Mobile menu

 

 

Рассказ "Ночной целитель" был написан в начале 2016 года и дал название одноимённой книге прозы, увидевшей свет в издательстве "Вече" летом того же года. Иллюстрацией к рассказу и обложкой книги стала работа известной якутской художницы Веры Ноевой.

Индигирка — река особая, дикая и прекрасная в кипящих верховьях, сжатых каменными плечами скал, мистическая и таинственная в среднем течении предгорий, загадочная и не­ведомая в многоруком устье у студёного океана. Сколько же лет мечтал я пройти по ней — слившись со всеми её стихиями, спуститься на небольшой лодке от заоблачных гор до самых тундровых низовий! А начать путь, конечно же, от овеянного мрачной славой ущелья Улахан Хапчагай…

И вот мечта сбылась — я стою на берегу Индигирки, и на меня утробно рычит зверем это самое ущелье, прозванное в на­роде «каменной трубой». Вылетая из-за поворота, над порога­ми-шиверами вскидываются на дыбы и вскипают белой пеной почти трёхметровые волны, невольно заставляя вспомнить дав­нишние слова Иллариона Сельского — управителя Сибирского отдела Императорского русского географического общества: «Никакое живое существо не осмеливается переплыть это ме­сто. Представьте себе глубокую, невероятно быструю, в 250 са­жен ширины реку, которая, вливаясь между двух скал, движется винтообразно. Огромные деревья, занесенные в этот водоворот, выказываются из-под воды почти через полчаса; другие же, бо­лее тяжелые тела, на века погружаются в нём. Без особенного страха и головокружения даже с берега нельзя смотреть на эту пучину, кипящую в тысяче кругов и наводящую трепет страш­но диким и глухим гулом…» Иллариону Сельскому мысленно вторит Сергей Обручев — сын автора «Земли Санникова», известный российский геолог-первооткрыватель: «Из всех рек, которые мне приходилось проплывать, Индигирка самая мрачная и жуткая по своей мощи и стремительности. Пороги Индигирки по опасности не сравнимы ни с какими другими. Один раз попав в ущелье, исследователь обречен пролететь за несколько часов все 75 километров, но одни удары этой массы воды на поворотах должны разбить о скалы всякую лодку…» Третий покоритель здешних мест, имя которого я сейчас не могу припомнить, и вовсе называет верхнюю часть Индигирки «гробом длиною в триста вёрст».

Из этих слов видно, каким эхом аукалось в памяти путе­шественников прошлого века своенравная заполярная река. И это через двести с лишним лет после её открытия! Тогда какое же потрясение она произвела на первых русских людей, оказавшихся здесь во времена, когда об Индигирке и слухом не слыхивали?! К сожалению, «отписки» казаков-землепро­ходцев, в духе их сурового времени, практически лишены эмоций: «В Индигирь-реку неведомую многие реки впали, а по тем рекам живут пешие и оленые люди, да у юкагирских же людей серебро есть, а река та рыбна и соболей по ней не счесть числа». Вот и весь подвиг…

Но отписки отписками, а стоит на миг закрыть глаза, и я тут же вижу, как бешеный поток, вывернув из-за нависающей чёрной скалы, внезапно швыряет в ревущую «трубу» небольшие судёнышки-кочи сибирских казаков, открывающих России и миру неведомую Индигирку. Я слышу, как трещат деревянные борта от ударов о стены ущелья и подводные зубья порогов-ши­веров, как захлёстывают огромные валы накренившиеся кочи и увлекают их в беспощадную бездну вместе с отчаянно цепляю­щимися за жизнь людьми…

Услышанная у костра местная легенда гласит, что из той об­речённой в жертву Индигирке, как говаривали в старину, «бес­таланой» «ватаги» в живых остался только один человек. В его память первый за «трубой» приток, на отмель которого выбро­сило полуживого счастливчика, со временем стал зваться Ти­хон-Юряхом — Тихоновым Ручьём. А что потом с тем Тихоном сталось, где след его затерялся — сегодня уже не скажет никто, да и понятно: три с половиной века минуло…

У нашей лодки, конечно, борта не деревянные, а из прочно­го дюралевого сплава, на корме — мощный и надёжный мотор «Меркурий» в сорок лошадей, но и с такой оснасткой никто из нормальных людей не решится сегодня проходить свирепую индигирскую теснину. Пока этот маршрут освоили только отча­янные сплавщики-экстремалы на своих непотопляемых плотах. А посему мы в «трубу» соваться не станем — только полюбуемся издали смертельной её красотой и мощью. Впрочем, и ниже по течению нам вполне хватит адреналина — разыгравшаяся река ещё не скоро успокоится.

Собственно, сбор адреналина вкупе с литературными впе­чатлениями — это основная задача только для меня, попавшего в экспедицию по большой удаче, а точнее, по доброте душевной бывшего однокашника-геолога. Для самого же друга-началь­ника Кости и его напарника Аркадия цель сплава — поиск на Индигирке мест, где можно будет добывать бивни мамонта, и людей, которые станут этим заниматься. Конечно, я ещё кое- что помню из своей семилетней геологической практики, но поскольку давно стал профессиональным журналистом и пи­сателем, то гораздо большую пользу экспедиции надеюсь при­нести фотокамерой и пером. Что я и делаю, начиная с первых километров вести дневник и снимать живописные панорамы береговых обнажений. Такой статус меня очень даже устраивает.

За штурвалом скользящей по стрежню «Казанки» сидит четвёртый и последний участник нашей маленькой экспеди­ции. В отличие от прочих, Василий — родной сын Индигирки, эвен по национальности, житель здешнего райцентра Хону. И в данный момент он един в трёх лицах как хозяин лодки, её «капитан» и проводник, зафрахтованный Костей на первые 300 километров пути — до селения Кэбэргэнэ. Там, скорее все­го, эстафету Василия подхватит кто-то другой, а он возвратится домой, в райцентр. Поскольку Василий — местный старожил и уже многие десятки раз проходил верхнюю часть Индигирки туда и обратно, а к тому же прекрасно говорит по-русски, я на­деюсь вытянуть из него за дорогу хотя бы пару-тройку каких-то интересных историй.

Но это попозже, а пока я ещё не совсем отошёл от впечатле­ний, полученных у «трубы». Вот и у очередной дуги, где сжатая с двух сторон теснинами река не очень-то дружелюбно пенится на зубьях скал, мне вновь вспоминаются слова Обручева со­товарищи. И меньше всего хочется, чтобы мотор вдруг заглох, а лодка потеряла управляемость. Но «Меркурий» не подводит, хоть и никак не хочет набирать полных оборотов на бензине, за­литом в его баки в райцентре. Горючее, судя по всему, оказалось не высшего качества и явно не нравится заморскому привереде, а это означает, что наше путешествие до Кэбэргэнэ может за­тянуться на несколько дней.

Впрочем, всё, что случается, почти всегда случается к луч­шему. Что бы мы успели заметить и ощутить, если бы стремглав пролетели все 300 километров реки за сутки?.. А так сумеем в полной мере насладиться общением с гордой и независимой дочерью гор. К тому же невысокий уровень воды практически запер Индигирку для встречных речных судов, заметно усмирил её норов и сделал наше плавание довольно комфортным, мож­но сказать, расслабленным. Глядя на чернозубые оскалы шиве­ров и каменных «лбов», проходя притихшие перекаты, можно было только представлять, что ожидало бы нас тут в половодье или после больших дождей. Но сейчас на небе ласково сияло солнце, вечер дарил редкостной красоты закат, а необычные ра­курсы и фантастические силуэты каменных останцев сами про­сились на плёнку. Я открывал для себя Индигирку, всё больше убеждаясь, что никакая она не ужасная, а самая что ни на есть прекрасная река.

А еще и впрямь таинственная, мифическая и мистическая. Признаюсь, в самых заповедных местах я не раз с надеждой вглядывался через телеобъектив в прибрежные скалы и глухие распадки — не выйдет ли вдруг на яр, не мелькнет ли в при­брежной чаще Он… Да-да, неуловимый снежный человек, именуемый на местных языках «чучуной». Скажете, фанта­стическое предположение. Только отчасти. Легенды о чучуне живут практически во всех дальних уголках Якутии, но именно на Индигирке, судя по народной молве, покрытого шерстью ги­ганта-гоминида встречали наиболее часто. Один живший в этих краях писатель даже сочинил повесть о чучуне, влюбившемся в обыкновенную девушку и похитившем ее. Сюжет повести был взят из прошлого, но и в наше время, совсем недавно в здешней районной газете была напечатана заметка о встрече с реликто­вым гоминидом местного охотника. Остолбеневший от неожи­данности следопыт увидел буквально в нескольких метрах от себя пробегавшее существо огромного роста, обросшее густой шерстью пепельного цвета… Вот бы мне на его место со своей фотокамерой…

Да, такую непростую, своенравную, могучую реку и долж­ны были в стародавние времена заселить особенные люди и необычные существа. Полюбопытствовав перед началом путешествия, я уже знал, что мифическая память Индигирки хранит немало эвенских, юкагирских и якутских преданий о знаменитых шаманах и удаганках, о невиданной мощи силачах и бегунах-скороходах, о сказочных молочных озёрах и великих следопытах, о певцах, которые пели так, что из-под половиц дома проступала вода и выскакивали рыбы… Дело оставалось за тем, чтобы мне повезло услышать эти истории в каких-то со­вершенно новых подробностях или узнать абсолютно другие, неслыханные мифы и легенды из уст старожилов. А то и вообще увидеть собственными глазами нечто необыкновенное…

Сладкое чувство предвкушения будущих впечатлений и от­крытий, как это бывает в начале каждого путешествия, счастли­во разливалось по моим жилам пьянящим теплом, и, видимо, оно оказалось настолько избыточным, что ревнивой Индигирке это не понравилось. Часа через три после отплытия у меня по­тихоньку заныл желудок, а потом боль стала нарастать сильнее и сильнее, переходя временами в спазмы и заставив крючиться на сидении лодки. Показывать ребятам своё состояние я не хотел и делал вид, что просто пригибаюсь от встречного ветра и водя­ных брызг. Надеялся, что всё пройдёт само, да и лекарства мои лежали в рюкзаке, который можно было достать из носового люка лодки только на берегу. Оставалось терпеть и молить реку. Впрочем, скорее всего, река тут была ни при чём, — в голове почти сразу же мелькнуло слово «колбаса». Да, это наверняка было отравление ею — колбасой неизвестного происхождения и возраста, купленной нами в райцентре и частично сразу же съеденной на берегу. Во время перекуса мы дружно рассуждали о том, что колбасу надо было бы непременно сварить, и столь же дружно вздыхали, что на это уже не осталось времени. И вот пришла расплата. Хорошо, если она постигла только меня од­ного…

Незаметно оглядев лица ребят, я понял, что чаша сия пока их миновала. Мне же надо было набираться терпения до ночев­ки, благо, до неё оставалось не так уж много. Судя по быстро угасающему закату, мы должны были остановиться где-то не­подалёку от легендарной горы Калядин, на глазах вырастающей над рекой прямо по курсу. Пытаясь отвлечься от боли, я начал тщательно изучать очертания горы, стараясь уловить в них что- то необычное, разглядеть какие-то детали почти правильного конического силуэта. Ещё до приезда на Индигирку я прочитал несколько записей фольклористов, утверждающих, что именно эта гора стала непреодолимым местом для страшной болезни оспы, истребившей в среднем течении Индигирки старинный город Зашиверск. Поднимаясь вверх по реке в образе зловещей женщины, губящей всех на своем пути, оспа будто бы «отморо­зила ноги» на наледи священной горы и погибла. А по другой версии, именно на этой горе оспе дал решающий бой белый ша­ман, обернувшийся быком и одолевший злодейку. В любом слу­чае, пройти дальше этого места страшной болезни не удалось…

Ещё пару часов назад, когда гора едва показалась на гори­зонте, о её легендах что-то вскользь, не отвлекаясь от управле­ния лодкой, произнёс Василий, и я надеялся вечером у костра поговорить с ним поподробнее. Надеялся. Но теперь из моей головы вылетели все желания, кроме одного: побыстрее при­стать к берегу. Будто слыша мои мысли, Василий вскоре разгля­дел у подножия горы какую-то небольшую речку, впадающую в Индигирку, и уверенно направил к ней лодку. На вопрошающие взгляды Кости и Аркадия — а почему именно здесь? — Василий коротко пояснил:

— Там избушка есть. В ней и переночуем…

— Избушка — это хорошо, — согласился Костя. — Палатку ставить не надо.

— И до темноты сеть забросить успеем, — подхватил Арка­дий, — глядишь, на уху что перепадёт…

— Успеете, — подтвердил Василий.

Едва лодка ткнулась в берег, я вытащил рюкзак и достал таблетки, объяснив ребятам, в чём дело, но без излишней тра­гичности, мол, желудок немного ноет. Занеся вещи в избушку, которая и впрямь оказалась на невысоком яру в трёх десятках метров от лодки, мы снова спустились на берег. Ребята достали и начали ставить сеть, а я, чтобы чем-то притупить не уходящую и после таблеток боль, начал бродить по берегу, разглядывая галь­ку. Так уж сложилось, что я уже много лет из каждой своей поезд­ки старался привезти и поставить дома на полку какой-нибудь редкий и красивый минерал, самоцвет или необычный образчик породы. Здесь же найти цветной камень вроде яшмы, оникса или граната не было никаких шансов — я понимал это как геолог — на многие десятки километров вверх вдоль обоих берегов шли сплошные серые песчаники и чёрные плитчатые алевролиты. И потому стал искать окатанный рекой камушек с отверстием, — какую-никакую, но редкость, называемую в народе «куриным богом». Если повезёт — будет талисман от Индигирки.

Василий сразу же занялся костром и чайником возле из­бушки. Спустившись за водой, он поинтересовался, что я тут выискиваю.

— Куриного бога ищу, — пояснил я. — Ну, камень с дыр­кой… Талисман на память…

— Куриного бога? — повторил Василий, усмехнувшись, — ну вы, русские, даёте! Не могли название получше придумать… Будто из курятника вытащили…

— А твои эвены как его называют?

— «Агдыри удён» называют — «громовой камень». В стари­ну считали, что дырки в таких камнях молнии пробивают. Во время самых сильных гроз.

— Громовой камень… Хорошо звучит, — согласился я. — Но куриный бог — тоже не совсем из курятника. Курицами в ста­рину славяне тетёрок называли. Люди видели, как они любят клевать камушки на отмелях, но понимали, что обычные тете­рева своими клювами пробить камни никогда не смогут. Такое под силу, пожалуй, только их куриному богу. Отсюда и пошло. А уж потом стали замечать, что такие камни приносят удачу и стали вешать их поначалу себе на шеи, а уж потом — при входе в дома и хлева…

— А у нас за громовыми камнями целая философия стоя­ла, — продолжил Василий. — Перекочевав на новое место, эвен первым делом брал висящий на шее камень-оберег в руку, под­носил к глазу и осматривал через дырку всё, что было вокруг — деревья, склоны, речку... Считалось, что таким ритуалом можно было оградить стоянку и её ближние окрестности от всякой нечисти… Ну и, конечно, самого хозяина такой талисман защи­щал от разных напастей, удачу приносил на охоте. Им же лечи­ли людей и оленей. К примеру, если начинало пропадать моло­ко у женщины или оленихи, надо было сцедить немного этого молока на землю через дырку в громовом камне… — Вспомнив, что шёл за водой, Василий, махнул рукой. — Ладно, заболтался я с тобой, чай варить надо. Потом поговорим…

Костя с Аркадием, поставив сеть и пытаясь чем-то занять время до первой проверки снасти, глядя на меня, тоже неволь­но заразились поисками и принялись мерить шагами берег. Но, судя по всему, сегодня был не мой вечер — ни мне, ни моим последователям до самых густых сумерек так и не попалось ни одного куриного бога. А вот с рыбой ребятам повезло — Ин­дигирка подарила несколько небольших омулей, которые были тут же почищены и отправлены в котелок над костром, где бы­стро превратились в ароматную уху.

Увы, уха тоже оказалась не про меня — боль никак не про­ходила, и, с трудом выпив полкружки чая, я пошел устраиваться на ночлег в избушку. Время было, конечно, ещё «детское», но в конце лета ночь на Севере наступает рано, а потому и ребята, немного почаёвничав у костра, потянулись вслед за мной под крышу.

Спальных мест в избушке было два — широкие нары человек на пять, сколоченные от стены до стены в глубине небольшого сруба, и узкая одноместная лежанка справа от входа. Эту-то ле­жанку я и занял на правах больного, объяснив ребятам, что со своим желудком я, может, буду ворочаться, а то и вставать всю ночь, и не дам спокойно спать другим на общих нарах. А тут, в сторонке, если что, буду сам по себе. Парни, конечно же, ещё раз дружно мне посочувствовали, дали какие-то таблетки из своих аптечек, но, сморённые долгим днём и хорошим ужином, быстро разложили свои спальники, погасили свет и дружно за­сопели.

Я лежал, невольно вглядываясь в темноту противоположной стены, и ждал, когда подействуют лекарства, но ноющая боль по-прежнему не уходила и не давала заснуть. Уже порядком из­мученный этой пыткой, я временами начинал проваливаться в какую-то полудрёму, но очередной спазм опять выталкивал из неё. Сколько времени это продолжалось и сколько мне остава­лось терпеть до утра — сказать было трудно — разглядеть что-то на циферблате часов было невозможно, а зажигать фонарик я не хотел, чтобы не ломать сон другим.

Но вот над рекой медленно всплыла из-за гор огромная яр­кая луна, и её холодный свет, вливаясь в избушку через неболь­шое оконце над лежанкой, рассеял тьму в нашем пристанище, наполнив замкнутое пространство передо мной едва ощутимым голубым мерцанием. Я подтянул руку с часами к самым глазам и хоть не сразу, но разглядел обе стрелки, слегка перевалившие за цифру 12. Выходит, ночь только-только начиналась. Я вздох­нул, повернулся на бок, подтянул к самой груди колени, зажи­мая ноющий желудок, и смежил веки, в очередной раз сделав попытку победить сном надоевшую боль. И опять ничего не вы­шло — резкий спазм заставил меня дёрнуться и открыть глаза.

Почти в этот же момент дверь нашей избушки вдруг не­слышно распахнулась, и на её пороге, заставив меня онеметь и застыть от неожиданности, появился какой-то неведомый старец. Его светлое длиннополое одеяние и рассыпанные по плечам длинные волнистые волосы, перехваченные на лбу ко­жаным ремешком, отливали бело-голубым лунным светом. На фоне мерцающей благородной седины изрезанное морщинами лицо старца с узкими прорезями азиатских глаз казалось не­естественно тёмным, каким-то густо-коричневым, но при этом оно не пугало, а излучало тихую мудрость и доброту, постепен­но меня успокаивающую. Дождавшись, пока я приду в себя, он спросил то ли на русском, то ли на каком-то другом языке, который я прекрасно понимал:

— Болит?

— Болит, — выдохнул я и инстинктивно сел, распахнув и отбросив с плеч не застёгнутый спальник: нехорошо было раз­говаривать лёжа со столь почтенным человеком. А потом я и вовсе попытался встать с лежанки, но он остановил меня жестом, показав, чтоб не двигался. И тут я заметил, что в правой руке старец держит небольшой овальный камушек цвета его лица, в отверстие которого продета тонкая кожаная тесёмка. «Да это же куриный бог! — мелькнуло в мозгу. — Громовой камень!..» Поймав мой взгляд, старец шагнул ближе и надел на меня свой амулет, слегка коснувшись волос и шеи лёгкими прохладными пальцами. При этом куриный бог оказался точно над эпицен­тром чуть затаившейся боли.

— Ложись на спину и возьми оберег в правую руку, — негром­ко, но отчётливо произнёс старец и, дождавшись, когда я выпол­ню команду, добавил: — Теперь положи его на середину живота и начинай тихонько водить по кругу. По солнцу води. И чуть-чуть расширяй круги. Сам поймёшь, насколько… Только не быстро…

Я слегка прижал потеплевший, будто бы оживший камушек к телу и начал двигать его по часовой стрелке, с каждым оборо­том ощущая, как в глубине живота, прямо под скользящим обе­регом, по какой-то таинственной спирали растворялась и ис­чезала боль. А старец, немного подождав и словно убедившись, что я всё делаю правильно, вдруг неслышно шагнул спиной к двери и растаял в воздухе. Я даже не успел сказать ему «спаси­бо», но почему-то воспринял это мгновенное исчезновение как что-то вполне естественное. И продолжал, уже засыпая, всё медленнее и медленнее двигать камень по животу...

Когда я проснулся, в окошко уже светила не луна, а далеко не первые лучи утреннего солнца. В избушке я был один — парни, судя по всему, давно суетились у костра, готовя завтрак. Конечно же, первым делом я провел ладонью по груди, пытаясь ухватить тесёмку куриного бога или сам камешек, но рука ока­залась пустой. От талисмана таинственного старца не осталось и следа… Вот тебе и на! А может, он мне только привиделся?! Приснился?! Ещё раз попытавшись восстановить всё ночное происшествие в деталях, я только сейчас задался вопросом: почему же никто из ребят никак не отреагировал на открыв­шуюся дверь и на таинственного ночного визитёра, на наш с ним разговор? Крепко спали?.. Или всё-таки приснилось… Но желудок-то больше не болит… Привиделось?..

В смятении я вышел на улицу, подошёл к костру, поздоро­вался, поглядел внимательно на всех ребят и ничего особенного не почувствовал. Они почти в голос спросили только о том, о чём и должны были спросить, — как я себя чувствую? Услышав в ответ, что всё в порядке, Костя довольно произнёс:

— Ну, я же тебе говорил, что мои таблетки помогут!..

— Видимо, помогли, спасибо, — согласился я, решив про­молчать о чудесном исцелении, чтобы не вызывать иронии дру­зей по подводу «писательских фантазий». Да и сам я всё больше и больше убеждался, что явление ночного целителя было про­сто сном.

Примостившись на переднее сиденье лодки рядом с Ва­силием, я вспомнил, что вчера я из-за своей болезни так и не сумел поговорить с ним о легендах горы Калягин. И вот теперь решил восполнить этот пробел. Подождав, пока мы отчалим и выйдем на широкий фарватер, где «капитана» можно будет не­много отвлечь, я начал его потихоньку обо всём расспрашивать. В конце концов мы дошли и до главных индигирских шаманов.

— Одним из самым больших ойунов в здешних краях был старец Опо, по-вашему Афоня, Афанасий, — переключился на новую тему мой собеседник. — А вообще-то его звали… — Васи­лий заговорщически понизил голос. — … Хоньикан-Мэндуни его звали… Всуе это имя произносить нельзя, но тебе же не для любопытства надо — для дела…

— Для дела, — подтвердил я. — А как это имя на русский переводится?

— «Хоньикан» можно перевести как «человек огромной силы», но при этом добрый и справедливый. А слово «мэнду­ни» означает «серебристый». Говорят, так его звали за длинные седые волосы, — негромко и уважительно повёл рассказ Васи­лий, словно боясь обеспокоить духов далёких предков. — Мой прадед Иннокентий его знал, в молодости видел. Говорил, старец Опо великим шаманом был. Белым шаманом — никому никогда зла не делал, а помогал многим — от пожаров лесных спасал, от голода, от болезней разных. После него таких вели­ких ойунов уже не было… Знаешь, кто у него шаманским зверем был? — Василий сторожко огляделся в одну сторону, потом в другую, словно опасаясь, не слышат ли далёкие затаившиеся духи наш разговор.

— Кто? — Не выдержал я паузы.

— Кями!.. Мамонт, по-вашему. Представляешь, какая ша­манская сила у старика была! Да и человеческая тоже. Как пра­дед сказывал, Опо больше ста лет прожил. Весь седой был, как снег в полнолуние…

При последних словах у меня перед глазами буквально по­лыхнул образ ночного гостя, по спине пробежал озноб, но я как можно спокойнее спросил у Василия:

— А в каких местах на Индигирке жил этот Опо?

— Да здесь, говорят, в основном, и жил. В устье речки, где мы были. Избушка его ещё лет тридцать назад развалилась от старости. На её месте рыбаки новую построили, в которой мы сегодня ночевали. А сам он вверх по распадку метрах в двухстах лежит…

Я застыл, как от удара грома, а Василий продолжал:

— Только я сам ни разу там не был, у могилы-то. Нельзя нам, по вере нашей, таких людей после смерти беспокоить. Грех…

Наконец, придя в себя и не сдержавшись, я произнёс с уко­ром:

— Что же ты утром-то мне об этом не сказал?

— Побоялся… Шаманы — они и после смерти очень чутко спят — всё слышат, всё видят… Вдруг бы ты к нему пошёл, а я бы потом виноват был, если бы ему не понравилось… — И, сделав очередную паузу, Василий еле слышно, с извинительными ин­тонациями начал негромко что-то бормотать на своём языке, видимо, на всякий случай, попросить прощения у великого ойуна.

А я про себя подумал: конечно бы, пошел! Пошёл бы, чтобы низко поклониться и сказать слова благодарности великому серебристому старцу Хоньикану-Мэндуни — доброму ночному целителю.