранения**  автора делают творение необычным, свойственным только конкретной творческой личности. А Федоров оригинальный писатель. Создавая полотно своего романа, он удивительно искусно выводит штрихи и делает крупные мазки, выбирает самый выгодный для изображения ракурс, приближает и удаляет ровно настолько, насколько того требует чувство гармонии и его личный вкус. Внятно выражается мысль, описываемые картины показаны с должной детализацией, где это требуется, и изображением в общем без излишних подробностей – где они неуместны и только бы отвлекали внимание. И по письму, как по апеллесовой черте, узнается рука большого мастера.

С самого начала особенными манками Федоров вовлекает читателя в жизнь романа, и открывший книгу, затерявшись в страницах, как в тайге, словно по поговорке «чем дальше в лес, тем больше дров», остается в напряжении произведения, пока не увидит просвет финала, и только затем, оглянувшись, удивляется, в каких чащобах ему пришлось побывать, что увидеть и пережить, исследуя бытие и небытие, чтобы оказаться свидетелем всех событий и конфликтов и в результате прийти к постепенному раскрытию авторского замысла. 

Роман состоит из параллельных историй, которые, приобретая общее действие, переплетаются в общую линию повествования. От этого возможности автора увеличиваются, чем он и пользуется. За Пестуном возникает история Степана, превратившегося в оборотня, унаследовав страшный крест своего отца Порфирия. Потом говорится об Афанасии – человеке, в жилах которого течет шаманская кровь. Читательузнает историю практикантки Верки с ее несчастливой любовью и надеждами на новые чувства, и практиканта Валерки – отличного стрелка, но который и сам ранен грустью о прошлом. Предлагается читателю рассказ и о начальнике партии и отряда  Белых, и о спившемся Полковнике, бывшем узнике ГУЛАГа, и о скромном Диметиле (Митителе), и о иностранце Зденеке Шастеле с его рыцарской родословной, и о настоящем инопланетянине Транскриле-Гире.

Все они, появляясь в последовательной череде событий, движут сквозное действие произведения, точно так же, как отдельные людские судьбы, складывающиеся под воздействием неотвратимых причин, движут общую жизнь человечества.  

Желание Федорова показать мир как можно шире, не выходя за рамки художественных границ содержания, осуществлено с адекватной полнотой и утонченностью мастера, владеющего чувством пропорции достаточного и необходимого. И потому сюжет ненавязчиво обогащается рассказами о людях разных профессий, знаниями по многим отраслям, мифами и легендами, а также поверьями народа, проживающего веками в таёжных дебрях. Познавательность вместе с занимательностью и философией – три кита, на которых построена композиционная структура книги.

Тонкий наблюдатель – автор, рассказывает о жизни медведей, с подробностями, как будто он и вправду побывал в шкуре этого зверя. Любопытна жизнь геологов. Представлен быт, работа, отдых у костра людей этой необычной профессии, которым «вроде немного надо». Романтика и трудовые будни.

Рассказы о шаманах навевают дух древности. Федоров заставляет полюбить этих служителей культа, сжившихся с природой тайги, несущих в себе традиции народа, верования и вековую мудрость.

Автор приводит случай, произошедший в действительности в Якутии. На горе, где была могила шамана, лагерное начальство задумало построить аэропорт. Якутские старики стали объяснять, что этого делать нельзя, просили не беспокоить дух усопшего, но их не послушали. И

в результате начались большие неприятности… А прекратились они только после проведенного стариками обряда и принесением в жертву откормленного быка, на которого дали деньги сами же власти по согласованию с атеистической руководящей партией. Вот так.

Одним из героев романа является ошеломляющая своею красотою и чувством предвечного существования тайга, хранящая в себе множество разных историй, легенд и тайн, и словно живое существо реагирующая на всё, что происходит в её глубинах. Символ природы, которая в чреве своем выпестовала человека, а он, будучи неблагодарным, старается использовать её материнские чувства, чтоб пробраться к богатствам, скрытым в недрах и чащобах, но тем самым разрушая равновесие, в котором она существует. Тайга – это и мистическая область. У нее свои законы. Но впитывая от человека зло, она меняется в худшую сторону. Построив ГУЛАГИ в тайге, люди не догадываются, что возбудили природу против себя, притом что и до этого отношения между ними не были безоблачными, хотя и пребывали в относительном равновесном покое. Эта мысль появляется исподволь и вызывает содрогание. На зараженной злом территории персонажам романа не по себе. Они чувствуют тревогу, испытывая неблагоприятную силу этой местности и до конца не понимая причины своего беспокойства. Читатель тоже не может остаться равнодушным. Внимание напрягается, питаясь интригой, и сознание вовлекается в атмосферу конфликтного факта. Автор так изощрённо выписывает посещение геологами места, где раньше был ГУЛАГ, что у читателя неизбежно возникает предчувствие чего-то страшного, омерзительного… Мастерски Федоров подводит его к будущим событиям романа. Здесь открывается чувственное отношение к убийству – не разумом, то есть автор не говорит словами, что, мол, это плохо, он только показывает почти незаметные детали, которые в совокупности взывают к самой природе человеческой, и она реагирует твердым отрицанием насильственной смерти. Сама собой возникает мысль, что тайга, вобрав в себя память о поступках людей, не оставит человека – за то, что он засорил её чудовищными преступлениями. Она будет мстить! Тайга богата, но и опасна. Она любит все живое, но может и погубить того, кто не чтет ее кодекса – по незнанию или по гордыни. С ней шутки плохи, притворство не приемлется: воспринимая все всерьез, отвечает так же серьезно и часто – жестоко. 

Человечество, влезая со своим уставом в саморегулирующуюся и самодостаточную природу, испытывает противодействие с ее стороны. Она входит в опричь человека. Последствия же такого визита «вежливости» непредсказуемы. Вот и участившиеся природные катаклизмы наглядно демонстрируют это.

Финал книги лиричен. Отдаляется Гир-инопланетянин от Земли, оставляя за бортом летательного диска страсти и перипетии её, в которые невольно вовлекся и он. Грустная разлука межпланетной любви. Верке горько, но она радуется тому, что за пределами Земли тяжелораненому Гиру спасут жизнь. И как бы не сложилась дальше её судьба, она будет его помнить всегда. Ему горько от того, что больше никогда ему не увидеться с этой девушкой, пробудившей в нем любовь – явление, которое он узнал здесь, в таёжной глуши. И которое осмыслил только отдалившись от Земли, в полёте, возвращаясь домой, на планету Лемар. Единственный подарок, который он смог передать ей, любимой, и всем, всем людям – это осознание, что такое есть любовь. Его суждение простое и неожиданно цепляющее за душу.

Счастлив тот, кто начинает читать книгу. У него впереди много событий, которые предстанут перед ним, словно вживую, много переживаний, кульминация сюжета и его развязка, а главное  – вывод, к которому вслед за Гиром он придет: «Любовь – это величайший дар  жизни. Она придает жизни смысл. Именно благодаря ей стоит жить».  

А старый медведь, свершив свой жизненный круг, вернулся снова в логово, откуда вышел в самостоятельное существование. Борясь за выживание, отстаивая свое место в тайге, он потрепался и выдохся. Израненный, он всё же счастлив, что вернулся в логово, устроенное  ещё матерью, и смиренно наблюдает через отверстие в берлоге за миром, в котором прошла его суровая медвежья жизнь. Трогательны и печальны его воспоминания детства… К прошлому нет возврата, жизнь конечна. И, вспыхнув однажды, задержалась ненадолго, и затем затухла, исчезла навсегда. С уважением к старому зверю, автор образно закрывает его мертвые глаза, показывая, как являются к нему бабочки и превращаются в «сплошную непроницаемость».

Возвращаясь к фабуле романа, можно сказать о столкновении мира и человека, вселенной и земной цивилизации. Фабула произрастает в сюжет ветками различных историй, мотивов и мировоззрений персонажей. И превращается в результате в пышное дерево, под сенью которого выпестована мысль, она тверда и прекрасна плодами, скрывающими внутри себя семена для произрастания сада, леса или настоящей тайги. 

В процессе чтения возникает печальное ощущение, что где бы ни искать справедливость – нигде ее не найти. Во всей Вселенной господствует Дух Несвободы, Несправедливости, Жестокости, – везде, какая бы цивилизация не возникла в том или ином уголке Космоса. На Земле, на Лемаре, или где-нибудь еще… Как среди людей, так и животных. Во всей природе с ее сферами вплоть до ноосферы. Автор не высказывает этого, он вообще не навязывает своего мнения, а только изображает мир, открывшийся ему. Он не выставляет себя Демиургом, а только является к нам скромным созерцателем божеского промысла. Но через эмоциональное восприятие входит в сознание читателя мысль, обобщающая увиденное его глазами. Как не отделяй свою жизнь от вымысла, а все-таки волей-неволей приходиться признать, что это правда, и господствующий дух Несвободы, Несправедливости, Жестокости ощущается и в нашей повседневной действительности. Это печально. Но понимание этого – поучительно. Подобно героям древнегреческих легенд, которые, зная свою судьбу, не отчаивались и боролись за жизнь, так и людям, догадывающимся о финале своей жизни, надлежит строить будущее, исходя из заветов, пророчествующих Добро. 

 

* Цитата из Омара Хаяма

** Остранение – по В. Шкловскому