Mobile menu

 

 

      

Эта повесть была написана в 1993 году, но отцифрована и выставлена на сайт в конце июня 2015 года, по просьбе читателей - её включили в 100 книг,  рекомендованных для прочтения якутским школьникам и студентам.     

«Опять чушь какая-то», – вздохнет искушенный читатель. Позвольте! Она действительно была голуболикой. Собственно, голубым было не всё её лицо, а только щёчки. Чуть выше глаз благородный аристократический цвет переходил в темно-зеленый, в затем вдруг резко высветлялся в густых волосах непритязательной прически. Если добавить к этому глубоко посаженные карие, с легким малиновым отливом глаза и очаровательно торчащие в стороны жёлтые ушки, то мы получим почти полный её портрет. Возраст дам называть не принято, но все же отметим, что у Жаннет он приближался к бальзаковскому. Сейчас она спокойно дремала на коленях у своего Хозяина-Повелителя, даже не подозревая, какой очередной зигзаг вычерчивает судьба.

 

Повелитель, надвинув на глаза кепку-аэродром и свесив на грудь большой кавказский нос, выводил им замысловатые рулады. Жаннет настолько свыклась с этими звуками, что они ей не мешали. А вот низкий непрекращающийся гул за стеной начинал раздражать. Сидящий рядом, уже примелькавшийся Жаннет невысокий человек с непривычно узкими глазами время от времени бросал на нее неравнодушные взгляды и счастливо улыбался. Самолет летел на север.

     И как было не сиять главному администратору Колымской филармонии Киму Лазаревичу Попову, – такого кадра завербовал! Да главное, и не в кадре этом, не в безвестном в кругах артистических Сурене Нодия, а в той, что сейчас спала, удобно устроив голову на его объемистом животе.

     Жаннет!.. В огромной северной области, на территории которой могли бы разместиться десятка два Англий и многие сотни Люксембургов, большинство жителей никогда не видело такого чуда, а потому одно ее явление на сцене должно было обеспечить полный успех любой филармонической бригаде.

     Ким Лазаревич сладко прищурился, на мгновение представив толпу оленеводов и рыбаков, торопящихся в сельский клуб, обгоняющих их мальчишек, изумленно-восторженные лица, аплодисменты... Жаннет!..

     «У директора филармонии челюсть отвиснет. Пусть знает, однако недаром хлеб едим. Такую штучку оторвал! А ведь мог не пойти в Адлере на этот концертишко, на отдыхе же был, не в командировке. Но пошел – и вот она, награда – Жаннет!.. Едва выскочила на сцену – как током шибануло – к нам бы ее!..»

После концерта, благо бутылочка «Арарата» и пара лимонов в портфеле имелись, Ким Лазаревич сразу же направился степенным шагом за кулисы, отыскал лысоватого горбоносого Нодию и, с намеком постучав по портфелю, сообщил: 

      – Разговор есть. Деловой.

     – Спасыба, дорогой, – понял жест Нодия, – нэ могу. К мамэ нада.

     – Я главный администратор филармонии...

     – Слущию.

     – У вас отличный номер, но только здесь он совершенно никому не нужен.

     – Как нэ нужэн? Сам видал, народ смотрыт, хлопаэт, – слегка обиделся Нодия.

     – Да я не о том, как вас, извините, по отчеству?

     – Сурэн Вахтангович.

     – Вот-вот, Сурен Вахтангович, я к тому, что тут вашей Жаннет никого не удивишь. Сухуми – рукой подать, а там их целый питомник, сотни павианов этих.

     – У мэня нэ павыан, мартышка у мэня. Нэпростая, благородная, голуболыцая називается, Сухуми такой нэт!

     – Конечно, конечно, ваша не чета им, но, понимаете, все равно обезьяна. Хоть и дрессированная, но – дело привычное. А у нас их вообще никто и никогда не видел. Вы понимаете: никто не видел! Это же успех полный! Это же ...

     – Гдэ у вас?

     – В Колымской филармонии ...

     – Полюсэ холода, да?

     – Не так уж страшен этот полюс, как его расписывают, – повел наступление Ким Лазаревич, – да что мы тут за кулисами торчим. Пройдем куда-нибудь на скамеечку. Или в ресторане посидим, поговорим. Вы, вообще как, это дело принимаете?..

     – Прынимаю. Только подожды, дорогой, – он кивнул в сторону присмиревшей, а может, уставшей после выступления Жаннет, внимательно слушавшей их разговор. – Жянку в клэтку посадыть нада, кущить дать. Она тут останэтся.

     «Apapaта», конечно же, не хватило. Добавляли в ресторане. Распалившийся Ким Лазаревич раз за разом повторял главные аргументы:

     – Подъемные выплатим. Коэффициент семьдесят процентов, надбавки через полгода, командировочные у нас четыре пятьдесят… Да и успех, главное! Тебя, дорогой, там на руках носить будут!..

     –А званиэ твоэй области эсть?

     – Конечно eсть, есть! Заслуженный артист Заполярной Автономной Советской Социалистической Области! Как звучит, а?

     – Хорошо звучыт. У нас тожи хорощо звучыт, но платыть многа нада, еще десять лэт нэ заработаю.

     – А у нас бесплатно получишь. Если дела пойдут, директор тебе через пару сезонов звание пробьет.

     – Хорощо, – призадумался вслух Нодия, – посоветоваться только нада. Как папа с мамой скажют...

    

        Октябрь в Адлере – ещё лето. А здесь, на подлёте к северной столице, стюардесса пропела ласковым голосом: «Температура за бортом минус двадцать три градуса...»

     – Как «мынус двадцать тры?!» – стряхнул с себя дрёму Сурен Вахтангович. – Можит, ощибаэтся?

     – Пожалуй, нет, – улыбнулся Ким Лазаревич, – хотя, конечно, для середины октября многовато...  Да ты не бойся, нас встретить должны, я же из Москвы звонил.

     Сурен Вахтангович молча приник к иллюминатору и грустно покачал головой: внизу медленно плыла белая равнина, и лишь не замерзшая еще окончательно река пересекала её тёмно-серой извилистой лентой.

     Видавший виды филармонический автобус действительно поджидал напротив аэровокзала, но еще раньше, прямо на трапе, их встретили колючие снежные заряды и сухой обжигающий мороз. Закашлявшись от неожиданности, Сурен Вахтангович, тем не менее, в первую минуту подумал о ней и попытался плотнее запахнуть Жаннет полой демисезонного пальто. Но она, ошеломленная невиданной картиной, выталкивала наружу голову, изумленно крутила ею и пыталась ловить языком стремительно пролетавшие снежинки.

     – Нэ вилазь, нэ вилазь, тэбэ говорю! – ругался Сурен Вахтангович, уже жалея о принятом предложении. – Нэ вилазь, замерзнэшь, дурочка!

     – Оксе! Да она лучше тебя север переносит, – посмеивался Ким Лазаревич, – значит, приживется.

     Снежинки были хоть и безвкусные, но приятно освежали рот, пересохший в душном салоне самолёта. Только следом за ними в непривычные южные легкие Жаннет вдруг покатился холодными шипастыми шарами перестуженный воздух. Возле самого автобуса она тоже не выдержала и, следом за хозяином, тонко закашлялась.

     – Скорей в машину, – уже без улыбки заторопил Ким Лазаревич, – а то, однако, точно простуду схватите.

     Закрыв дверь, молоденький шофер повернулся к ним и расплылся в улыбке:

     – Обезьяна! Настоящая! Первый раз вижу...  Да еще такая разноцветная!..

     Ким Лазаревич ткнул дрессировщика в бок:

     – Что я тебе говорил...

     Сурен Вахтангович хмуро стряхивал снег с воротника пальто и молчал.

     – А зовут ее как? – продолжал сиять шофер.

     – Жянка зовут, – выдавил Сурен Вахтангович. – Жяннет зовут.

     – Ух ты, прямо как кинозвезду какую-нибудь французскую! Жаннет!..–еще больше восхитился шофер. – А меня вот Костей.

     – А это – известный кавказский дрессировщик Сурен Вахтангович Нодия, – как на эстраде сделал торжественный жест рукой Попов, – теперь он со своей Жаннет будет у нас работать.

     – Представляю! – уважительно протянул Костя и жизнерадостно врубил сразу вторую скорость. – Вас в Голливуд, Ким Лазаревич?

     – В Голливуд, – подтвердил привычно Попов, поймав на себе непонимающий взгляд Нодия.

    

     Будущего заслуженного артиста вместе с его примой поджидала комната, лишь день назад выбитая директором филармонии в жестокой схватке с администрацией театра. Человек, видевший только снаружи небольшое двухэтажное деревянное здание, в котором она находилась, никак бы не смог предположить, что в нем сорок таких клетушек и, соответственно, такое же количество хозяев или семей. А поскольку жили здесь только артисты театра и филармонии, какой–то шутник прозвал деревянную общагу Голливудом. Название это прилепилось настолько прочно, что стало в своих кругах почти официальным. Единственным коммунальным благом Голливуда было центральное отопление, все остальное – на улице. Но зато топили так, что в самые жестокие морозы приходилось спать с раскрытыми форточками.

     Окунувшись в блаженное тепло, Сурен Вахтангович помягчал. Попов, который, как выяснилось, жил тут же, на втором привилегированном этаже, быстро сообразил ужин и так же быстро распрощался после него. Утомленные долгим перелетом, сменой часовых поясов и неожиданностями погоды, дрессировщик и обезьянка устало рухнули каждый на свое ложе – он на провисшую раскладушку, а она – на матрасик в клетке. Буянящий за окном ветер время от времени выплевывал из черного квадрата форточки вспыхивающие веера снежинок, но они бессильно испарялись, даже не долетев до пола.

     Как ни крепки были объятия сна, но среди ночи Сурен Вахтангович все же открыл глаза из-за каких-то непривычных звуков. Он не сразу понял, что это был кашель Жаннет. Не включая свет, подошел к клетке. Обезьянка спала, но дышала неровно, шумно, временами тихо постанывая. Сурен осторожно коснулся своими большими мясистыми пальцами ее головы: горячая. «Конечно же, простудилась! – укоризненно зашептал он на своем языке. – В такой мороз разве можно высовываться?! Лечить завтра чем–то надо... Проклятый холод! И зачем я согласился на эту авантюру, старый глупец?!» Он укрыл Жаннет одеяльцем, стараясь ступать полегче, вернулся на свою раскладушку, но она громко и недовольно заскрипела пружинами под его тяжелым телом. «Черт бы тебя побрал!» – чуть слышно выругался Сурен и долго еще лежал, пытаясь приглушить нарождавшуюся тревогу. Утром Жаннет не поднялась с матрасика. Приступы кашля стали затяжными и безжалостно сотрясали маленькое тельце, словно пытаясь вытряхнуть из него жизнь. В полузакрытых глазах набухли крупные капли слез, а изо рта тянулись вниз клейкие нити слюны. Она не прикоснулась даже к своему любимому лакомству – грозди черного винограда, припасенного Суреном Вахтанговичем в дорогу.

     – Вах–вах! Жянка–Жянка!.. – вздыхал он над ней вслух, поджидая филармоническое начальство. – Что делать будем?!. Говорил тебе – не вылазь из–за пазухи! По-человечески говорил...

     Начальство задерживалось с визитом, видимо, давало гостям возможность отоспаться. Только в одиннадцатом часу на пороге каморки появились директор, худрук и уже хорошо знакомый главный администратор. Лица их были расцвечены радушно-покровительственными улыбками, которые, однако, сразу же погасли – хозяева поняли по горестному виду дрессировщика: произошла какая–то неприятность.

     – Что с вами, Сурен Вахтангович? – обратился на правах старшего директор Иван Емельянович Слепцов, бывший партийный работник, «спущенный» в филармонию по достижению пенсионного возраста.

     – Со мной нэчэго, – махнул рукой Нодия, – с нэй вот савсэм плохо. Заболела. Говорыл жи: нэ висовыватъся. Нэ слущилась. Такой большой мороз, а она жи южная, на севэри жи савсэм нэ била!

     – Кашляет? Температура? – поинтересовался озабоченно молодой, спортивного вида худрук Петр Васильевич, втайне надеявшийся уже в конце недели «завязать» обезьянку в концертную программу. Он недавно закончил заочное режиссерское отделение Северо-Полярного института культуры и был переполнен честолюбивыми плацами.

     – Сыльна кашляет. Температура сыльный. Вирача нада... Вах, зачэм я, старый глупец, сюда прыехал?! – Сурен Вахтангович сокрушенно ударил себя кулаком по колену, раскладушка под ним застонала.

     – Да не огорчайтесь вы так, – принялся утешать директор,– сейчас мы вызовем врача, он выпишет лекарства. Простуда у нас дело обычное, вылечат.

     – Савсэм нэживой лэжит, – Нодия, когда волновался, начинал путать на русском мужской и женский роды, – савсэм кушитъ нэ хочит. А видруг нэ поможит ващ вирач?! Что дэлать буду?.. Работу бросать, да? Назад ахать, да?.. Старий глупэц!.. Вах-вах-вах!..

     Директор и худрук, присев на раскладушку, принялись успокаивать дрессировщика, а Ким Лазаревич умчался звонить в ветеринарную помощь.

     Местный Айболит появился неожиданно быстро, видимо, сыграла свою роль экзотичность пациентки, да и Ким Лазаревич сумел преподнести ситуацию.

     Ветеринар долго слушал обваьянку, переворачивая ее то на спину, то на грудь, а потом неутешительно произнес:

     – Пневмония.

     –Двухстороннее воспаление легких, – пояснил директор дрессировщику, не понявшему слово.

     – Вах–вах, воспалэные, – закачал головой Нодия. – Умрет, савсэм умрет!.. – Он с горестным выражением заглянул ветеринару прямо в лицо. – Да, доктор? Умрет, да?..

     – Ну, не надо сразу думать о худшем, – ветеринар принялся торопливо что–то искать в своем ящичке, – случай, конечно, сложный, да и неизвестно, как они пневмонию переносят, у меня, например, за двадцать лет первая такая пациентка. Но будем надеяться… Я вам оставлю антибиотики, подавайте каждые три часа. И укройте потеплее, прогреть ее надо. Хорошо бы компресс на спицу и грудь... Сейчас я ей укол сделаю, а утром снова заеду... Не расстраивайтесь, может, все и обойдется.

     Когда дверь за ветеринаром уже захлопнулась, Сурен Вахтангович опомнился:

     – Кампрэс, какой кампрэс вирач говорыл?

     – Не волнуйтесь, – успокоил Ким Лазаревич, – это мы сейчас организуем. – Он сходил в свою комнату и возвратился с большим куском марли и открытой бутылкой водки. – Сейчас намочим – и на спину нашей больной.

     – Не будем мешать, – поднялся директор, а следом за ним, заметно погрустневший худрук. – Выздоравливайте, Сурен Вахтангович, и помните: если что надо – обращайтесь без стеснения.

     Замотав и уложив обезьянку, администратор и дрессировщик минут пять сидели молча, глядели на нее, потом Ким Лазаревич вздохнул:

     – А может, это… Сурен Вахтангович, снимем чуть-чуть стресс. Переволновались тут все. Да и день все равно нерабочий получается...

     Среди ночи Жаннет вдруг забила лапами, отбросила одеяльце и, судорожно изгибаясь, стала крутиться с боку на бок. Злой невидимый огонь лизал ей спину и грудь, охватывал шею и голову, сводил, морщил пересохшей сыромятиной язык и нёбо. Воспаленное горло с трудом проталкивало жалкие порции горячего воздуха.

     Огонь!.. В ее помутневшем сознании он опять обратился в тот – внезапный, хищный, безжалостный, в мгновение охвативший джунгли. Он мчался стаей прожорливых оранжевых птиц, разом проглатывая все живое, гоня впереди себя волну страха и криков. Она, тогда еще крошечная, двухнедельная, навечно запомнила смертельный жар, испуганно трясущуюся, а потом скрючившуюся в его объятиях мать. Ее бессильно разжавшиеся лапы. И падение. Долгое падение вниз. А потом был густой и отвратительный запах дыма, сгоревших лиан, перьев и шерсти.

     Ее подобрали на пепелище голые чернокожие дети, собиравшие и тут же поедавшие обгорелых птиц и зверюшек. Они жили в жалкой хижине на берегу великой реки и так же, как и она, не знали, что река эта называется Koнгo.

     Вдоволь позабавлявшись обезьянкой, дети, а точнее – их родители–продали маленькую пленницу за несколько ниток стеклянных бус заезжему торговцу, который скупал и ловил в джунглях всякую мелкую живность, а потом сбывал ее в портовом городе на побережье.

     Так Жаннет, впрочем, не имевшая тогда еще этого имени, распростилась с родиной. Через несколько недель она уже осваивалась в каюте капитана большого океанского корабля, плывшего из Африки в Европу.

     Вскоре ее владения расширились от последнего кормового поручня до топового фонаря на конце мачты. Судно было торговым, посторонних людей на нем не плавало, и через месяц она знала почти весь экипаж, каждый из которого считал своим долгом погладить Зинку или угостить чем-нибудь сладким.

     Морская жизнь ей нравилась, и она, пожалуй, не хотела бы расставаться с ней.

     Но однажды во время стоянки на борт поднялся младший незадачливый братец капитана – небритый, пропахший вином и «Тройным» одеколоном бывший матрос. Он как раз пытался освоиться на очередном поприщ – купил на «дотацию» старшего брата фотоаппарат и хотел переквалифицироваться в пляжного фотографа. Увидев обезьянку, просто взвыл от желания заполучить ее и принялся слезно умолять капитана:

     – Брательник!.. Да это же золотое дно! Да с ней же никто сняться не откажется. Да я с ей всех разом переплюну!.. Сам знаешь, мне только на ноги встать надо, а уж потом ...  А то ходит тут один хмырь с попугаем, деньгу гребёт. Да я бы с ей его разом за пояс!..

     – А не пропьешь?

     – Да ты че, вот те крест, Вася!

     – Голодом не заморишь?

     – Последнюю крошку отдам! Сам есть не стану, а ее!.. Последнюю крошку!

     – Понимаешь, Степан, привыкли мы уже к ней. Вся команда. Считай, скоро полгода с нами ходит. И сообразительная, нешкодливая...

     –Вася! Брательник! – шмыгнул носом Степан. – Последний раз выручи. Сам знаешь, у меня, кроме тебя, никого нет… Последний раз.

     Капитан долго мерял ногами каюту, поглядывая на своего жалкого, сжавшегося братца, а потом махнул рукой:

     – Ладно уж ... Забирай. Кому бы другому – никогда. Только будь ты человеком, замучился я с тобой.

     – Да я! Да я теперь! – радостно подскочил Степан. – Я теперь ни-ни, ни капли! И рассчитаюсь с тобой за все, все долги отдам.

     – Да не нужны мне долги эти, Степан, – горько вздохнул капитан. – Себя хоть с мели подними...

     Так она получила очередного хозяина, а вместе с ним и новое имя – Чита.

     Наутро воодушевленный Степан, взвалив па одно плечо треногу с фотоаппаратом, на другое картинным жестом посадил обезьяну, для надежности взятую на ошейник со стальной цепочкой от старых ходиков.

    

       «Сняв стресс» с администратором, Сурен Вахтангович провалился в сон, как в «черную дыру». Но ненадолго. Встревоженное подсознание включило внутренний будильник уже в пять часов утра. А может, это все еще давала о себе знать смена часовых поясов.

     Стараясь не скрипеть раскладушкой, он повернулся в сторону Жаннет, прислушался. Дышала она тяжело, с присвистом. Осторожно вытянул руку, скользнул пальцами по беспомощно обвисшей лапке – горячая ... Вздохнул и задумался. Но едва глаза привыкли в темноте, Сурен Вахтангович с ужасом обнаружил, что Жаннет лежит прямо на голом полу клетки, разметав в стороны матрас и одеяльце, сорвав повязку с компрессом. Забыв, о предосторожностях, он пружиной взметнулся с кровати, которая от неожиданности взвизгнула. Жаннет испуганно вздрогнула, вскинула вверх лапы, но тут же безвольно их уронила и тихо простонала, так и не открыв глаз.

     – Вах–вах, ну зачем же ты это сделала?!. – Принялся он негромко укорять обезьяну, осторожно укладывая на матрасик и бережно укрывая. –Так совсем простудиться можно... Не надо так, Жанка ...

     Он натянул брюки, сунул босые ноги в туфли, накинул куртку и пошел в дощатый туалет во дворе. Возвратился, весь дрожа от утреннего мороза и ворча:

     – Проклятый Север! Тут не только горло – вообще все отморозить можно! Как они тут живут?! И еще только тридцать градусов, а что будет в пятьдесят?! Нет, надо бежать отсюда, Сурен. Не туда ты попал, Сурен. Зачем ты это сделал, Сурен? Зачем?!.

     Какую подножку подставила ему судьба! Ехал за славой, деньгами, именем, а в результате, даже еще и не увидев их блеска, теряет последнее, чем обладал. Помрет сейчас Жанка – и что делать?!.

     «Великий укротитель! –усмехнулся Сурен Вахтангович сам над собой.–Бездарь! Посредственность! Ничтожество! Еще в театральном училище, куда папа устроил за взятку, ходил в последних ... Хотя, может, и не такой бездарь ... С самого детства всякую живность любил, и она его... Только вот фактурой Всевышний обидел, ростом и статью не вышел, но зато в двадцать лет уже лысина пробилась. И живот этот проклятый! Никакая гимнастика его не брала ... Гены–ничего не попишешь. И папа такой, и дядя, и дедушка... Как-то одна из сокурсниц – мудрая женщина! – посоветовала: «Тебе бы, Суренчик, с твоими данными, лучше в коверные». Обиделся. Львов, тигров, слонов хотел дрессировать. Глупец, вах, молодой глупец!.. Кто такому коротышке львов отдаст? Разве что клетки чистить ... И чистил. Шесть лет в подручных-ассистентах ходил. Кормил-поил зверей, сутками трюки с ними отрабатывал, а на арене блистал Сам – Хозяин–атлет, красавец, любимец женщин. Рост, обнаженный торс, мышцы ... три шрама на груди от львиных когтей – очень женщинам это нравится. Тем более, издалека не видно, что они нарисованные, а вблизи уже не имеет значения…  Женщины... С ними – как со львами ... Сорок пять лет – и до сих пор ждет Сурен выхода на арену. Кто, скажите, кто влюбился бы в укротителя морских свинок или индюков?.. Да еще с таким брюхом и лысиной. Слава Богу, – послал в конце концов Жанку. И способной оказалась, сообразительной. В цирке его, наконец–то, начали за человека считать, в филармонию приглашать стали... Пять лет с ней потихоньку в гору лезли. И вот... соблазнился. Глупец! Все под удар поставил. Эх, Жанка-Жанка, прости дурака ... Только выздоравливай, пожалуйста, богом тебя молю! Как поправишься – тут же купим билеты – и домой. Ну его, к черту, этот Север, вместе с его деньгами, славой и проклятыми морозами! Эх Жанка-Жанка...»

    

     Судьба новоиспечённого фотографа Степана Свистунова заложила новый вираж. Его прогноз относительно владельца попугая полностью подтвердился. Уже слегка полинявший и побитый жизнью какаду не выдержал соперничества с разноцветной и эмоциональной мартышкой. Через пару дней конкуренты, прямо на глазах лишавшиеся клиентуры, перебрались на другой пляж. А к новичкам народ валил сам, особенно ребятишки, тормошившие своих разомлевших мам и в восторге визжавшие от ужимок и скачков Читы. Хрустящим зеленым дождем сыпались на Степана трояки, извлекаемые влажными пальцами из толстых бумажников отдыхающих. Он еле успевал часам к двум ночи напечатать и высушить все фотографии, усталый, валился спать, а утром снова торопился к морю – ловил щедрые денечки. Утешался тем, что наотдыхается зимой, благо на это будут монеты. Время спрессовалось для Степана настолько, что в нем не было бреши даже для самого заурядного кутежа. Лишь иногда он опрокидывал прямо на пляже стаканчик вина и снова щелкал, щелкал... А по вечерам, глядя в кювету с проявителем, уже видел в ее прозрачной красной глубине такого же цвета «Жигули», особняк, яхту с алыми парусами...

     Читу новая жизнь как будто тоже устраивала. Многие из клиентов угощали ее фруктами и конфетами, приятно гладили по спинке. Ей нравилось рассматривать разноцветье купальных костюмов, халатов и зонтиков, корчить веселые рожи ребятишкам, плескать на себя прохладной и соленой морской водой. Единственное, что раздражало – так это цепочка, которая ограничивала свободу перемещения несколькими метрами. Но постепенно Чита стала свыкаться с ней как с необходимостью. Тем более что дома Степан снимал ошейник, и обезьянка становилась полноправной хозяйкой всей небольшой запущенной квартиры.

     Эта идиллия продолжалась почти две недели и, может быть, продлилась бы еще долгое время, но в субботу Степан неожиданно столкнулся на пляже нос к носу с Кашалотом. Сие уважительное прозвище один из бывших собутыльников Свистунова получил от коллег за способность уничтожать алкоголь совершенно невероятными порциями.

     – Че, деньгу зашибаешь? – усмехнулся Кашалот.

     – Зашибаю, – несколько смутился Степан.

     – Ну и правильно, – разрядил ситуацию Кашалот, – на то эти коровы тут и жарятся, чтобы их доить.

     – Один щелчок – и трояк в кармашке, – похвалился ободрившийся Степан.

     – А старому другу пузырь выкатить с таких гонораров не слабо? – опять усмехнулся Кашалот.

     Степан снова попал в неловкое положение: работа была в самом разгаре и вот так, прямо сейчас бросать ее не хотелось. Он уже вошел во вкус, втянулся. Да и брату обещал завязать. Но и отказать «другу» было нельзя.

     Увидев, что Степан замялся в нерешительности, Кашалот презрительно хмыкнул и демонстративно зашагал дальше, трубно гудя себе под нос: «JIюди гибнут за металл, люди гибнут...»

     – Э–э, постой...– дернулся Степан вслед, как на грех забыв настоящее имя Кашалота. – Постой ... Костя!

     – Ну, – развернулся тот.

     – Чё ты такой резкий. Сообразить не даешь, где и чё…

     – Другое дело. А я уж думал: еще один человек пропал.

     – Да за кого ты меня! Счас только треногу складу. А ты бы Читу прихватил ...

     Через минуту обезьянка уже раскачивалась в такт неспешным шагам Кашалота и слушала, пытаясь попять, надоевшие всей округе «планы» бича:

     – Ох, тянет море, не могу, кореш! Еще с недельку погуляю – и амба! Белый пароход! В море, только в море! Туда. Берег для меня – тьфу!.. Вот десять лет назад, помню, шли мы в Сингапур...

     По дороге домой они завернули в магазин, потом на рынок, основательно затарились. Не забыли и про Читу. Степан царским жестом выбросил несколько трояков ей на виноград. «Две недели пашу как проклятый, – рассудил он, снимая последние сомнения, – неужели нельзя в субботу чуть расслабиться. Этих денег вон еще сколько лежит и бродит – весь берег завален. В лес не убегут...»

     Как все застолья, это начиналось красиво, с тостов за мужскую дружбу и верность, за бескорыстие и широту морской души. Чита ела виноград и любовалась двумя добрыми и сильными мужчинами. Но постепенно речи их становились громче и отрывистей, жесты – размашистей. Когда она в очередной раз потянулась к еде и на миг оказалась между почти сошедшимися вместе лицами, Кашалот небрежно отпихнул ее пятерней. Чита кувыркнулась через спину и хоть несильно, но ударилась об стенку. Степан даже и не заметил грубости гостя. Чита обиделась и села в самый угол, продолжая оттуда наблюдать за странными переменами в людях. В конце концов, Степан уронил голову прямо в тарелку, а Кашалот медленно сполз па пол и застыл там в какой-то непонятной позе.

     Хотелось пить, и Чита крадучись, оглядываясь на гостя, подобралась к столу. Жидкость из опрокинутой бутылки растекалась по нему темпо-красной лужицей. Обезьянка наклонилась к ней, в ноздри ударил резкий запах перебродивших плодов. Она осторожно лизнула несколько раз тягучую жидкость и, распробовав, с отвращением затрясла головой. Почти сразу же стало жечь внутри, неприятно зашумело в голове ...

     Опохмелившись наутро, Степан и Кашалот добавили в обед и усугубили в ужин. Колесо завертелось. Трояки из старого чемодана понеслись стремительным зеленым потоком в магазин.

     Чита, как и все прочие, необязательные теперь вещи и предметы, отошла на второй план, забылась. Остатки ее винограда пошли на закуску еще вечером второго дня, а в последующие почти никакой пищи в доме, кроме ядовито-горького лука, не появлялось. Несколько раз она пыталась напомнить о себе, боязливо подбираясь к Степану, но тот либо хватал ее и принимался слюняво целовать в морду, называя «кормилицей», либо кричал, что только он в доме главный и грубо отшвыривал. Ей, конечно же, было одинаково неприятно и первое, и второе. И еще этот запах перебродивших плодов, которым теперь пропитались насквозь и жилище, и люди.

     Но есть-то хотелось. И она высмотрела, потихоньку выкатила лапой из-под стола и сгрызла большой надкушенный огурец, а потом отыскала кошелку с картошкой, на которой и продержалась несколько дней. Картофелины были не очень сочные, хотелось пить, но она больше уже не подходила к лужицам темно-красной жидкости на столе и полу – помнила огонь в животе, еле утихший только под утро. К одиннадцати часам в пятницу Степан вытряхнул из чемодана последнюю мелочь. Пересчитал. На бутылку не хватало.

     – А подлечиться-то надо, – простонал Кашалот. – Иначе кондрашка хватит ...

     – Надо, – согласился хозяин. Посидел, сжав гудящую голову руками, простонал и негромко добавил: – Один выход – пляж ... Ты полежи тут, Костя, а я сползаю, на пару пузырей нащелкаю... И все. Похмеляемся и завязываем. Целую неделю прогудели, все спустили. Завязываем. Выходные отлеживаемся, а в понедельник ты на свой белый пароход, а я фотоаппарат в зубы и ...

     – За–вя–зы–ва–ем, – подтвердил Кашалот. – В море, только в море…

     Степан долго заряжал трясущимися руками пленку, матерясь, ползал по полу в поисках куда-то закатившегося светофильтра. Наконец, снарядился, взял в руку цепочку, отыскал взглядом Читу. Она, вжав голову в плечи, сидела на одежном шкафу и только поблескивала глазами из полумрака.

     – Мать твою! – хозяина захлестнуло позднее прозрение. – А мы, Костя, ей хоть жрать-то давали! Вот сволочи-и!

     – Да грызла она тут че-то ...

     – Бедненькая ты моя, Читочка, – разжалобился Степан, протягивая к ней руки, – прости уж меня, гада! .. Сейчас мы с тобой денежек заработаем, виноградику купим... Ну, иди ко мне…

     Он приставил к шкафу табуретку, тяжело взобрался на нее и, дохнув на Читу густым перегаром, протянул руки. Она сжалась в комок, а потом вдруг взметнулась над головой хозяина и перелетела на старую медную люстру.

     –Ты че, Читка, че? – забормотал Степан, медленно передвигая табуретку к люстре. – Ты это ... не надо ... У меня внутрях все трясется, я резких движений не могу... Не надо, Читка…

     Хозяин едва начал неловко выпрямляться под люстрой, а она уже перемахнула на край стола. Загремели бутылки. Кашалот недовольно оторвал туловище от продавленного дивана.

     – Помогай, Костя, – призвал Степан, – не смогу один с ей ... стервой справиться...

     После долгих бестолковых шараханий они наконец–то сумели загнать Читу в угол и надеть ошейник, отвесив ей при этом для усмирения несколько затрещин…

    

     Обитатели Голливуда с его замечательной коммуникабельностью и отсутствием всяких тайн, конечно же, мгновенно узнали о вновь прибывшем маэстро и подстерегшей его беде. Движимые с одной стороны любопытством, а с другой – самым искренним желанием чем-то помочь больной обезьянке, они, выдержав для приличия день-другой, стали осторожно заглядывать в каморку Сурена Вахтанговича.

     Первой зашла комендант Екатерина Сулимовна Касаткина, прозванная любителями мужских застолий за редкую проницательность, прямо-таки ясновидение – Кассандрой. Для начала официально расспросила, как греют батареи, не текут ли трубы, не беспокоят ли соседи, а заодно и разглядела новых жильцов.

     Втянув ноздрями водочный дух, поинтересовалась:

     – Потребляете?

     – Да нэт, нэ очэн, – смутился Сурен Вахтангович. – Обезьянка вот балээт. Кампрэс дэлаим. Савсэм балээт... Пнэвмония...

     – Понятно. Простудилась значит, – посочувствовала Кассандра. – С самого юга–да на Север. Тут не всякий выдюжит ... Лекарства–то выписали, принимаете?

     – Даем. Вирач тожи ходыт.

     – Вы, главное, укрывайте ее потеплее, да и с форточкой поаккуратнее... Если что надо – мы в двадцать пятой живем, на вашем этаже. Ну, до свидания, выздоравливайте!

     Потом заглянул сосед справа, певец Николай Евсеевич Громов. Протрубил басом:

     – Больная, говорят, у вас. Вот, зашел проповедовать по-соседски. – Присел у клетки, с трудом согнув свое большое и плотное тело. – Насколько я знаю, лучшее средство от пневмонии – нутряное медвежье сало. Хорошо бы грудь натереть да спину. Можно и внутрь, с горячим молоком. Только вот где достанешь это самое сало? У вас, конечно, знакомых охотников здесь пока нет?

     – Канэшно, – невесело качнул головой Сурен Вахтангович.

     – И у меня нет. А медвежье сало – первое дело ... Только вот где?.  Да, дела... – И развел руками на прощанье.

     Через час в комнату впорхнула балерина Анечка Стерхова, на вид лет двадцати пяти, невысокого роста, но изящная и пропорциональная, как восточная статуэтка. В руках она держала какую–то баночку.

     – Я слышала, у вас обезьянка заболела ... Вот эта?.. Ой, какая красивая! Бедненькая! Пневмония, да? Температура высокая, да? – Поймав на себе откровенно удивленный взгляд дрессировщика, залилась краской. – Вы что на меня так смотрите?!

     – Ныкогда нэ думал, что у сэвэрянок вэснущки так много бивают, – откровенно выложил Сурен Вахтангович.

     – Ох уж, эти веснушки! – всплеснула руками Анечка. – Каждый встречный считает своим долгом о них напомнить! Да не одна я такая, не одна! В нашем районе половина девчонок с веснушками!.. И вообще, у вас обезьянка умирает, а вы – «вэснущки»…

     Настала очередь краснеть Сурену Вахтанговичу.

     – Извынитэ, пожалуйста, старий глупэц! Савсэм расстроился. савсэм голова нэ так работаэт! Всю ночь не спал, Жянка думал...

     – Ну ладно, ладно, только чтоб больше про веснушки – ни разу... Мне тут Николай Евсеевич сказал, что вы для обезьянки медвежье сало ищете. Вот! – Протянула баночку из–под детского питания, наполненную белой массой. – Я тоже часто простужаюсь, мне мама из района присылает.

     – Спасыбо, спасыбо, дорогая! – обрадованно шагнул навстречу Сурен Вахтангович.

     – Только, пожалуйста, без «дорогой».

     – Да эта моего кавказского народа уважительный обращэние такой! –заволновался дрессировщик, боясь, что его снова не так поймут. – Как жи мнэ вас називатъ, ви жи нэ представились…

     – Зовите Анной Владимировной… Вот... Как это, да... нагрейте сало на батарее и натрите. И укутайте хорошенько ... Бедненькая… Ну, я побежала. – И выпорхнула.

     Следом на пороге возникла целая делегация – похожие как две капли воды девочки лет пяти и примерно такого же возраста мальчик.

     Сурен Вахтангович невесело улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой.

     – Проходыте. Кто ви такие будэтэ?

     – Мы Юля–Аля, – ответила одна из близняшек. – А это Коля.

     – Коля, – подтвердил мальчик и, набравшись смелости, добавил: – Мы обезьянку хотели посмотреть…

     – А мама говорит, что она болеет. – подхватили в голос Юля–Аля.

     – Да, болээт, – вздохнул дрессировщик. – Вон лэжит. Савсэм балээт.

     – А когда она выздоровеет, можно будет с ней поиграть? –спросил Коля, приподнимаясь на цыпочки и пытаясь получше разглядеть обезьянку.

     – Можно.

     – Вот хорошо! – захлопали в ладоши близняшки. – Пусть она побыстрее выздоравливает!

     – Пусть, – согласился Сурен Вахтангович.

     – Мы завтра к вам придем, вдруг она уже вылечится, – сообщил Коля и толкнул дверь спиной.

     – Придем, – подтвердили Юля–Аля.

     – Прыходите, – грустно кивнул дрессировщик.

     Поздно вечером появился муж Кассандры – Сан Саныч, флейтист, уже побитый судьбой и жизнью человек предпенсионного возраста.

     – Дай, думаю, загляну на огонек, – объяснил он свой визит. – Вижу, свет у вас торит, да и знаю, что с больной не до сна. Мне Катя рассказала о вашем горе.

     – Хорощо, что защли, – приглашая гостя сесть на единственный стул, попытался в очередной раз изобразить улыбку Сурен Вахтангович. – Правыльно говорите, какой тут сон! Вах, Жянка–Жянка!.. Вот, лэжит, савсэм на кущиет, тэмпэратура високий... Спасыбо, люды ващи хорощие, замэчательные просто люды ... Это ваш скрипач, как его...

     – Лев Яковлевич, – подсказал гость.

     – Да–да. Лэв Яковлэвич... Сухую траву прынес – поить Жянку. Анна Владымировна мэдвэжий жир дала... Сам дирэктор прыходит, Ким Лазарэвич тоже. Вирач внымателъный... Все, что скажют – дэлаю. Пою, мажю. Нэ помогаэт пока ...

     – А знаете, я не один к вам, – заговорщицки подмигнул Сан Саныч. – Я с подружкой... – И вытащил из-за пояса тренировочного костюма неполную бутылку водки. – Только чтоб моей – ни-ни...

     – Сыльно строгая женщина, да? – поинтересовался дрессировщик.

     – Не то слово – тигра! Но, к счастью, только в этих вопросах, – щелкнул пальцем по бутылке. – А вам сейчас успокоиться надо, поспать чуток. Не то сами свалитесь. Вы на Севере–то впервые?

     – Пэрвий раз.

     – Тем более... И потом, о вашей Жаннет… Есть одно народное средство от всех простуд. Не знаю, как обезьянам, а людям очень помогает. Сам не однажды пользовался, и другие лечились. Так вот – двадцать граммов ее, родименькой, на компресс сверху, а двести внутрь. Получается двойной удар по болезни.

     – Кампрэсс дэлаем, – заметил     Сурен          Вахтангович. – А внутрь как можно? Нэ чэловек жи – обэзьяна.

     – А от кого человек произошел? Не от их ли брата? – парировал Сан Саныч .– Я же не предлагаю ей двести, а в соответствии с размерами, ну... граммов двадцать... для начала.

     – Хуже нэ будэт?

     – Не будет! От одного–двух раз еще никто не умирал. А прогреет наверняка.

     Сурен Вахтангович тщательно натер неприятно пахнущим салом никак не реагирующую обезьянку. Обмотал смоченным в водке полотенцем. Потом приподнял ее голову и влил в рот столовую ложку водки. Жанка дернулась, несколько раз глубоко и судорожно вдохнула, но сразу же успокоилась.

     – Теперь можно и нам по маленькой, – подвел итог Сан Саныч. – Ну, давайте–за то, чтобы она выздоровела и никогда больше не болела!

     – Услыщял бы тэбя Бог, дорогой, – вздохнул дрессировщик.

    

     Выход Степана на пляж напоминал один к одному явление Бармалая в Африку. В грязной тельняшке, пропахший перегаром, немытый и заросший щетиной, с невесть где «найденным» синяком под глазом, он брел неуверенной походной, таща на цепочке упирающуюся невольницу Читу.

     Установив треногу на краю «лежбища», осипшим голосом начал выкрикивать свои обычные призывы:

     – Граждане отдыхающие! Фото на память о море! Фото с королевой джунглей Читой!

     Но на этот раз его реклама возымела обратный эффект. Ребятишки стали испуганно жаться к родителям, а те делать вид, что не замечают фотографа или брезгливо морщиться. Как ни тесно было на пляже в погожий день, но через пару минут вокруг Степана образовалась довольно большая свободная площадка. Он перенес треногу к ее краю, однако оказавшиеся рядом бронзовые тела тут же испарились. Степан даже протер глаза: не померещилось ли?

     «Нет, вправду, слиняли. Чё это такое с ними? – не мог он понять. – То сами летели, как мухи на мед, то теперь не догонишь... Вот мать их!..»

     Еще раз пристально оглядев море, берег и людей, он в конце наткнулся взглядом на Читу. Подумав, недобро усмехнулся:

     – Че сидишь, как в штаны наклала! Все, приехали! Не идут к нам больше клиенты, отхавала виноград! Надоела им твоя синяя рожа! При-е-лась!.. –Давая выход вскипевшей злобе, дёрнул за цепочку вверх и скомандовал: – А ну, танцуй! Танцуй, кому говорю!

     Чита завизжала и повисла на ошейнике, ухватилась за него лапами, пытаясь освободить горло.

     – Танцуй, танцуй, стерва! – все сильнее расходился хозяин. – Я тебя научу клиентов завлекать! Я тебя...        

     И в это время откуда–то сбоку раздался возмущенный женский голос:

     – Да что это такое, граждане! Этот алкоголик мучает животное, а мы все молча наблюдаем!

     – А ну, прекратите, сейчас же!

     – Не надо, дяденька!

     – Отпусти ее, мужик!

     – Куда милиция смотрит! – выплеснулся следом целый хор голосов.

     – Что хочу, то и делаю, – огрызнулся было Степан, но заметил, что свободное пространство вокруг него стало заметно уменьшаться. Из толпы выделились трое парней спортивного типа и двинулись к нему ускоренным шагом.

     – Значит, что хочешь, то и делаешь? – переспросил первый из них.

     – А может ... может ...–струхнул Степан, – у меня метод дрессировки такой. Выступать я ее учу, может ...

     – Вот что, дядя, дуй отсюда и не порть воздух, – подключился к разговору второй парень. – А если еще раз увидим, что ты обезьянку мучаешь, то и ее заберем, и тебя по шее накостыляем. Ясно?

     Ну-ка. повтори, – предложил третий, поигрывая бицепсами.

     – Я–ясно ...–Забросив треногу за плечо п взяв Читу подмышку, Степан зашагал назад, подгоняемый выкриками осмелевших ребятишек:

     – Бармалей! Злодей-Бармалей! Так ему и надо!

     Войдя домой, он сдернул с Читы ошейпник и так поддел ее стоптанной туфлей, что она вылетела в приоткрытую дверь кухни и затаилась за печкой.

     – Че не вышло? – поинтересовался: Кашалот, не поднимаясь с дивана.

     – Не хотят, сволочи! Морды наши им нравиться перестали, жирным свиньям!

     – Да если по-честному, – вздохнул Кашалот, – то после такого гудежа от нашей с тобой видухи, крокодилы разбегутся!

     – А чё же ты, такой умный, сразу-то не сказал?

     Думал, вдруг кто и клюнет.

     – Индюк думал, да в суп попал ...

     Они беззлобно переругивались какое-то время, а потом Кашалот начал гасить конфликт:

     – Че цапаться зазря. Похмелиться бы чего добыть. Может, у соседей покопытишь?

     Степан ходил долго, но пришел не пустой, с бутылкой «травилки» –«Вермута». Ее, конечно, не хватило. Стали думать дальше.

     – Может, загнать че? – предложил Кашалот.

     – А че тут загонишь. Старое раньше просадил, а нового купить не успел... Фотоаппарат?..  Нельзя! – размышлял Степан; уже опять захмелевший. – А может ... эту ... синюю морду?..

     – Ни в коем разе! – возразил Кашалот. – Ты же на ней все монеты сделал. Вон как на нее толпа прыгает!

     – Отпрыгала уже. Надоела ее харя, при-е-лась!

     – Я бы все же на твоем месте...

     – А я бы на своем месте плевать на нее хотел! У меня, знаешь, братан какой, не чета нам! Кэп на самой здоровой посудине!

     – Да знаю, слыхал.

     – Он из-за границ этих не вылазит, – продолжал свое Степан. – Да ему раз плюнуть – десяток шимпанзе привезти, не то что эту образину!

     – Смотри, дело хозяйское.

     – Подымайся. говорю! – разошелся Степан. – Пошли на рынок, пока там еще народ есть.

     Скоро они уже стояли у входа на Центральный рынок и негромко выкрикивали:

     – Обезьяна! Дрессированная обезьяна! Королева джунглей!..

     Люди подходили, но услышав цену – пятьсот рублей – тихо удалялись. Наконец, перед ними остановился невысокий полный кавказец, внимательно оглядел Читу и предложил:

     – Трыста рублэй ... Больше нэту с собой.

     – Триста пятьдесят, – для вида поторговался Степан.

     – Трыста,

     – Ладно, забирай! – махнул рукой хозяин. – Только это... не обижай ее, она к деликатному обращению привыкла. Корми, как положено, виноградом там и другим...

     – Канэщьно, дорогой! – обрадовано согласился Сурен Вахтангович, мысленно уже представляя обезьянку на манеже.

    

      Открыв глаза, Жаннет, не поворачиваясь, долго смотрела. вверх, пытаясь понять, где же она находится и что с ней произошло. Еще несколько минут назад ей казалось, будто она летела вниз через пламя в ожидании удара о теплую землю и появления чернокожих детей, но вместо их лиц над головой оказались прутья клетки, а за ними – белые доски потолка. Хозяина в комнате не было, но ощущался его стойкий запах, и рядом с матрасиком стояла привычная жестянка с водой и лежала горка винограда. Жаннет повернулась вниз мордочкой, осторожно попила, потом отправила в рот несколько виноградин. Огонь внутри поутих.

     Антибиотики ветеринара в сочетании с народными средствами Голливуда возвращали ей жизнь. Еще немного полежав, она села на матрасик, затем поднялась и осторожно толкнула дверцу клетки. Та открылась. Покачиваясь от слабости, Жаннет обошла комнатку, навалилась всем телом на входную дверь – она поддалась.

     Сурен Вахтангович, уходя в филармонию получать проездные, специально не запер и квартиру, и клетку. Он попросил Николая Евсеевича время от времени заглядывать к больной, прислушиваться – не запросит ли чего она, не забеспокоится ли.  Хотя, если честно, понимал, что Жаннет, скорее всего, так и пролежит пластом, как лежала до сих пор. Надежд у него оставалось все меньше, а с их исчезновением подкатывала неопределенность. Не выздоровеет, помрет обезьянка – и кому он нужен – хоть на Севере, хоть на Кавказе. Что делать дальше, с кем выступать? С этими невеселыми мыслями он брел по заснеженному городу, то и дело прикладывая ладони то к носу, то к ушам, которые беспощадно щипал мороз. Надо было бы давно купить вместо легкомысленной папахи-кораблика настоящую меховую шапку, приличный шарф, но как бы не пришлось потом все это оставлять. Нет уж, пусть Жаннет поправится. Конечно, надолго он тут с ней задерживаться не собирается, но с десяток представлений даст, чтобы не совсем с пустыми карманами домой возвращаться. Только бы поправилась...

      Перешагнув невысокий порожек, Жанне оказалась в длинном коридоре со множеством разномастных прямоугольников дверей. В другое время ее бы, конечно, тут же заметили постоянно бегающие и гоняющие на велосипедах по коридору ребятишки, или взрослые, курящие у единственной широкой лестницы, но сейчас одни ушли в школу или детский сад, другие – на работу. Голливуд был почти пуст.

     Тишину нарушала только звучащая откуда-то из глубины общего дома негромкая печальная музыка. Жаннет побрела на ее звуки и уперлась в выкрашенную темно-синей краской дверь. Немного подумав, обезьянка осторожно подцепила неплотно прикрытую дверь лапой, потянула на себя. Плавную мелодию пронзил резкий скрип. Взгляды Жаннет и человека, сидящего у стола с какой-то палкой у рта, встретились. Он опустил эту палку вниз, оборвав музыку, и удивленно произнес:

     – Вот те на! Больная в гости пожаловала. Ну, давай проходи, проходи ... – Сделал вежливый жест рукой. – Выходит, помогло тебе народное средство...     

     Человек был гол до пояса, с негустой, но все же растительностью на груди, судя по всему, невысок ростом, по-родному  лыс.

     Голос его был добр и мягок, и Жаннет как-то сразу почувствовала расположение к Сан Санычу. Она подошла, забралась на свободную табуретку, уселась напротив хозяина и выжидательно заглянула в голубые, слегка затуманенные глаза.

     – Вот, – начал объясняться он, – моя тигра к подруге утопала, а я тут потихонечку заклинанием зеленого змия занимаюсь. Конечно, вообще-то репетирую, программу готовлю, но попутно и потребляю чуть-чуть. Концертов на этой неделе нет, гастролей тоже пока не предвидится, так что святое дело...

     Жаннет закивала головой.

     – Приятно иметь дело с понимающим тебя существом, да еще таким симпатичным, – произнес комплимент в адрес гостьи Сан Саныч. – Вот эта штуковина называется флейтой, а то, что я только что из нее выдул, – великой музыкой ... Глюк ... Знаешь такого композитора?

     Жаннет опять кивнула.

     – Очень приятно. Тогда предлагаю сначала по маленькой за выздоровление, а уж потом послушать... Где-то у нас была соответствующая емкость. – Он подошел к посудному шкафу, погремел стаканами, чашками и достал откуда-то из самой глубины крошечную металлическую рюмку. – Как раз под вас, мадам. – Поставил перед обезьянкой и наполнил прозрачной жидкостью из бутылки. Жаннет втянула запах – тот же самый, что у толстой повязки на ее груди. Уже привычный, добрый.

     – Ну, с выздоровленьицем! – приподнял свою рюмку Сан Саныч. – Делается это так...– Он ловко опрокинул посудину в рот и следом отправил щепоть квашеной капусты – Алле, оп!

     Жаннет размышляла всего несколько секунд, а потом в точности повторила первую часть операции. Но добрая на запах жидкость оказалась прямо огненной, безжалостно опалила горло. Обезьянка замахала лапами, закашлялась.

     – Капусткой, капусткой её! – подскочил с табуретки хозяин и ловко впихнул в рот Жаннет щепоть закуски. – Это и у нас, человеков, первая – колом, но зато вторая – соколом, а уж дальше – мелкими пташками ... Видит Бог, не пьем, а лечимся ... Давай–давай, закусывай ...

     Жжение внутри прекратилось, на смену пришло приятное и легкое головокружение. Жаннет довольно выгнула спину, начала раскачивать хвост, словно маятник.

     – Сейчас музыку послушаем, а потом можно будет и повторить... – Сап Саныч поднес к губам флейту, и тихо полилась та же самая музыка, что привела Жаннет в двадцать пятую квартиру. Гостья блаженно опустила голову на край стола, прикрыла глаза ...

     Их идиллию разрушил резкий женский голос:

     – Опять наглюкался! Как не стыдно тебе! А еще заслуженный артист, солист, знаменитость! Пьянь ты несчастная, вот ты кто!

     Сан Саныч от неожиданности едва не выронил флейту, Жаннет резко вскинула голову и непонимающе уставилась на Кассандру.

     – А это еще кто такая?! – ткнула она пальцем в гостью. – Окончательно опустился! Порядочные люди с тобой не пьют, так ты с обезьянами квасить начал!

     – Ты что, ты что... – опомнился Сап Саныч, – за кого ты меня принимаешь! Да я ей рюмку исклю... исклю... чительно в лечебных целях налил, для прогрева изнутри. Можно сказать, она с моей помощью на ноги встала, а ты – «с обезьянами квасишь»! Обижаешь, Катя, обижаешь...

     – Я тебя сейчас еще не так обижу! И эта «больная» пусть тоже проваливает! Быстро вынюхала, где водкой пахнет да хозяйки дома нет.

     – Это ты зря, Катя. Она ко мне чисто по–человечески зашла, музыку послушать ...

     Жаннет, почувствовав, что ей лучше ретироваться, медленно сползла с табуретки, и, покачиваясь, направилась к распахнутой настежь двери.

     – Рюмку–то оставь, пьяница! – потребовала Кассандра и протянула к ней руку, но Жаннет прижала обеими лапами драгоценный сосуд к груди и замотала головой.

     – Не трожь, Катя, – вмешался флейтист, – я ей подарил на память о знакомстве и нашем доме.

     –Ишь какой щедрый! – зашлась от негодования комендантша. – Эта рюмка мне от бабки досталась, можно сказать, почти из чистого серебра, а он ее – собутыльнице! Пусть сейчас же вернет! – Она попыталась вырвать рюмку из лап Жаннет, но та сжала ее еще крепче и пронзительно заверещала. Кассандра подхватила обезьянку, решительно шагнула за порог и... едва не столкнулась с мчавшимся по коридору, напуганным Суреном Вахтанговичем.

     – Жянка! Жянка! Гдэ Жянка, гдэ ты?! – кричал он во все горло

     На радостях, что Жаннет поднялась, Сурен Вахтангович легко простил ей и коварное рандеву с Сан Санычем, и те несколько минут, в течение которых он, обезумевший, метался по общежитию в поисках бесследно исчезнувшей обезьянки. Ее выздоровление стало главным событием недели. К дрессировщику то и дело заглядывали соседи, поздравляли, улыбались, приглашали в гости. Посетило и филармоническое начальство, тоже удовлетворенное благоприятным исходом болезни и перспективой заключения заманчивого контракта.

     Жаннет, уставшая от тесноты клетки и долгой неподвижности, быстро освоила коридор, познакомилась с ребятишками, в первую очередь, с Юлей–Алей и Колей, и стала гонять с ними на великах, устроившись за спиной хозяев, кататься по перилам, носиться наперегонки, просто дурачиться и строить рожицы. Запросто заглядывала в комнаты артистов и везде получала радушный прием и лакомства. Она открывала для себя новый мир под названием Голливуд, а Голливуд открывал Жаннет.

     Хотя коридор и был теплым, Сурен Вахтангович из осторожности выпускал ее гулять только в стеганом жилетике, а по вечерам продолжал натирать салом и «для профилактики» подавать граммов десять водки из «бабушкиной» рюмки, которую Жаннет так и не отдала Кассандре и теперь хранила в клетке, под матрасиком. Надо заметить, что лечебная процедура уже не вызывала у Жаннет такого отвращения, как вначале. Она поняла, что следом за неприятным жжением почти сразу приходит ощущение легкости, тепла и полного блаженства. Надо только чуть-чуть потерпеть.

     – Умница, – хвалил ее Сурен Вахтангович, негромко бормоча по-своему и глядя, как вливает водку в широко раскрытый рот, – хорошо лечишься, молодец! Еще несколько деньков попьем – и хватит. Совсем поправишься... А потом и за работу приниматься надо, достаточно мы с тобой повалялись... 

     Иногда Жаннет взбиралась на неширокий крашеный подоконник и подолгу рассматривала жизнь за двойными стеклами. Она была совершенно необычной, эта жизнь, – белой-пребелой. В белый цвет были одеты крыши домов, проезжая часть улицы, белые горбы высились на кузовах застывших автомобилей, на собачьих будках и поленницах дров во дворах и даже люди несли этот цвет на своих плечах и шапках и клубами выдыхали изо ртов. А цвет как будто не мог насытиться своим могуществом, то и дело добавлял, досыпал с неба новую белую крупу. И во всей этой белизне не проглядывало даже ни малейшего зеленого пятнышка. Жаннет никак не могла понять, куда же подевались кипарисы, пальмы, трава, наконец? Утонули в захлестнувшем все и вся белом половодье?.. Она прижималась лбом к холодному стеклу, как бы пытаясь нырнуть в белизну и все собственноручно выяснить, но подходил хозяин и осторожно снимал ее с подоконника, укоряя:

     – Зачем же так! Простудишь голову. Не успела поправиться – снова заболеешь. Лучше иди, с детьми поиграй.

     Смена часовых поясов (или климата) повлияла не только на мир за окном, но и на нее. Жаннет стала часто просыпаться по ночам и подолгу лежать, глядя на потолок, по которому медленно плавали отсветы, рожденные покачивающимся фонарем за окном. Потом сон приходил снова, но не скоро. Она знала об этом и иногда, чтобы убить время, выходила из клетки. Тихо, не тревожа хозяина, влезала на подоконник и смотрела на снег, на фонарь, на такую огромную и близкую здесь луну, ища в ней сходства с рожицами своих сородичей. И находила. Во всяком случае, луна тоже была голубой ...

     В ту ночь небо затянуло тучами, фонарь – зашторило туманом. За окном было темно, тоскливо – не на что посмотреть. И Жаннет, спустившись с подоконника, тихо вышла в коридор, тоже тускло освещённый единственной далекой лампочкой. Прошла вдоль шеренги дверей и остановилась у одной – приоткрытой. Ей показалось интересным: раньше эта квартира всегда была заперта, из неё не звучало ни голосов, ни музыки. И вот теперь дверь была отворена. Странно. Жаннет проскользнула внутрь, вгляделась в темноту. На кровати, негромко посапывая, лежал человек, мужчина, от которого приятно веяло веселящей жидкостью. Человек уронил одеяло на пол, видимо, замерз и потому свернулся калачиком, подтянув колени к самому лицу. Во всей его позе, в сладком причмокивании полных губ, в обнаженном и свободном от растительности туловище было что-то беззащитное, родное, детёнышеское, и на Жаннет нахлынула волна нежности, даже жалости к нему. Она подошла к кровати и приложилась губами к мягкой щеке. Человек что-то пробормотал и отвернулся. Тогда она тихо провела лапой по его плечу. Человек дернулся, пошарил в темноте рукой, нащупал лапу Жаннет, резко сдавил ее и тут же мгновенно отбросил. Спящий Голливуд потряс страшный и долгий вопль. Захлопали двери, ничего толком не понявшие люди высыпали в коридор, а Егор Михайлович Соловьев, конферансье и фокусник, лишь вечером вернувшийся со столичной стажировки, все кричал и кричал, сидя на спинке кровати и прикрываясь подушкой:

     – Че-е-ерт! Че-е-ерт! Уйди, сатана! Сгинь, сги-и–инь! А-а-а! Ма-а-а-ма-аа!..

     В противоположном углу комнаты, отброшенная его рукой и ничего не соображающая Жаннет тоже тряслась от страха, махала лапами и дико визжала. Наконец, кто-то из вскочивших в комнату догадался включить свет.

     – Там, там!.. Что это?!. Там! – тыкал пальцем в сторону обезьянки побледневший конферансье и неумело крестился левой рукой, продолжая правой сжимать подушку.

     – Да это же Жаннет! Жанка, – нашелся первым баянист Семёныч. –Обезьянка наша.

     – Отку... откуда она тут? – все еще не мог прийти в себя Соловьев. – Откуда...

     – Да живет она здесь... С дрессировщиком... Работать у нас будет... Не волнуйтесь так, Егор Михайлович, – принялись в голос успокаивать пострадавшего полуодетые мужчины и несколько самых любопытных и смелых особ женского пола в ночных сорочках.

     – Пре... предупреждать надо! Безобразие! Я...  директору пожалуюсь! Развели тут зоопарк...

     – Зачем жаловаться, дорогой, – протиснулся вперед Сурен Вахтангович в огромных семейных трусах. Подхватив Жаннет, он прижал ее к волосатой груди и начал гладить. – Она жи нэ выновата! Нэ кусала, нэ била, ныкогда нэ кусает...

     – Лизалась зато! Вот, щеку обслюнявила! – продолжал возмущаться Соловьев. – И когтями по груди! В темноте притом...

     – Она жи на хотэла пугать! Она жи самсэм нэ думала, что ви обэзьяна нэ знаетэ ...

     – Да, сплоховал ты, Егор, – прогудел басом Громов. – К тебе, можно сказать, дама сама пришла, к щечке приложилась, а ты – на спинку кровати взобрался! Народ всполошил. Так что вы, женщины, с ним поаккуратней!

     Коридор наполнился хохотом, и двери стали робко открываться теперь уже из-за него. Голливуд долго не мог успокоиться, а Соловьев и вовсе сон потерял. Зло сверкая в темноте глазами, он шептал: «Ну, ты у меня еще получишь, образина поганая! Я тебе еще это припомню!..»

     В день приемки программы в филармонии Жаннет была оказана честь, коей удостаивались не всегда и не все заслуженные артисты. В десятом часу к подъезду Голливуда был подан автобус, о чем торжественно сообщил галантно поднявшийся в нарушение всех своих правил на второй этаж Костя. Конечно же, жест руководства был продиктован отнюдь не преклонением перед важностью особ дрессировщика и обезьянки, но беспокойством за здоровье последней. И тем не менее, это в глазах остальных жителей Голливуда мгновенно подняло их авторитет.

     Сурен Вахтангович запахнул с головой слабо сопротивляющуюся Жаннет полой пальто и теперь уже за тот десяток метров, что разделяли общежитие и автобус, не позволил высунуться и копчику ее хвоста. В салоне было тепло, и, сев па переднее сидение, Нодия приоткрыл мордочку Жаннет. Она принялась всматриваться в белую пелену, обтекающую стекла.

     – Сорок два градуса сегодня, – услужливо сообщил Костя.– Придавило чуток.

     – Ужяс! – покачал головой дрессировщик.

     – Это еще не ужас. Вот когда под шестьдесят загнет – это да. Колеса на ходу к дороге примерзают.

     – Нэ дай Бог! Как ви тут живете?!

     – Привыкли. У нас говорят: сто рублей – не деньги, сто грамм – не водка, пятьдесят градусов – не мороз.

     – Хороший пословица, – неискренне похвалил Сурен Вахтангович и замолчал.

     Жаннет глядела в окно. Автобус медленно плыл по улице, словно по какому–то белому замутненному потоку. Время от времени, раздвигая пространство перед собой желтыми лучами фар, из потока выплывали большими ленивыми рыбами другие машины, вежливо принимали в сторону и исчезали, оставляя за собой шлейфы еще более густого тумана.

     Наконец, автобус свернул на обочину, заскрипел промерзшими тормозами.

     – Прибыли, – сообщил Костя. – Вы давайте быстренько с Жаннет в тепло, а я остальное затащу...

     Сурен Вахтангович, немного волнуясь, – кто их тут знает, на этом Севере, какие у них запросы! – тем не менее привычно разместил на небольшой сцене снаряды и реквизит, натянул проволоку между двумя стойками. В зале тем временем начал появляться народ.

     За длинный, накрытый красной бархатной скатертью стол, поставленный перед первым рядом, неторопливо сели члены худсовета. За их спинами, вразброд, заняли места свободные от репетиций и заглянувшие полюбопытствовать 2–3 музыканта из «Полярных гитар», с десяток девушек и парней из ансамбля танца «Северные узоры». Краем глаза Сурен Вахтангович заметил и расположившихся отдельной группой баяниста Семёныча, конферансье Соловьева и балерину Анечку, сидящую на этот раз, видимо, рядом со своим партнером – молодым симпатичным парнем. Они все уже знали, что в случае подписания договора Нодия будет работать в их бригаде на выездах, а потому, понятное дело, хотели посмотреть, чем же он собирается завоевывать здешнего зрителя.

     – Вы готовы? –спросил, не поднимаясь, с приятной, но официальной улыбкой директор.

     – Готови, – с достоинством кивнул головой Нодия. Он знал, что каким покажешься на первом худсовете, таким и будешь считаться потом иногда целые годы. Переодетый в отлично сшитый фрак с белым жилетом, с лакированным хлыстом в руках он в минуты преобразился из заурядного торговца-кавказца с местного рынка в импозантного дрессировщика. А что касалось живота, по возможности стянутого поясом, и лысины, то они только добавляли солидности.

     Он взмахнул хлыстом и громко объявил номер: «Олымпийский чемпыонка»! Вызвавшийся принять на себя обязанности ассистента Костя нажал клавишу магнитофона, и зал всколыхнули бодрые звуки «Спортивного марша». На Жаннет они уже давно действовали, как сигнал боевой трубы на строевую лошадь. В мгновение ока, прокрутив двойной сальто, она вылетела на сцену в купальнике с цифрой «1» на груди и спине. Картинно поклонившись, подбежала к турнику, по всем правилам гимнастики вышла на перекладину и принялась крутить «солнце». Потом с размаху перелетела на кольца, принялась выделывать на них самые немыслимые вращения и кульбиты, а в заключение застыла на «кресте». Сурен Вахтангович жестом спортивного судьи вскинул над головой картонку с цифрой «10,0». В зале раздались аплодисменты – хлопали девушки-танцовщицы.

     «Вольные упражнения»! – продолжил дрессировщик. Этот номер Жаннет любила больше всего. По сути он означал, что можно под музыку кувыркаться и прыгать по сцене как душе твоей угодно. Что она и делала всякий раз. Дрессировщик опять поднял «десятку». Раскланявшись, они удалились за кулисы.

Зазвучала восточная музыка. «Канатоходэц»! – объявил, выходя к зрителям, Сурен Вахтангович. Жаннет выскочила на сцену, уже обтянутая серебристым комбинезоном из металлизированной ткани, с металлической палкой-балансиром в лапах. Взобралась на стойку, встала на проволоку и – уверенно шагнула вперёд. У противоположного конца ее уже ждал дрессировщик, он ловко заменил балансир коромыслицем с двумя маленькими ведёрками и отправил обезьянку в обратный путь.

     Когда она дошла до конца и вернулась, магнитофон загремел барабанной дробью.

     – Смэртэльный номэр! – выкрикнул во всю мощь своего голоса Нодия и водрузил на голову Жаннет кавказский кувшин, одновременно забрав балансир. Она раскинула в стороны руки, как настоящий канатоходец в таких ситуациях, и, покачиваясь, пошла. Теперь в зале захлопали все, кроме Соловьева и сохранявшего официальность директора. Сурен Вахтангович почувствовали нарождающийся успех, широко улыбнулся, сделал галантный жест в сторону обезьянки.

     – Какой мужчина! – тихо прошептал кто-то из девушек.

     Директор бросил строгий взгляд назад.

    – «Обэзьянка-матэматик», – объявил Нодия, развивая наступление на худсовет. – Вы увыдите, дорогие зритэли, что наша Жаннэт, в отличии от многых спортсмэнов, гармонычно развитий лычность. Прошу! – Он пригласил обезъянку на сцену и веером бросил к ее ногам таблички с разноцветными цифрами от одного до десяти, развернул к залу стоящую у края сцены черную доску, взял мел и быстро начертал:

     7+3=?

     Жаннет выбрала и показала залу табличку «10».

     – Тэперь – потруднае: 180–175=?

     Почти не раздумывая, она подняла «5».

     1563:521=?

     Жаннет вскинула «3».

     – Как ви думаэтэ, до скольки она умээт счытать? – интригующе усмехнулся дрессировщик и написал:

     55528997–55528996 =?

     В зале повисла мертвая тишина, но обезьянка, что-то пробурчав под нос, выбрала табличку «1». Сама захлопала в ладоши вместе со зрителями и подбежала к хозяину. Он сунул ей в рот кусочек сахара.

     – Можит быть, достаточно? – обратился Нодия к столу худсовета.–Илы эще показивать?

     – Пожалуй, хватит – согласился директор, – для обсуждения вполне достаточно. А какие еще у вас номера есть?

     – Нэсколько. «Обэзьяна–покупатэль», тожи там считаэт, только дэньги. «Обэзьяна–строитэль», кубики строит. «Обэзьяна ...– он покосился на Соловьева. – «Обэзьяна–фокусник».

     Соловьев презрительно хмыкнул.

     – Неплохо, неплохо, – резюмировал дирекгор. – Ну, прошу высказываться. Членами худсовета – обязательно, остальным – по желанию. Давайте с вас начнем, Александр Александрович

     – Что ж можно и с меня, – согласился Сан Саныч. – Я считаю, что все сделано профессионально, выступление Сурена Вахтанговича усилит любую программу, а для детей он может дать даже самостоятельное представление.

     – Вы, Ким Лазаревич ...

     Главный администратор победоносно вскинул голову.

     – А я свое сказал еще в Адлере. По моему приглашению и прибыл товарищ Нодия. Мне кажется, профессиональное чутье меня не подвело!

     – А что думает наш заслуженный, Николай Евсеевич?

     – Я думаю, что в селах, особенно в Заполярье, на обезьяну и без всяких номеров побежали бы. А тут еще такая интересная. программа. Брать надо без разговоров, хотя по деталям можно и поработать, по колориту, например.

     – Вот-вот, – подхватил худрук Петухов, – и я так считаю. Номера хорошие, по северный колорит неплохо бы внести. Вот она у вас по канату ходит с ведёрками и кувшином, под песню Бюль Бюль Оглы. А можно сделать под нашу «Северянку» с национальными туесками. И на голову ей тоже поставить что-нибудь северное, чорон, например. Идея?!

     – Это можьно, – согласился Сурен Вахтангович.

     – Ну, а народ что думает? – повернулся к залу директор. – Вот у нас Егор Михайлович только что со столичной стажировки, со свежими мыслями, свежими взглядами ... Что скажете?

     – Что тут сказать, – усмехнулся Соловьев, снова вспомнив с досадой свой ночной испуг, – обычная, заурядная, по столичным меркам, программа. рассчитанная на непритязательного, низкоинтеллектуального зрителя. Я бы за таким дешевым успехом не погнался, я бы ...

     В зале раздался шум, директор успокаивающе поднял руку.

     – Так вам не поправилась? – переспросил, насторожившись, директор.

      – Ему не поправилось, что обезьянка его ночью напугала! – раздался девичий голос рядом с конферансье. Анечка Стерхова поднялась и громко продолжила: – Я считаю, что программа очень даже хорошая, особенно для детей!.. «По столичным меркам...» – передразнила она Соловьева. – Вы что-то со своим затертым юмором не особенно их придерживаетесь!

     – В поряде обезьяна, что он к ней прицепился, – заметил длинноволосый солист «Полярных гитар». – Народ от нее точняк потащится.

     – Ну, хватит, хватит, не будем переходить на личности, – остановил директор. – В общем так, уважаемый Сурен Вахтангович, у нас с вами, как вы знаете, на горизонте определяющий год пятилетки, к тому же год подготовки к партийному форуму. Это ко многому обязывает. Ваш жанр к идеологическим не отнесешь, поэтому у него должны быть свои критерии, достойные этого ответственного периода, я имею в виду качество. И оно, как показывает взыскательная оценка нашего худсовета, есть. Я отмечаю это с большим удовлетворением и делаю вам официальное предложение заключить с нами трудовой договор. Детали мы обсудим позднее, да... Однако надо учесть и вполне справедливые пожелания Петра Васильевича и Николая Евсеевича. Может быть, даже пойти дальше и создать специальный, именно северный номер ...

     – «Обезьяна в тундре!» – не выдержал бурлящий идеями худрук.

     – Да, хотя бы «Обезьяна в тундре». Знаете, там... рога ... олени… полярное сияние...

     – Или «Пожар в тундре»! – заблистал глазами и подскочил с кресла Петухов. – Горящие оленьи рога и прыжок через них, как тигр через горящее кольцо!..

     – Ну, Петр Васильевич, не сразу, не сразу, – успокоил его директор, – это уж вы потом вместе поработаете, подумаете. Надеюсь, что сплав вашей молодости и энергии с опытом Сурена Вахтанговича даст интересные плоды, да ... Итак, Сурен Вахтангович, я поздравляю вас с первым успехом на нашей северной земле! – Все захлопали. Директор снова обернулся в зал и, не гася улыбки, нашел глазами Соловьева. – А вас, Егор Михайлович, попрошу зайти ко мне завтра утром, расскажете о стажировке, о столице ...

     «Детали» обсуждали уже в кабинете директора, один на один, за закрытыми дверями.

     – Вы сколько получали в своем цирке?

     – Сто двадцать. Еще в филармонии подрабативал ...

     – Подрабатывать вы и тут сможете. Думаю, со своей Жаннет без приглашений не останетесь – детсады, утренники... А получать у нас будете четыреста. Устраивает?

     – Канэщьно.

     – И с обезьянкой что-нибудь придумаем, на содержание ей ... Да, со спецмагазином попробую договориться. У нас к нему только заслуженных прикрепляют, но в порядке исключения для Жаннет... Там фрукты и овощи чаще бывают.

     – Спасыбо!

     – И давайте напрямик, мне Ким Лазаревич сказал, что вас интересует звание. Так вот, вы его получите, но только через два года и при условии хорошей работы. Раньше нельзя, и это-то мне будет стоить больших трудов, люди по десять лет ждут. Хорошо еще кое–какие связи в обкоме остались, попрошу коллег…

     – Цэлих два года таких морозов, – невольно вздохнул Нодия, хотя понимал, что получил очень выгодное предложение.

     – Не целых, а всего, – поправил директор, – к тому же летом у нас жарче, чем на вашем Кавказе... И честно: вы где-нибудь сможете заработать звание быстрее?

     – Ныгде, – согласился дрессировщик. – Спасыбо вам, Иван Емельяновыч! Спасыбо за все... Это я так, Кавказ вспомнил, папу с мамой вспомныл, морэ ... Когда тэперь увижю ...

К вечеру о триумфальных смотринах Жаннет знал уже весь Голливуд. Заходили, поздравляли. Часов в шесть, когда Сурен Вахтангович приготовился жарить па электроплитке традиционную глазунью, вежливо постучали еще раз, а следом раздался игривый женский голос:

     – Тук-тук, кто в теремочке живет? Можно к вам?

     Нодия распахнул дверь. У порога стояла улыбающаяся и принаряженная комендантша.

     – Мы тут подумали с Сан Санычем, – начала она, – у вас пока нет друзей, да и быт не совсем налажен. А сегодня все-таки событие особенное произошло. Вот мы и решили пригласить вас на дружеский ужин. С Жаннет. Надеюсь, она на меня уже не сердится на грубое обращение. Но вы же понимаете, что Сан Санычу нельзя часто пить, а он ...

     – Понымаю, понымаю.

     – Так мы вас ждем через пятнадцать минут. – Она глянула на Жаннет, которая потихоньку вытащила «бабушкину» рюмку из–под матрасика и спрятала за спину. – Можешь не бояться. Считай, что я тебе ее подарила, только пей из нее сок.

     – Канэщьно, канэщьно, – подхватил Нодия. – Только сок. Больше водку нэ даем, виличилась жи.

     – А правду говорят, что ты, проказница, считать умеешь? – опять игриво пропела Кассандра, обращаясь к Жаннет. Чувствуя, что ей говорят что-то приятное, обезьянка закивала головой. – Вот умница, вот умница! Я и не думала, что ты такая... А вы, Сурен Вахтангович, – просто волшебник. Такая дрессура, такая дрессура!.. Мне уже все-все рассказали ... Так мы ждем вас...

     Когда Сурен Вахтангович с Жанкой на руках вошел в двадцать пятую комнату, за столом рядом сидели Сан Саныч, Громов и Ким Лазаревич. Они с улыбками поднялись навстречу. Жаннет склонила голову к столу и с предвкушением удовольствия втянула ноздрями запах веселящего напитка…

А еще через полмесяца, с открытием зимников, началась ближние гастроли. Филармоническая бригада, загрузившись в автобус, выезжала дня на два-три в соседние с городом районы, в основном, в их центры, прихватывая и самые крупные села. Тактика «обслуживания населения» строилась на том, что в это время года зима наводила ледовые мосты через многочисленные реки и озера и позволяла относительно просто добираться до «точек», куда летом можно было попасть только на самолете или теплоходе, а значит – понести большие расходы. Конечно, трястись по нескольку часов в день в автобусе было не очень приятно, но для дрессировщика и Жаннет это поначалу компенсировались узнаванием Области, ее природы, огромных расстояний и своеобразия северных душ. Туман, прочно поселившийся в Городе на всю зиму, здесь, на широких просторах рек и долин, разгонялся ветрами. И переднее, двойное, а потому не затянутое льдом окно автобуса превращалось как бы в движущийся, погружающийся в замедлившуюся, застывшую жизнь телеэкран, на котором проплывали то сверкающие на солнце зеркала торосов, то скалистые башни-останцы берегов, то веселые сосновые перелески, то строгие лиственничные пади, то раздольные приозерные луга. Во все это было редко вкраплено человеческое жилье. Как подсчитали любители статистики, на одного северянина приходилось пять квадратных километров тайги, два озера и две реки. И потому, если в селе собиралось вместе двести-триста жителей, то легко подсчитать, сколько рек и озер должны были сейчас дремать в округе под двухметровым льдом. Это никак не укладывалось в голове Сурена Вахтанговича: в его родной горной деревушке был на счету каждый метр косогора, на котором хоть что-то можно было вырастить, каждая мало-мальски пригодная для пастбища полянка, а тут!.. И он глядел и глядел в окно, приспосабливая, притирая себя к этим просторам, расстояниям и как будто никому не нужной, невостребованной щедрости Сибири.

     С подъемных и аванса Сурен Вахтангович купил меховую рысью шапку, темно-бордовый мохеровый шарф, крытый полушубок, оленьи ботинки, и хотя все это пока тоже притиралось, обнашивалось на нем, в принципе, он теперь выделялся среди северян только кавказским типом лица да акцентом южанина. Соответствующим образом экипировали и Жаннет. По официальному письму Ивана Емельяновича в театральной мастерской ей сшили меховой комбинезон, унты, рукавички, шапку из обрезков песцовой шкуры и даже шерстяную маску–чулок с прорезью только для глав–на случай особых холодов. В этом наряде она выглядела заправской северянкой и по случаю, в тумане или сумерках, вполне могла быть принята за малышку, доставляемую заботливым папой-кавказцем в детский сад.

     Любимым ее местом в автобусе сразу же стал застеленный одеялом кожух мотора. Во-первых, это было рядом с Костей – Хозяином машины –впереди всех остальных. Во-вторых, кожух был теплым и приятно согревал снизу, в-третьих, совсем близко было окно и великолепный обзор, а в-четвертых – она это чувствовала – Костя был тоже доволен ее присутствием. Время от времени он произносил какие-то слова о дороге, бензине, колесах. встречных машинах, и она, по своей привычке, согласно кивала. «Сообразительная! – восхищался Костя. – Как человек все понимает, только сказать не может...» Программа их, уже обкатанная на первых концертах, практически не менялась. Сурен Вахтангович и Жаннет выступали во втором отделении. Первое было «серьезным». Открывал его Громов. Сотрясая своим басом стены маленьких сельских клубов, исполнял под аккомпанемент баяниста Семёныча две песни на родном северном языке, а потом, по святым законам интернационализма, одну – на русском – «Степь за степь кругом». Под бурные аплодисменты уступал место у микрофонной стойки скрипачу Гробману. Тихий и неприметный в обычной жизни, Лев Яковлевич, вечно прижимающий к груди свою единственную ценность – футляр со скрипкой мастерской Амати, на сцене преображался в темпераментного наследника Паганини. Старинный инструмент в его руках вытворял чудеса, которые большинство сидящих в зале принимали как должное – других живых скрипачей они практически никогда не видели, и сравнить было не с кем. Гробман когда–то закончил знаменитую Московскую консерваторию, ему пророчили блестящее будущее, но сразу после защиты его, никогда не имевшего никакого отношения к политике, совершенно непостижимым образом «замели» с самой последней волной «врагов народа». Отсидел он по тем временам до смешного мало – всего полтора года: умер «великий вождь», и тысячи подобных несчастливцев почти тут же выпустили. Но потом почти десять лет он ждал официальной реабилитации, без которой путь па столичные подмостки был закрыт. А когда, наконец, получил в конверте заветный листок с двумя строчками текста и печатью, – понял, что в Москве его уже никто с распростертыми объятиями не ждет, а здесь, по крайней мере, знают и уважают. И остался в Сибири навсегда.

     За Гробманом шла балетная пара. Анна Стерхова и ее партнер Виктор Филиппов, которых вне сцепы все авали Анечка и Витя, только Нодия – по имени-отчеству. Они исполняли под оркестровую фонограмму па-де-де из «Щелкунчика», «Жизели» или «Корсара», а потом под флейту сидящего у микрофона за кулисами Сан Саныча танцевали «Мелодию» Глюка, Это был любимый помер Жаннет. Вдавливая лоб в прутья клетки, она застывала, впитывая в себя светлую и чуть грустную музыку, под которую Анечка плавно кружилась на пуантах, разматывая с себя невероятно длинный газовый шарф. Виктор нежно и бережно касался ее, а потом вскидывал на руках под самый потолок и нес через сцену, а за балериной, не опадая, скользил мягкими волнами в воздухе волшебный шлейф газа. Если сцена была оборудованной, в это время включали голубой свет, и тогда Анечка и Виктор вообще казались плывущими в сказочном потоке любви и нежности. Потом выходил на сцену Сан Саныч, играл одну-две небольшие пьесы. Если в клубе было пианино, ему аккомпанировал Семеныч.

     Все эти номера разбавлял своими монологами, баснями и на глазах стареющими анекдотами, позаимствованными на стажировке, Соловьев. Во втором отделении он выступал в роли жонглера и фокусника. Громов пел пару шуточных народных песен, Анечка с Виктором исполнял задорную «Северянку», а заканчивали концерт Сурен Вахтангович и Жаннет, которых после интригующих афиш, конечно же, жаждали больше всех, особенно детвора, облеплявшая пол возле сцепы в два-три круга. Прозорливость Кима Лазаревича подтверждалась полностью, аншлаги шли один за другим.

Сегодня с самого утра Жаннет чувствовала себя как-то нехорошо. Непонятно откуда накатившее томление тревожило, бередило обезьянью душу. Нет, она как будто была здорова, у нее ничего не болело, но апатия лишила аппетита, желания двигаться, слушать, смотреть. Она безразлично открутила на концерте свою «Олимпийскую чемпионку», чуть не сорвалась несколько раз с проволоки в «Канатоходце». Из «интеллектуальных» номеров Сурен Вахтангович на этот раз решил показать «Обезьянку в магазине». Весь трюк заключался в том, что Жаннет, запрыгивая на импровизированный прилавок, за которым стоял в услужливой позе Нодия, тыкала поочередно лапкой в разные галантерейные безделицы и, услышав от «продавца» цену, вынимала из верхнего кармашка своего блестящего эстрадного комбинезона соответствующую купюру.

     – С вас, уважяемая, дэсять рублэй, – произнес громко дрессировщик. И получил десятку.

     – А за пять рублэй...

     Жаннет протянула трешку.

     – Нэт, уважаемая Жаннэт, – начал обыгрывать ситуацию Нодия. – С вас нэ тры, а пять рублэй…

     Непонимающе крутя головой, она все–таки достала нужную купюру. А потом опять вместо рубля вытянула три и не сразу исправилась. Но зрители посчитали, что все так и задумано, и были очень довольны, долго хлопали.

     Терпеливо откланявшись – это святое правило, она знала, никогда нельзя было нарушать – обезьянка, отказавшись от призового сахара, устало проковыляла в клетку, захлопнула за собой дверцу и упала на матрасик.

     – Что с тобой, Жянка?! Почэму так плохо... – Сурен Вахтангович хотел было сделать ей выговор, но, подойдя к клетке, обеспокоенно замолчал.

     – Уж не заболела ли? – присела рядом Анечка. – На репетиции днем такой сквозняк был, меня тоже, кажется, продуло.

     – Она жэ в жилэте била ... Вах-вах, что-то мнэ это нэ нравится, –вздохнул Сурен Вахтангович и принялся успокаивать обезьянку: – Нычего-пычего, Жянка... Сэчас гостыницу пойдем, отдохнещь там...

    

     Анечка просунула в клетку руку, погладила Жаннет по спинке. Подошел и Виктор, тоже заметивший неладное:

     – Что с ней?

     – Видно, нездоровится, – тихо ответила Анечка, а Сурен Вахтангович только кивнул головой.

     – Давайте, я ее в своей шубе до гостиницы донесу, – предложил Виктор. – А вы – клетку.

     – Нэситэ, – разрешил Нодия.

     Виктор оделся, подождали остальных, и он, бережно запахнув обезьянку меховой полой, шагнул в темноту и мороз. Жаннет крепко прижалась к широкой, пьяняще пахнущей мужской груди. Томление как будто исчезло, сменилось каким-то щемящим, но приятным чувством. И почти сразу же в ушах зазвучала «Мелодия». Еще мгновение – и она представила, как плывет в вышине с прекрасным газовым шарфом на сильных руках Виктора. И лицо его, освещенное голубым фонарем – совсем как у нее, родное и близкое. А музыка все звучит и звучит, поднимает в поднебесье... И такими жалкими после этой великолепной картины показались собственные кувырки и скачки, что она тяжело вздохнула и снова погрузилась в хандру.

     В гостинице, погрев клетку у батареи отопления и заботливо расположив в ней Жаннет, дрессировщик снова заглянул в ее чуть приоткрытые глаза.

     – Что с тобой, Жянка? Нэ заболэла?.. Нэ нада, нэ нада...

     Она молча опустилась на матрасик.

     Лежала она так с четверть часа, почти не слушая приглушенно-заботливые голоса четырех мужчин, распоряжавшихся в номере. Она пыталась понять, что же такое с ней происходит и как избавиться от этого. Перевернувшись с живота на спину, почувствовала под краем матрасика рюмку. И тут ее пронзило: веселящая жидкость... ведь она может победить эту тоску и слабость... Сунув под матрасик лапу, достала рюмку, подошла к дверце и постучала металлом о металл. Мужчины разом замолкли и повернулись к ней.

     – Пить просит, температура, наверное, – предположил Гробман.

     – Да не пить, а выпить, – хохотнул Громов. – Тоску зеленую разогнать. Воду-то она из баночки пьет.  

     – Точно простудылась, вах-вах! – покачал головой Нодия. – Я жи ее так, от простуди лэчил.

     – Смотри-ка, запомнила, – удивился Сан Саныч. – А может...  того... прав Николай Евсеевич... температуры как будто нет, не кашляет, разве поела чего нехорошего...

     – Забалэла, точно, – вел свое Сурен Вахтангович.

     – Тоска, она так иногда к горлу подкатит – хоть вой, – вздохнул Сан Саныч. – А мы ведь, как не крути, от них произошли. Может, и горечи-печали тоже от них пошли.

     – Может, – согласился Громов.

     – Вы что, всерьез? – поднял брови Гробман. – Да у них же одни безусловные рефлексы.

     – Безусловные? А в Америке шимпанзе машины водят, – возразил Сан Саныч, – на компьютерах работают.

     – Вах-вах, заболэла…

     – Ну, это чистая механика, не чувства.

     – А кто им в душу заглядывал, – стоял на своем флейтист. – Во всяком случае, от простуды ли, от тоски ли, но налить бы ей надо. Животное – не человек, оно чувствует, что ему во вред, а что на пользу. Вон собака – заболеет, тут же пойдет в лес, найдет какую–то траву или корень и съест. И поправляется.

     – Лэчить нада, лечить, – согласился Сурен Вахтангович. – Только гиде взять, поздно уже.

     – Между нами, мальчиками, говоря, у меня есть в резерве «Вера Михайловна», – подмигнул Сан Саныч, вытянул из-под кровати сумку и достал бутылку «Вермута». – На финал гастролей припасал, но раз такое дело... А коли уж открыть придется, то и нам на ее здоровьице... Лев Яковлевич у нас, конечно, как всегда ...

     – Не пью, – подтвердил Гробман

     – Не пьет, а нам придется, – Сан Саныч подошел к клетке, раскрыл дверцу. – Ну, иди, подсаживайся к столу, будем лечиться.

     Жаннет села на кровать к тумбочке, поставила рюмку напротив себя. Сан Саныч ловко срезал ножом пробку, плеснул в стакан, попробовал, оценил и налил в рюмку Жаннет

     – Бормотуха высшего сорта.

     Она склонилась, глянула на темно-красную поверхность вина, втянула ноздрями запах. Он был другим, не как у веселящей жидкости, отдавал перебродившими плодами и какими-то специями. Она не сразу поняла, где встречалась с ним, но вот из глубин памяти стали медленно выплывать опухшие физиономии Степана и Кашалота, темно-красные лужи на полу и столе, боль в желудке, побои, цепь... Жаннет замотала головой, резко оттолкнула рюмку. Та упала, вино потекло на пол. Обезьянка жалобно заскулила.

     – Вот те раз! – удивился Громов.

     – Я же говорил, что она просто попить просит, – подал голос Гробман со своей кровати.

     – Не–ет, тут что–то не так, – протянул Сан Саныч.

     – Да я жи ее водкой лэчил, – предположил Нодия, – она жэ лэчиться только водкой знаэт. Выно нэ давал жи...

     – Да–а, задача, – прогудел Громов. – Где же достать–то теперь? – У Анечки с Витей нет – не пьют, – начал считать варианты Сан Саныч, – Семеныч на этот раз пустой. Костя – за рулем. У Соловьева, может, и есть, но не даст – он ее ненавидит ... Остаются только чужие... Но мир не без добрых людей, кроме наших, тут еще четыре номера, неужели ни у кого ...–Поразмыслив, скомандовал: – Давай, Жанка, свою рюмку в лапу и ко мне – для убедительности. Пойдем вместе. – Подхватил ее на руку, в другую взял флейту. –На всякий случай. Ну, пошли ...

     Минут через десять в противоположном конце гостиницы негромко зазвучал Глюк.

     – Все ясно, вышли на цель,  –  прокомментировал Громов.– Можно и нам с вами разливать, Сурен Вахтангович...

     Сан Саныч с Жаннет вернулись через час, она счастливо слюнявила его щеку и что–то тихо бормотала.

     На следующий день обезьянка чувствовала себя уже хорошо. Правда, с утра чуть болела голова, но скоро это прошло, а потом вернулись и настроение, и аппетит. На концерте Жаннет отработала отлично, и Сурен Вахтангович повеселел.

     – Вот, я же говорил, – довольно констатировал Сан Саныч. – Прогрели ее вчера – и вся хворь прошла, а может, и тоска.

     – Пиравильно сказали, – соглашался дрессировщик, – пиравильно...            – Как бы во вкус не вошла, – негромко заметил Громов.

     Но в гостинице Жаннет спокойно поужинала яблоками и тут же улеглась спать.

    

     В город все возвращались в хорошем настроении. Жанка елозила на своем любимом месте у окна, Сурен Вахтангович присел рядом – на кондукторское кресло. Автобус лихо накручивал на колеса снежные километры, весело подпрыгивал на ухабах. Костя, давно хотевший задать дрессировщику волновавший его вопрос, решил использовать удобный момент.

     – Вот смотрю я на вас из зала и думаю: неужели она вправду умеет считать, неужели так соображает?

     – Умэет, – улыбнулся Нодия.

     – Я без шуток, Сурен Вахтангович. Если честно, то она на некоторые задачи вперед меня ответ называет. Это что же, выходит, она умнее меня?

     – Да нэт, нэт, успокойся, Константын, – рассмеялся дрессировщик. – Она вообще счытать нэ умээт.

     – Как это? – не понял Костя.

     – Прыем такой есть. Посмотры вниматэльпо, половина таблычек с цифрами – бэлые. Их трогать савсэм нэ нада. Сначала поднимает красный, потом – синий, потом–зэлёная, потом жёлтий. Всегда одынаково, Так учил. На красном, сам выдел, напысано «десять», сынем – «пять», зеленом – «тры»...

     – А правильные ответы-то как получаются?

     – Тут я должэп умэть считать. Нада давать задачи, чтобы сначала отвэт бил десять, потом – пять, потом – тры, одын...

     – Так ведь это же нечестно получается. Люди-то думают, что она сама считает!

     – И пусть думают, дорогой! – развеселился Нодия. – На то и трюк!.. А что иллюзыонысты дэлают?.

     – Но вы-то не фокусник ...– Костя несколько разочарованно глянул на Жаннет. – А в «магазине» тоже так же?

     – Канэщьно, дорогой, кавэщьно. Сначала дает дэсять рублэй, потом пять, тры... Дальше будищь просить – повторят будет ...–Нодия посерьезнел. – Только ты не думай, чито это просто. Цэлий год училь, хорошо чито способная попалась. Ты попроси сабаку или кощьку свою так сдэлатъ – через пять нэ сдэлает!

     – Конечно, – согласился Костя, – и цвета запомнить не просто. У меня вон дочке три года, а пока не может.

     –Жянка все понымает. Только раньше я с ней своим языком говорил, тэперь русский вспоминать нада, пэрвий ховяин ей русский был. Вныматэльный, нэжядный. За трыста продал.

     – Если такой хороший, то чего продал?

     – Пил, навэрное ...

     – А–а ...

     – Знаешь, дорогой, – задумчиво продолжил Сурен Вахтангович, глядя в окно, – иногда мнэ самому кажится, чито она, можит, уже и считать сама научылась, и думать. Все жи понымает, все. Такая умная ... Одын раз, дорогой, бил такой случай, послющай...

    

     По возвращению в город Костя поставил автобус на ремонт Может, состояние машины действительно этого требовало, а может, он просто решил устроить себе небольшие предновогодние каникулы – знал это только сам Костя, совмещавший в одном лице и водителя, и механика, и завгара. Филармония временно осталась без колес. Впрочем, некоторое неудобство сего обстоятельства испытали только директор, которому теперь приходилось добираться на работу общественным транспортом, да Сурен Вахтангович со своей Жаннет, уже привыкшие к спецобслуживанию. Остальные пользовались услугами Кости только на гастролях. А тут как раз началась серия утренников для школьников в самом здании филармонии, и надо было каждый день дважды преодолевать пешком по декабрьскому морозу несколько кварталов. Беспокоясь за Жаннет, Сурен Вахтангович решил оставлять ее на ночь в филармонии, где было тепло, сухо и круглосуточно дежурили вахтеры – глуховатые и слеповатые, но сердобольные и внимательные старушки и старички. Нельзя сказать, что Жаннет понравилось, но протестовать она не стала. Вахтерам же это принесло удовлетворение, во–первых, как акт доверия дрессировщика, а во-вторых, как появившееся развлечение и забота, затмившие даже телевизор. Бабушки тут же принялись подкармливать Жаннет и вести с ней длительные односторонние беседы, довольствуясь в ответ мимикой и кивками. Для обезьянки это тоже было какое-никакое разнообразие.

     Первый вечер Сурен Вахтангович провел в одиночестве, сочиняя длинное письмо родителям с подробным описанием морозов и расстояний, местных блюд из мерзлой рыбы и сырой печени. Ночью ему снилась мама, то всплескивающая в изумлении ладонями, то вытирающая слезы переживания об единственном сыночке. Второй вечер он решил посвятить чтению книги местного писателя-северянина о героической истории Области в двадцатые годы, но не получилось. Хоть за несколько месяцев, прожитых в Голливуде, Сурену Вахтанговичу показалось, что он изучил и запомнил в лицо всех его обитателей, общий дом был неиссякаем. Вот и теперь, распахнув на стук дверь, он увидел в коридоре женщину в атласном китайском халате. Она была невысока ростом, несколько полновата, но очень даже недурна собой.

     – Разрешите представиться, – сказала дама хорошо поставленным, но несколько форсированным голосом, – Афродита Орфеевна, актриса местного драмтеатра ...

     – Сурэн Вахтанговыч, дрэссировщик, – кивнул головой застывший в дверях Нодия.

     – Позвольте войти? – улыбнулась она.

     – Канэщьно, канэшьно! Извыните, что сразу нэ прэдложил ...

     Прошелестев шелком по выпирающему животу Сурена Вахтанговича, она походкой манекенщицы прошла к единственному стулу и грациозно для своих сорока пяти лет – столько мысленно дал ей дрессировщик – на него опустилась. Нодия втянул живот и сел на раскладушку.

     – Извините за столь бесцеремонный визит, коллега, – изобразила смущение Афродита Орфеевна, – но меня привели к вам чисто профессиональные интересы ... Иначе я бы не посмела...

     – Что ви, пожалуйста! Рад буду чем–то помочь...

     – Выходит, интуиция меня не обманула... я всегда считала, что одинокие люди... вроде нас с вами... самый отзывчивый народ. Она положила на выглянувшее из–под халата колено левую руку с кольцом на безымянном пальце. – Так вот, я получила роль в новом спектакле «Айболит–Ю».

     – Поздравляю ...

     – Может, уже сами догадались, –это роль Первой Обезьяны. Она-то и привела меня к вам. Я, понимаете ли, коренная северянка, можно сказать, почти не видела этих животных, только в кино. А ведь роль требует пластической выразительности, точности.

     – Канэщьно ...

     – Вот я и подумала, может быть, вы позволите мне по-соседски несколько вечеров, по часику, понаблюдать за вашей обезьянкой ... Если, конечно, это вас как-то не стеснит ...

     –Да что ви! Пожалуйста, пожалуйста! Ми с Жянкой всегда рады помочь, – с готовностью выпалил Нодия. И почему–то добавил, сам подивясь своей смелости, – особэнно такой замэчательной актрысе и красывой женщине ...–Видимо, невольно сыграла давно дремавшая кавказская кровь.

     – Ну, какая уж я замечательная, – скромно потупила взор гостья. – Да, кстати, а где же она сама? С детишками играет?

     – Нэт, – вздохнул Сурен Вахтангович. –В филармонии оставил. Боюсь носить каждый дэнь, холодно ... 

     – А-а, – протянула как бы разочарованно Афродита Орфеевна, – ну, тогда извините, в другой раз ...

     – Что ви! – осмелел окончательно Нодия, наконец–то дождавшийся заинтересованного отношения женщины если не к своей собственной персоне, то уж наверняка к его подопечной.

     – Я очэпь дажи много могу рассказать про обэзьян, пластика показать тожи...

     – Ну что жe, тогда мы чуть-чуть посидим.

– Кофэ?

– С удовольствием!

– А можит, чуть-чуть коньяку? Мама прислала, хорощий...

– Разве только капельку ...

И Афродита Орфеевна ненавязчиво стала излагать свою родословную, то и дело вспоминая отца – некогда блиставшего по всей Сибири оперного баритона Качалина, влюбленного во все античное и не только поменявшего еще в бурной молодости простое имя Фома на звучное Орфей, но и пожаловавшего дочку именем греческой богини. Впрочем, это почти единственное, не считая бурного темперамента, что унаследовала Афродита от отца. Загипнотизированная его славой, проведшая детство за кулисами, она видела только один путь – театральное училище, и, в конце концов, поступила туда и закончила. Так и оставшись с той поры до нынешних сорока восьми лет «дочкой самого Качалина». Вершиной ее карьеры была роль козы в сказке «Волк и семеро козлят» – во время болезни ведущей актрисы. Обычно же она представляла сорок, ворон, наседок, зайчих, а в последние годы, с возрастом, –бабушек-сказочниц или ведьм. Такая сценическая судьба, а скорее – участь и объясняла то, что Афродита Орфеевна до сих пор жила в Голливуде: более именитые и талантливые хотя бы к пенсии (а ей оставалось до нее меньше двух лет) все же получали собственные квартиры. По той же причине не сложилась и ее личная жизнь, сначала она с этим не торопилась, хотела, как говорил отец, всласть послужить искусству, ну а потом – не получалось. Стоило появиться в труппе хоть бы относительно свободному новому герою-любовнику, как ее тут же обставляли более молоденькие и изящные коллеги-соперницы. Вне же театра, сферы искусства она будущего спутника жизни не представляла. И вот теперь ...

     Назавтра Сурен Вахтангович заказал такси и привез обезьянку домой. Жаннет сразу почувствовала, что к родному мужскому запаху добавился какой-то новый – более тонкий, цветочный.  Принюхиваясь, она медленно обошла комнату, потыкалась носом в одеяло на раскладушке, осуждающе – вопросительно глянула на хозяина.

     – Да на смотри ты на меня так! – не выдержал Нодия, выпалив фразу на своём языке. – Ну и что?!. Да, была, была у меня женщина. Была! Хорошая женщина ... Я что, не мужчина уже, да? Только на тебя смотреть должен, да?!.

     Жаннет повесила голову, опустила плечи, согнулась. И без того длинные лапы ее почти прикоснулись к полу. Молча повернулась и ушла в клетку.

     – Не обижайся не надо. Извини, что накричал. Но почему ты так посмотрела?!. Хорошая женщина, очень хорошая... Сегодня познакомлю. Тебя изучать хочет, на обезьянку похожей быть хочет... – Он заговорил еще мягче, как ему казалось, убедительнее. – Понимаешь, мне уже сорок пять лет, это, может, мой последний шанс. Не сердись, Жанка, я тебя от того меньше любить не стану ...

     Обезьянка тяжело вздохнула и слегка кивнула головой.

     – Вот и умница!

     Вечером появилась обладательница цветочного запаха. Несмотря на все предварительные уговоры хозяина, Жаннет отнеслась к гостье настороженно – как и к большинству встречавшихся ей женщин. Она знала, что человеческие особи ее собственного пола отличаются непоследовательностью, а иногда и нелогичностью поступков, и к тому же претендуют на исключительное отношение к ним Хозяина и вообще всех мужчин – наиболее симпатичных ей существ.

     Гостья минут пять посидела у клетки, не очень внимательно глядя на Жаннет, но ласково что-то наговаривая, а потом пересела на стул и переключилась на Хозяина. А тот прямо цвел и говорил, не умолкая. Потом они стали пить какую–то коричневую жидкость. пахнущую деревом и есть самые лучшие яблоки из ее коробки. Это обезьянке совсем не поправилось. Неожиданно погас свет.

     – Опать пробки вибило, – радостно прокомментировал Сурен Вахтангович и, потянувшись в темноте к выключателю, щелкнул им. – Чтоби потом лампочка на пэрэгорэла от високий напряжения, – пояснил гостье. Та ничего не ответила.

     Тихо зашуршал шелк, сдавленно скрипнула раскладушка. Отвергнутая и забытая Жаннет тихо заскулила.

      – Чэго ты т-сс, т-сс…– шикнул на нее хозяин.

     Раскладушка застонала громче, Жаннет тоже заскулила громче.

    –Замолчи, пожалуйста, – тихо попросил по-кавказски дрессировщик.

     Жаннет умолкла, но с первым же скрипом раскладушки заскулила опять. За стеной деликатно покашлял Громов.

     – Может, ее в коридор выпустить, – зашептала гостья.

     – Нэльзя, тэмино, наступыт кто-нибудь.

     – Тогда одеяло накинь на клетку, – в шепоте Афродиты Орфеевны появились нотки раздражительности.

     – Нэльая, еще хуже крычать будэт.

     – Ты же мужчина, в конце концов, придумай что-нибудь!

     – Сэйчас, – наконец, осенило Сурена Вахтанговича. – пастэль

     на пол положим...

     Освободившаяся раскладушка облегченно вздохнула. Жаннет, уже приглядевшаяся в темноте, обиженно созерцала, как хозяин суетливо ползает на коленях по полу, расстилая постель, а полураздетая гостья стоит над ним в выжидательной позе.

     – Все, дорогая, готово. Иды ко мне, моя обэзьянка ...– прошептал он и простер вверх руки. Афродита Орфеевна рухнула на них.

     Слово «обэзьянка», так ласково произнесенное в адрес гостьи, больно резануло сердце Жаннет. Она вскрикнула настолько громко и резко, что уже было сбросившие ее со счетов дебютирующие любовники буквально подпрыгнули на полу от неожиданности.

     – Да заставь ты ее замолчать, наконец! – возмущенно выкрикнула Афродита Орфеевна, забыв про осторожность.

     – Ля–ля–ля–ля–я ...– начал громко петь за стенкой Громов.

     – Жянка, Жянка, нэ нада, – беспомощно пробовал усмирить обезьянку Сурен Вахтангович, одновременно пытаясь расстегнуть последнюю пуговицу на халате Афродиты Орфеевны.

     – Жянка. Жя ...

     – Тоже мне укротитель! – гостья резко высвободилась из объятий и начала нервно застегиваться. – Плеватъ она хотела твои слова!.. Тюфяк!.. Вот и спи со своей голубой!

     Резко хлопнула дверь. Жаннет тут же умолкла.

     – Эх, Жянка, Жянка, что ты надэлала... Вах-вах-вах...– горестно простонал Сурен Вахтангович и упал лицом в подушку.

     На следующий вечер хозяин снова оставил ее в филармонии. Жаннет, насупившись, сидела в клетке и безразлично наблюдала, как двое мужчин в заляпанных разноцветными красками комбинезонах расстилали па полу огромное грязное полотнище, а потом собирали какие-то непонятные мостки у стен, прилаживали к ним лесенки – видимо, готовились к выступлению. Наконец, закончив приготовления, они сели недалеко от нее и закурили.

     Долгим взглядом промерив сводчатый потолок, покрытый сетью трещин и уже лишившийся нескольких кусков штукатурки, первый мужчина обронил вопросительно:

     – Успеем, Трофимыч, до утра–то?

     – Успеем, не боись, – решительно успокоил второй, постарше возрастом. – За пару часов отскребем эту хреновину, она же еле держится. Подмажем. где надо, алебастром. Ну и покрасить на три ряда – тоже с час–полтора. И вся хреновина. Успеем... Еще и спецзадание партии с устатку обмоем, я тут прихватил пузырек...

     – Ага, успеем, – согласился повеселевшим голосом молодой и, помолчав, добавил: – А, может, это... для разгону чуть–чуть ...

     – А потом не залепим с косых-то глаз какую-нибудь хреновину?!. У их ведь завтра тут концерт вечером, не зря же бугор нас так накачивал на ударный труд ...

     – Да ты че!.. С полстакана-то! …Понимаешь, Трофимыч, чё-то настроение не то... Будто давит тут чё... Вона даже обезьяна скукожилась... Говорят, раньше тута монастырь был, прямо под полом монахов хоронили... А теперь на их костях пляшут...

     – А нам че, пускай пляшут. Я лично тут ни на одном концерте не был. Нам с тобой – до фени. Побелим седня и свалим… Монахи... Да не бери ты в голову эту хреновину!

     – А может, Трофимыч…

     – Ох. уговорил, – вздохнул тот и медленно пошел в раздевалку. Молодой повернулся к Жаннет.

     – Че, одну оставили? Ночью-то одной, поди, не фонтан?

     Жаннет кивнула головой.

     – Ну, ниче, сегодня мы тебе скучать не дадим. Счас примем чуток  и скоблить полезем... Зовут-то тебя как, чебурашка?

     Жаннет снова кивнула головой.

     – Ага, понятно. А меня Федей.

     Подошел Трофимыч с матерчатой сумкой, в которой позвякивало что-то стеклянное. Вынул бутылку водки, оббитую эмалированную кружку, развернул газету с несколькими ломтями хлеба, густо намазанными маслом. Налил сначала напарнику, потом, подождав пока освободится кружка, – себе... Молча зажевали хлебом. Трофимыч оторвал кусок газеты, скрутил пробкой и ... едва не выронил от неожиданности бутылку – прямо за его спиной раздался пронзительный визг и металлический стук. Перепуганным малярам понадобилось несколько секунд, чтобы расправить подогнувшиеся ноги и обернуться. Кричала обезьяна. И не просто кричала, а колотила по клетке каким–то предметом.

     – Н–не думал, что эта хреновина так базлать может, – протянул Трофимыч.

     – А я ... монахов ... опять, – честно признался Федя. – А она че, следит за нами, че ли?.. Может, ее для того и оставили?.. Ну, образина!.. Убирай пузырь, настучит еще утром!

     – У тебя, Федька, от твоих монахов точно крыша поехала! «Настучит!» ... Ляпнешь же таку хреновину! Вахтер услышит – другое дело, притащится. –Трофимыч стал спешно заворачивать хлеб и совать в сумку бутылку и кружку. Обезьяна закричала еще пронзительней и тоскливей. Он повернулся к ней, чтобы попытаться уговорить, но озадаченно произнес совсем другое: – Федька, а ты глянь, че у ее в лапе ...

     – Железка какая–то.

     –He железка, а рюмка! Рюмка железная. Просек?..

     Жаннет на миг прервала крик, просунула сквозь прутья лапу с рюмкой и вперила просящий взгляд в Трофимыча.

     – На-лить про-сит, – в голос протянули оба.

     Обезьянка качнула головой.

     – Вот это Чебурашка! – восхищенно потер затылок Федя. – Вот это соображает!

     – А ты– «настучит», – усмехнулся Трофимыч, вынул бутылку  из сумки, присел на корточки перед клеткой и осторожно налил в подставленную рюмку. Обезьянка так же осторожно втянула лапу в клетку, а потом ловко опрокинула рюмку, потрясла головой и отерла лапой рот.

     – Закусить ей дай... хлеба, – подсказал Федя. Трофимыч быстро сунул руку в сумку, зашелестел бумагой и протянул кусок мякиша обезьяне. Она взяла, откусила совсем немного и кивнула головой.

     – Благодарит! – снова восхитился Федя. – Вот мать ее! Соображает!.. И где же она пить-то так научилась?

     – Артисты, че с их возьмешь, – философски изрек Трофимыч.

     В соседнем с залом фойе раздались шаги, а затем и старческий голос:

     – Это че тут у вас за шум? Вы че с животным делаете?! –В дверях возник вахтер – невысокий, но еще крепкий старик с густыми бровями генсека.

     – Да ниче, – ответил Федя, уже успевший взять в руки скребок.

     – А кричит чего? Эта обезьяна, мать вашу, вам не шуточка! Она ученая, она тыщи стоит. Спортите – век не расплатитесь!..

     – Да мы ...

     – Я, мужики, таких дел не люблю, я тридцать лет в охране…

     – Да погоди ты, дед, – нашелся, наконец, Трофимыч, – мы просто клетку ее подальше переставили. Сейчас штукатурку валить начнем, пылища поднимется. О ней же и заботимся, а она – визжать...

     – Тогда другое дело, – уже примирительно произнес вахтер. Подошел к клетке и внимательно посмотрел на Жаннет, блаженно перекатывающуюся с боку на бок на матрасике. – А ты чего зазря тревогу поднимаешь! – упрекнул обезьянку, но она даже не повела взглядом. – Ишь, развалилась, бесстыдница!..– Повернулся к малярам. – Если че надо – я внизу, я тут каждый закоулок знаю, в филармонии энтой. – И пошел к себе.

     – Серьезный дед, – прокомментировал Федя.

     – Ага, – согласился Трофимыч. – Ну, хватит лясы точить, давай начинать.

     Они принялись орудовать скребками, срывая целыми плитами провисшую от собственного веса многослойную и многолетнюю штукатурку. Но – удивительное дело! – под ней стала обнажаться не серая, затертая цементом или алебастром кирпичная кладка, а ровная голубая поверхность. Жаннет время от времени бросала томные взгляды на двух мужчин, таких теперь симпатичных для нее, и даже не вздрагивала от грохота валившейся штукатурки. Внезапно она тоже замерла от изумления: из-под грязно-белой поверхности купола стало проглядывать голубое небо. Да, да, настоящее голубое небо! И чем дольше и тщательнее скоблили потолок ее новые друзья, тем больше ширилась голубизна, заливая свод. А потом, у самого центра купола, появились необыкновенные белокрылые птицы с человеческими лицами, или, может, люди с большими птичьими крыльями. Одна из крайних птиц очень напоминала Анечку, покрывавшие ее щеки и носик мелкие выбоинки и трещинки были так похожи на мелкие золотистые пятнышки на лице балерины. И, наверное, поэтому парящий над Анечкой мужчина стал медленно превращаться в Виктора...

     Маляры дочистили потолок, подошли к краю заваленного штукатуркой полотнища и долго смотрели вверх.

     – Че, тоже глаз оторвать не можешь? – обратился к обезьяне Федя. –Соображаешь!.. Такую красотищу откопали!

     – Да-а, – вздохнул Трофимыч, – ведь могли же люди, не то что мы, жили же ...

     – Я говорил, монастырь. Выходит – точно...

     – Выходит… И такую красоту нам с тобой надо замазать этой хреновиной, – Трофимыч мотнул головой в сторону бидона с эмульсионкой и краскопульта.

     – A че делать: задание, – грустно почесал голову Федя. – Не забелишь – кипишу завтра не оберешься. На работе вмажут, тринадцатая зарплата полетит ... Да и другие все равно забелят и получат наши тугрики.

     – Сволочи мы, Федька ...

     – Сволочи ...

     Они помолчали, снова поочередно глянули на обезьяну, загипнотизированную волшебным видением и тихо раскачивающуюся в трансе. А потом Федя предложил:

     – Слышь, Трофимыч, давай хоть вмажем под этими ангелами. И деда позовем, может, он че знает, расскажет...

     Едва перешагнув порог зала, суровый вахтер вдруг троекратно перекрестился, что-то беззвучно зашептал, положил несколько поклонов в сторону сцены и только потом произнес дрожащим голосом:

     – Уважили... Ну, уважили старика, ребятки. Дай вам Бог доброго здоровья!.. Да я в этой церкви, в двенадцатом годе... венчался я тута с первой женой своей Стешей... – На глаза его навернулись слезы, плечи мелко-мелко затряслись. – Ну, уважили, дай вам Бог...

     Застывшие маляры не знали, что и делать. Жаннет тоже внимательно глядела на старика, понимая, что это белые птицы-люди так изменили его голос, сделали деда таким добрым и беззащитным. О, прекрасные, волшебные люди–птицы!

     Вахтер медленно отер глаза.

     – Простите, ребятки ... Ну, уважили...  Да я вас, я вам...

     – Дед, а может ... мы это решили ... пока они еще ... не закрасили пока... посидеть чуток по-хорошему...– подыскивал слова взволнованный Федя, одновременно пытаясь предугадать и реакцию вахтера. – Короче, выпьешь с нами чуток под этими ангелами?

     – По маленькой можно. Помянуть…

     Трофимыч опять вывернул сумку, добавив к прежней закуске      еще несколько картофелин. Федя торопливо развернул лежащую на краю сцены куртку и вытащил из ее карманов кусок колбасы, пару ломтей хлеба и банку камбалы в томатном соусе. Положив все это на расстеленную Трофимычем газету, подошел к клетке и решительно открыл дверцу. Вахтер было предостерегающе вскинул руку и раскрыл рот, но глянул на купол и промолчал.

     – Выходи, – предложил обезьянке Федя. – Если свобода – так всем.–Обернулся к деду.– Как звать-то ее, не знаешь?

     – Знаю, Жанкой.

     – Давай, Жaнка Батьковна, к столу, – пригласил Трофимыч.

     Жаннет с достоинством подошла к краю газеты и села поставив перед собой рюмку.

     – Я сейчас за стаканами, – засуетился вахтер.

     – Не надо дед, Федя сходит.

     – Ага, сейчас, пулей, – среагировал самый молодой. – Посиди. дед, ты свое отбегал.

     – А она что, потребляет? – только тут разглядел рюмку вахтер. – Вот это кино. И зверье уже научилось!

     – Ты же сам говорил, что она шибко умная, ученая. Вона – даже посудина у ее с собой припасена, – подмигнул Жаннет Трофимыч. Она в ответ тоже подмигнула.

     – Ну, коли так, – развел руками старик, – обносить божью тварь не след. Все мы под Им одним ходим...

     После первой вахтер просветлел, начал вспоминать:

     – В ту пору в городе пятнадцать церквей было. Счас-то их четыре осталось, одни стены, без куполов, посбивали. Две теперя под складами, одна под баней, а одна вот эта. Самая большая когда-то была. Помню, как зазвонит на Пасху... Куличи, яйца крашенные... все копеешное. Мясо, рыба – почти задаром... была жизня...

     Бутылка за разговорами опустела быстро, никто из людей и не успел этого заметить. Жаннет то и дело медленно поднимала глаза к потолку и вдруг неожиданно обнаружила, что люди-птицы на нем повели плавный-плавный хоровод. Чтобы друзья тоже обратили на это внимание, она вскинула вверх лапу с зажатой в ней рюмкой и начала тыкать в плывущих ангелов.

     – Еще налить просит, – по-своему понял Федя.

     – Да нету больше, – вздохнул Трофимыч, – кто же знал, что такое дело выпадет...

     – Почему же нету, – возразил вахтер. – У меня тута в тайничке кое-что припрятано. Мне здеся частенько за свою благоверную вахту стоять приходится. Ну, иногда от скуки и рюмочку примешь… Счас, ребятки...    – Он ушел и минут через пять вернулся с бутылкой «Русской».

     – Вот, – то ли в шутку, то ли всерьёз произнёс вахтёр, озорно блеснув глазами, – думал, какая-нибудь не шибко старенькая старушка на дежурстве подвернется…  

     – А сколь тебе лет-то дед? – поинтересовался Федя.

     – За восемьдесят перевалило.

     – И еще на старушек поглядываешь!

     – Не то слово, – повеселел вахтер и окончательно опустился с ангельских высот на грешную землю. – Бабка моя через день молитвы кладет, чтоб со мной эта приключилась, как ее по-научному-то, – нипотенция. Вота. На двадцать лет меня моложе, а опосля каждого разу какой-то стихондроз с ей приключается. Замучился прямо. Вот и сегодня заместо ее дежурить пришлось. А у меня вся родова такая, Флоровская, в корень пошла, ядри ее мать!

     – Ха–ха–ха! – согнулся в смехе Федя. – Ну, ты, дедок, и даешь! «Нипотенция»! Ой, умру!.. Молитвы кладет!.. Ха–ха–ха!.. Молча затрясся от смеха и Трофимыч. Глядя на внезапно развеселившихся друзей, Жаннет тоже растянула в улыбке и радостно подняла полную рюмку.

     – 3а тебя, дед, предлагает, – прокомментировал Федя, – за твою нипотенцию. Скорей бы уж она самая, да гора с плеч.

     – Ха–ха–ха!..

     Ангелы на куполе весело кружились ...

    

     Пришедший по–своему обыкновению на работу за пятнадцать минут до положенных девяти часов (эхо партийной дисциплины) Иван Емельянович уперся в запертую дверь. Он долго давил на звонок, потом стучал по дверному полотну и косякам промерзшими носками ботинок, но внутри не реагировали. Наконец, в «предбаннике» послышались неуверенные шаги, загремел отброшенный крючок, и перед директором предстал – нет, не вахтер!  – один из маляров, выполнявших срочное задание.

     – Д-доброе у-утро, – вежливо дохнул он густым перегаром. – П-п-п-проходите. – И, покачнувшись, отодвинулся в сторону. Предчувствуя недоброе, Иван Емельянович почти бегом бросился к залу. Глазам его предстала страшная картина. Вся отбитая сверху штукатурка была не то что не убрана, по даже не собрана в кучу и скалилась зубьями обломков по всему брезентовому полотнищу на полу. У края сцены, прижавшись друг другу и зябко подогнув ноги, спали на оборванном занавесе вахтер, старший маляр и... обезьянка. Но самым ужасным было другое: с расчищенного купола, словно издеваясь над директором, насмешливо глядели на него и на огромный плакат «Съезду партии – наш ударный труд, высокую культуру и отличную учёбу!» парящие на крыльях то ли ангелы, то ли святые.

     «Это что же они нарисовали! – потемнело в глазах у Ивана Емельяновича. – Это же идеологическая диверсия! Накануне съезда!.. Хотя... похоже… не нарисовали, а расчистили... Все равно идеологическая диверсия!.. Сюда же школьники через три часа придут!.. Остановить! Закрыть!.. Не дай Бог кто–то из горкома или обкома зайдет!.. Позвонить, предупредить! – мозг его лихорадочно просчитывал варианты и принимал решения. – Докладную... Снять! Уволить!.. Напились к тому же!..»

     Он присел на корточки, вынул из папки, которую всегда носил подмышкой, чистый листок и ручку, крупно начертал:

     «В связи с аварией и производством ремонтных работ утренник переносится па завтра, на 14.00. Администрация». Торопливо спустился вниз, выскочил на улицу и, не заботясь уже о внешнем приличии, поплевав на уголки листка, приморозил его к двери. Сделал шаг назад и ... уперся спиной в живот торопящегося нырнуть в тепло Громова.

     – Это вы, Николай Евсеевич, очень, очень хорошо! Отлично!

     – Да, неплохо, доброе утро! – прогудел, не совсем понимая восторга директора, заслуженный бас.

     – Быстренько проходите, раздевайтесь, садитесь вот на этот вахтерский стул, и – чтоб ни одного постороннего в здание! Ни одного! Поняли?

     – Понял...  А что стряслось?

     – Это потом, потом... Так... позвонить начальнику охраны... в стройуправление... в обком...  тaк-так... может, в комитет?..

     Через полчаса в зале уже медленно прохаживалось несколько солидных мужчин в костюмах с галстуками и подтянутый молодой человек с короткой прической и цепким взглядом.

     Иван Емельянович, вперив укоряющий взор в начальника строительного управления, произносил обвинительную речь. А тот стоял как школьник, с опущенной головой и лишь время от времени бросал выразительные взгляды в сторону помятых маляров, торопливо собирающих штукатурку.

     – Вот, теперь вы сами видите ... Произошла, можно сказать, хоть и случайная, но ... идеологическая диверсия. Накануне съезда ... Хорошо, что мы вовремя!.. Да еще пьянку на рабочем месте устроили вахтера, ветерана труда втянули и принадлежащих филармонии дорогостоящих животных… Пользуясь присутствием находящихся здесь... Олега Семеновича я бы настаивал...

     – Да-да, нехорошо получилось, – вступил в разговор заведующий отделом идеологии обкома. – О выводах мы поговорим потом, а сейчас ответьте: сколько вам потребуется времени, чтобы устранить все это?

     – Два часа, – вытянулся во фрунт начальник стройуправления.

     – Значит, через два часа пятнадцать минут я буду ждать вашего звонка. – Посмотрел на часы, повернулся и пошел к выходу. Все заспешили следом. Молодой человек чуть задержался, достал записную книжку, глянул осуждающе на маляров и сделал какие–то пометки.

     Когда Жаннет открыла тяжелые веки, грязного полотнища в зале уже не было, даже освободившийся от него пол сиял такой чистотой, будто по нему прошлись со швабрами не меньше десятка уборщиц. На месте висел и оторванный занавес, по которому они так весело взбирались вместе с дедом. А главное – наверху исчезли и небо, и люди-птицы – потолок матово светился ровной белизной. Она потрясла головой – картина не изменилась, а вот виски и затылок пронзила резкая боль. Жаннет медленно опустилась на матрасик и невольно застонала.

     – Глупая, зачем же ты так напилась! Так и умереть можно!..

     Она снова открыла глаза и увидела стоящего над клеткой Сурена Вахтанговича. Следом за ним с встревоженным видом стали подходить другие.

     – Что, долечилась?! – укоризненно покачал головой Гробман. – Я же предупреждал.

     – Да не виновата она, – заступился Сан Саныч, – это маляры ее заставил перебрать норму. Само бы животное никогда ...

     – Вы об этом, помнится, уже говорили, – усмехнулся скрипач и отошел.

     Подскочила Анечка, помолчала, собираясь с духом, а потом выложила Сурену Вахтанговичу:

     – А знаете, вы же сами ее на этот шаг толкнули. Вы же её забросили в последнее время, домой не берете, оставляете здесь одну. Я понимаю, вам надо устраивать личную жизнь, но не за счет же бедного животного!.. Да она с тоски и напилась с этими забулдыгами!

     – Я савсэм нэ потому, савсэм из-за морозов!

     – А еще воспитатель животных!

     Жаннет лежала и тихо постанывала.

     Когда любопытствующие и сочувствующие разошлись, оставшийся рядом Сан Саныч вздохнул:

     – Тяжело ей сейчас, по себе знаю, похмелье – самая мерзкая болезнь из всех существующих на свете ...

     – Помэрэть можит? – глянул на него с тревогой Сурен Вахтангович. – Старык говорыт румок пять-шесть випивала. Вах-вах, зачэм так миного!

     – Помереть-то не должна, хотя с некоторыми людьми такое случалось. Не выдержит с похмелья сердечко – и приехал...

     – Можит, вирача визвать?

     – А что он ей сделает? Желудок промоет, но её, как я вижу, уже насколько раз прополоскало. Нет, тут не врач нужен, а народное средство.

     – Какое сирэдство?

     – Опохмелка. А что, у вас на Кавказе не практикуется?

     – Бивает. Но это жи нэ чэловек?

     – Законы физики для всех одинаковы, спирт – он и в Африке спирт.

     – Магазын бэжать?

     – Зачем. Они там последнюю бутылку не осилили, я остатки за трибуну поставил. Пользуйтесь.

Сурен Вахтангович открыл клетку, подобрал кем-то заботливо возвращенную со стола-газеты рюмку, сходил к трибуне, наполнил зловеще поблескивающий сосуд на треть, аккуратно приподнял за шею и посадил обезьянку. Открыв глаза и увидев рюмку, она скривила горькую мину, замотала головой, отказываясь.

     – Лучше станет, – зашептал дрессировщик по-кавказски. – Выпей, дорогая, лучше станет.

     Жаннет заскулила, обхватив голову лапами и продолжая ею трясти. Тогда Сурен Вахтангович левой рукой осторожно, но настойчиво раскрыл ей рот, а правой влил водку. Она закашлялась, замахала лапами, отскочила в угол клетки, заняв оборонительную позу. Но через десяток секунд злой оскал медленно сошел с мордочки, обезьянка тихо опустила лапки и умиротворенно пошла к матрасику. Легла и блаженно потянулась.

     – Я же говорил! – довольно прокомментировал Сан Саныч.– Похмелье, оно и в Африке похмелье.

     – Спасыбо, помогли! – поблагодарил Сурен Вахтангович. – Пусть тэпер поспыт. Вэчэром забэру. – Вспомнил обвинение Анечки и всплеснул руками. – Зачэм так говорить! Прычем тут лычная жизнь!.. Откуда только знаэт!

     – В Голливуде у нас тайн нет, – усмехнулся флейтист. – Стеклянные стены ...

    

     В этот вечер Хозяин был на редкость внимателен к ней. Увез домой на такси, приготовил на ужин салат из яблок и капусты, ласково приговаривая, потчевал не в клетке, – за столом, рядом с собой. Потом уселся в недавно купленное, еще пахнущее свежим деревом кресло, посадил ее на колени, включил телевизор. Маленький волшебный цветной ящик тоже появился в их жилище всего несколько дней назад, одновременно с креслом. Из-за ночевок в филармонии Жаннет не успела определить свое отношение к забавной говорящей штуковине и теперь приготовилась сделать это. Она поудобнее устроилась, откинувшись на родной мягкий живот, и со счастливо–ленивым выражением стала наблюдать в волшебном ящике за людьми, занимавшимися какими-то непонятными делами – то плачущими, то без всяких причин целующими друг друга. Видимо, и Хозяина все это не слишком волновало, поскольку довольно скоро он начал потихоньку похрапывать. Когда вся человеческая дребедень закончилась, в светлом окошке вдруг появился лес – без постоянного здешнего снега, высокий и густой. Жаннет невольно подалась вперед – в волшебном ящике были те самые деревья, по которым когда-то ее, крошечную, несла мать. Только они не пылали огнем, а светились мягкой доброй зеленью, и в ней мелькали родные до боли голуболицые собратья, раздавались крики, призывающие поглазеть на странных чудаков, глупо толкущихся внизу с какими-то непонятными блестящими предметами. Следуя призыву, Жаннет на миг опустила взгляд и… уперлась им в крашеные доски пола. От такой реальности и разочарования она только и смогла вздохнуть. А когда вновь подняла глаза на экран, на нем уже колыхалась вода, и в ней самодовольно плескался кто-то очень большой и округлый. От родных голубых физиономий и зеленых деревьев не осталось и следа. Потеря была так велика, что Жаннет жалобно заскулила, уткнувшись мордочкой в лапки и вся сжавшись в комок.

     – Тише, тише, Жанка, чего ты, – пробормотал сквозь сон и погладил ее по спине Хозяин. Но от этого жеста волна жалости к самой себе и ощущение полного одиночества вообще захлестнули ее. Она тихо сползла с клен па пол, вошла в клетку, упала на матрасик. Из глаз покатились самые настоящие, крупные слезы.

     После того страшного пожара она считала, что осталась во всем мире одна, но оказалось, что где-то там, в родных лесах, куда перенес ее на миг волшебный ящик, и сегодня живут ее собратья. И не просто живут, а весело скачут по деревьям и смеются над беспомощными, неумелыми людьми. А здесь люди смеются над ней ...

     Успокоение пришло не скоро, а когда ее мокрые от слез глаза все-таки смежил сон, она, конечно, оказалась в только что виденном лесу. Держа в правой лапе огромную гроздь винограда и ловко хватаясь левой за лианы, она летела неправдоподобно гигантскими скачками вместе с несколькими собратьями к своему жилищу, где ее ждал Он... Последний прыжок – и она приземляется прямо у родных волосатых ног, бросает в радостно подставленные ладони виноград и прыгает ему на шею. Он довольно щурится и ласково говорит что-то по-кавказски. А на груди и животе его со счастливым визгом барахтаются пять пли шесть маленьких голуболиких обезьянок со слегка лысоватой зеленой порослью на головах и хорошенькими горбатыми носиками. Она припадает к его щеке и замечает, что густо покрывшая ее щетина – совсем не черная, – голубая!.. Ей становится хорошо-хорошо, ветер плавно раскачивает их жилище вместе со стволом огромного дерева, пьянит сладкий сок винограда. Неслышно подлетает и садится на ветку над ними белокрылая птица-человек с лицом Анечки. И начинает петь. Как замечательно она поет! Жаннет кажется, что ей впервые понятны не только отдельные, – абсолютно все человеческие слова.

     Я буду ждать тебя

     Возле пальм у трех дорог,

     Все равно дождусь, любя.

     Как бы ни был путь далек ...

          Где–то внизу вздыхают и глядят вверх на них директор филармонии и худрук, наводят блестящие трубы на счастливое семейство, завидуют. Пусть им ...

     И вдруг откуда–то сверху падает черной тенью еще одна птица, на этот раз с лицом Афродиты Орфеевны. Бесцеремонно шлепнувшись на колени Хозяину, она начинает внешне как будто ласково, но на самом деле настойчиво и грубо толкать Жаннет крылом, приговаривая: «Сходи погуляй, погуляй...»

     Как же она попала сюда, в далекий лес? Зачем опять, даже здесь, хочет разрушить их счастье?! А может, она только почудилась?

     Пытаясь прогнать видение, Жаннет зажмуривает глаза, трясет головой. А ненавистный голос все уговаривает: «Погуляй, маленькая, погуляй...»

     Жаннет кричит, резко отмахивается лапой, и все вдруг рушится – лес начинает кружиться и исчезать, растворяется белая птица, хотя ее песня еще звучит, вместо плеча хозяина лапки цепляются за матрасик. А над Жаннет, реальная до невозможности, стоит Афродита Орфеевна и продолжает свое: «Погуляй, погуляй немножко в коридорчике...» Она не успевает еще ничего сообразить, а цепкие и влажные руки актрисы уже подхватывают ее и несут к двери мимо предательски молчащего Сурена Вахтанговича. И только волшебный ящик грустно поет вслед:

     И хотя надежд больше нет,

     Все равно, даже тысячу лет

     Я буду ждать тебя ...

     Жаннет прижимается спиной к двери, медленно сползает на пол. Долго сидит, повесив голову, а потом медленно бредет к флейтисту. Но на его жилище опять висит черная квадратная железяка, крепко держащая дверь. Это значит, что ее друг или надолго куда-то ушел, или его закрыла строгая жена. В любом случае, им сегодня уже не встретиться.

     Немного постояв, она возвращается назад. Припадает ухом к своей двери. Сквозь музыку волшебного ящика слышится тяжелое дыхание Афродиты Орфеевны и довольное сопение хозяина.

     Она начинает стучать лапой в дверь, сначала потихоньку, потом – все сильнее. Дыхание и сопение наконец-то обрываются. босые ноги легко ступают по полу, почти неслышно проворачивается ключ в замке, но дверь открывается так резко, что Жаннет не успевает отскочить в сторону и, получив удар в грудь и в голову, отлетает к противоположной стене. Дверь тут же захлопывается, ключ в ней зловеще скрежещет. И все.

     Придя в себя и потряхивая оглушенной головой, она начинает понимать, что хозяин окончательно предал ее, сменял на эту злую женщину... Как же он мог позволить пришелице так поступать со своей Жаннет? Как мог?..

     На глаза опять наворачиваются слезы. Размазав их лапами, она поднимается, вся сгорбившись, бредет в другую сторону коридора, к Юле–Але.

     – Кто там? – раздается из-за двери в ответ на ее стук.

     Она стучит еще раз.

     – Мы одни, – сообщает Юля.

     – Мама сказала никого не пускать, – добавляет Аля.

     Она начинает скрести по доске когтями.

     – Это, наверное, Жанка! – догадывается Юля.

     – Подожди чуть-чуть, – просит Аля. – Мы сейчас тебе откроем.

     Жаннет слышит, как они вдвоем тащат табуретку, поднимаются на неё, долго орудуют ключом и, наконец, распахивают дверь.

     – Жанночка, хорошая ты наша, заходи, – приглашает Юля.

     – А наша мама ушла надолго, наверное, к дяде Пете, – сообщает Аля, – сказала самим покушать и лечь спать. 

     – А чего у тебя слезы? Тебя обидели, да? Тебя прогнали, да?

     – Ух они, нехорошие! Сейчас мы тебя успокоим, конфетку дадим.

     – Ох ты, наша маленькая! ..

     Близняшки принялись гладить и утешать ее с обеих сторон, совать конфеты и печенье. Постепенно Жаннет успокоилась и начала довольно хрустеть карамельками.

     – А теперь, давайте, поиграем в брошенного ребенка, – предложила Юля.

     – Ты, Жанночка, будешь брошенным ребенком, хорошо? – начала распределять роли Аля. – Я буду чужой хорошей тетей, а Юля – дядей. Согласна?

     Жаннет кивнула головой.

     – Тогда садись вот тут, и как будто тебя бросили. А мы сейчас тебя найдем и возьмем в свой дом...

Через полчаса Жаннет в старой Юлиной пижаме и в кукольном чепчике на голове сладко спала на диване между двумя сестренками. Ей опять снились джунгли, логово-гнездо на высоком дереве, но на месте предателя-дрессировщика сидел уже Виктор, нежно кутающий ее в голубой газовый шарф. Бывший хозяин в отчаянии катался где-то на траве между корней, но она ни разу даже не опустила вниз глаз.

     А еще через полчаса Сурен Вахтангович, обследовав все потайные места коридоров Голливуда, начал робко стучать в двери и, извиняясь, наводить справки о Жаннет. Ее нигде не видели. Правда, пять-шесть дверей оказались заперты, но за ними стояла тишина: хозяев то ли не было вообще, то ли они были не расположены к приему поздних визитеров. В голове дрессировщика стали вспыхивать одна за другой страшные догадки: «Утащил кто-то, сунул за пазуху – и утащил! В милицию срочно заявить!.. А может, на улицу выскочила?! Обиделась – и выскочила. Забилась куда-нибудь за кладовки или дрова, или в сугроб провалилась. А в такой мороз ей пяти минут хватит ... И зачем она её дверью ударила! Ох уж, эти женщины!..»

     Возвратившись в комнату, он быстро натянул шубу и шапку, выскочил во двор, хотя умом уже понимал: поздно, целый час прошел, а то и больше. Попытался отыскать ее следы у подъезда, но снег был настолько истоптан людскими подошвами, собачьими и кошачьими лапами, что разглядеть на нем что-то свежее было невозможно. Заглянул в оба отделения туалета, обошел вокруг него, проверил мусорный ящик, потом тщательно обследовал весь длинный ряд кладовок.

     С покрасневшими от мороза руками – варежки надевать было некогда – с голой шеей и грустно повисшим фиолетовым носом вошел без стука к Афродите Орфеевне и молча плюхнулся на табуретку.

     – Не нашел?! – изобразила она сочувствие, переходящее раскаяние. – Зря мы ее, конечно, дверью ...

     – Канэщьно! Ныкогда бить нэльзя ...

     – Хотя... милый... каждое животное должно знать свое место.

     – Жянка – нэ животноэ.

     – А кто же?

     – Почты чэловек.

     – Я понимаю, милый, твое состояние. Сейчас не время для дискуссий. Может быть, мы ее потеряли совсем ...

     Скорбь Афродиты Орфеевны была почти натуральной, во всяком случае, она осознавала, что пропажа Жаннет – это и конец сегодняшней карьеры Сурена Вахтанговича.

     – Я понимаю, милый ...

     – Ничэго ти нэ понымаешь! – вдруг взорвался дрессировщик. – Ны-чэ-го! – и, сделав паузу, негромко уже добавил: – ты ныкогда нэ сможишь сыграть Пэрвую Обэзьяну достойно ... – поднялся и вышел.

     Пожалуй, это была самая грустная, самая черная ночь в жизни Сурена Вахтанговича. Он заснул только под самое утро, сидя в кресле. Разбудили его подергивания за штанину и веселые голоса Юли–Али:

     – Дядя Сурен! Дядя Сурен! Просыпайтесь, мы вашу Жанночку привели. Она у нас по ночевала. Только вы ее больше не выгоняйте в коридор, а то она у нас навсегда останется жить. По-точному...

    

     Разрушенный сердечный треугольник, кажется, не подлежал восстановлению. Сурен Вахтангович и Афродита Орфеевна при встречах лишь слегка кивали друг другу и расходились, словно едва знакомые. Она никак не могла ему простить слова о личностной и актерской несостоятельности, а уж после того, как Нодия не пришел на премьеру «Айболита-70», о примирении с её стороны не могло быть и речи.

     Не лучше обстояли дела и с Жаннет. Безразлично отработав очередной номер, она валилась на матрасик и поднималась только поесть или попить. Сурен Вахтангович, присев у клетки, несколько раз пытался заговаривать с ней, но обезьянка оставалась совершенно безучастной. Однажды попробовал взять на руки – вырвалась и даже оцарапала. Оставалось только ждать.

     А тут еще худрук, не знавший о их сложностях, сразу после окончания новогодних утренников предложил начать работу над «коррекцией» программы. В номере «Канатоходец», выполняя давнее пожелание худсовета, вместо привычных маленьких вёдер на коромысло Жаннет повесили покрытые затейливыми узорами туески из бересты, а на голову дрессировщик начал ставить не «притершийся» и, кажется, уже повторяющий своим дном все изгибы черепа кавказский кувшин, а неустойчивый национальный кумысный сосуд – чорон.

     Жаннет, естественно, раздражали неожиданные перемены, тем более что она никак не могла понять – для чего же они? Сменили и музыку: вместо Бюль Бюль-оглы теперь звучала «Северянка». Это тоже было непривычно, ломало устоявшийся ритм и равновесие, но все же вызывало меньше неприятия: под «Северянку» танцевали Анечка с Виктором, и теперь она становилась похожей на них. Тем более, что поверх блестящего комбинезона на нее одевали короткое меховое платьице, почти такое же, как у Анечки. В другое время это, может быть, даже бы обрадовало Жаннет, но сейчас едва позволяло не раздражаться.

     Петр Васильевич, перейдя от идеи конкретно к делу, долго думал, в чем же может заключаться номер «Обезьяна в тундре». В конце концов, они вместе с дрессировщиком сошлись на том, что надо сделать деревянного оленя с настоящими рогами, такого, чтобы мог катиться на колесиках по сцене, а Жаннет изображать при этом северную наездницу. Сам дрессировщик должен быть «пастухом», то есть облаченным в меховую малицу, соответствующую шапку и торбаза и тянуть оленя по сцене с помощью аркана-маута.

     В мастерской за несколько дней смастерили и оббили шкурой разборного оленя, приладили съемные рога, сделали седло и упряжь. Одновременно готовился наряд и для дрессировщика. Потом началась непосредственная работа над номером. У Сурена Вахтанговича давно сложилась своя методика, не собирался он отходить от нее и на этот раз. Взяв Жаннет на руки и не обращая внимания на ее неудовольствие, он посадил обезьянку на отвилок рогов, потом легонько столкнул на седло и начал двигать по спине, показывая будущие трюки. Жаннет не сопротивлялась, но, когда он предложил повторить все самой – помотала головой, спрыгнула на пол и убежала в клетку. Прежде такого неповиновения не было никогда. Сурен Вахтангович спокойно подошел к клетке и начал ласково уговаривать ее по-кавказски:

     – Ты что это, Жанка? Что с тобой? У нас же репетиция. Надо немножко поработать, новый номер подготовить. Ты же у меня умница.

     Жаннет совершенно безразлично глядела куда-то мимо него.

     – Может, устала или заболела?

     Она помотала головой.

     – Тогда чего же?.. Ну давай, давай ...– Он просунул руку в открытую дверцу и попытался легонько потянуть ее за лапу. Жаннет вцепилась в прутья свободной лапой и затрясла головой.

     – Это как понимать? Не можешь Афродиту простить?.. Но у меня же с ней все кончилось. Нет ее больше, Афродиты-Ариадны...

     – О какой это Афродите-Ариадне вы толкуете? – Включился уставший ждать на сцене худрук. Из всех речей кавказца он понял только одни эти имена. – Не об Ариадне ли, что спасла Тесея? – Продемонстрировал пока еще не утраченные после экзаменов знания древнегреческой мифологии. – Очень образно! Действительно, ваш маут чем-то напоминает ариаднову нить, да и Минотавр был с рогами, как и олень... Но неужели Жаннет может воспринимать такие параллели?

     – Можит, – вздохнул Сурен Вахтангович и снова перешел на кавказский: – Ты же меня перед людьми позоришь! Сейчас же выходи па сцену и работай!

     Жаннет помотала головой, скривила противную рожу, а потом вдруг полезла под матрасик, достала рюмку и постучала о прутья.

     – Что это она? – не понял худрук.

     – Навэрно, пыть хочит… – слукавил дрессировщик, хотя уже всё понял. Тем не менее он неторопливо сходил в туалет, набрал в поллитровку воды и налил из неё в рюмку Жаннет. Она поднесла рюмку к ноздрям, подозрительно принюхалась и резко выплеснула через открытую дверцу на пол.

     – Бунт? – вопросительно глянул худрук па обоих.

     – Навэрно, вода плахой, – продолжал защищать честь мундира Нодия.

     – Так-так, – задумчиво протянул худрук. – Говорите, не бунт... а к четырем часам Иван Емельянович должен подойти, это через пять минут. Что же мы ему будем показывать?..

     – Я сэйчас у вахтора хороший воды возму, – нашелся Сурен Вахтангович и уже торопливо вышел из зала. Снова в туалете набрал той же самой воды, но на обратном пути зашел в кабинет худрука, снял телефон, нажал на рычаг и положил трубку на стол, Вернувшись па сцену, сообщил: –Там вас, Петр Васыльевич, какая-то жэнщина зовет.

     Едва худрук скрылся за дверью, Сурен Вахтангович метнулся к тайнику за трибуной, где хранилась недопитая бутылка водки. Конечно, это была уже не та, что оставили маляры, но Сан Санычу больно уж по душе пришлось укромное местечко. Схватив и мгновенно открыв бутылку, дрессировщик плеснул из нее в рюмку, торопливо заткнул пробку. Он едва успел вернуться к клетке и протянуть рюмку обезьянке, как в зал вернулся худрук.

     – Не успел, уже трубку положили, – развел руками он. – А голос молодой?

     – Очэн молодой, очэн красывий!

     – Да-да, кто бы это мог быть? – задумался Петр Васильевич, произнося вслух: – Роза?.. Снежана?..  Лена?.. Яна?..

     – Что, новое имя своей подопечной придумываете? – раздался в дверях голос директора, заставивший вздрогнуть худрука. – Неплохо бы, конечно, в соответствии с нашим северным колоритом...

     – П-подбираем, но... по-ка на п-предварительной стадии, – пробормотал худрук. – В перерывах над этим думаем. А вообще-то, как и планировали, готовим номер «Обезьяна в тундре».

     – Ну и как, получается?

     – Н-неплохо.

     – Может, покажете, Сурен Вахтангович? – обратился директор уже к дрессировщику.

     Нодия наклонился к клетке и прошептал по-кавказски:

     – Я твою просьбу выполнил, уважь и ты меня. Очень прошу! Ты же знаешь, это самый главный наш начальник пришел. Молю тебя, дорогая!

     Жаннет наконец-то кивнула головой, выскочила из клетки, быстро взобралась по веревке под самый потолок, приготовилась. Сурен Вахтангович встал на краю сцены в картинной позе оленевода, артистически собрал кольцами аркан-маут и метнул за противоположную кулису. Ассистирующий там худрук подхватил в воздухе конец кожаного ремня и быстро надел петлю на рога. Нодия потянул маут, олень тихо покатился по сцене. Жаннет тут же с визгом ринулась вниз, упала прямо между рогами, чуть не уронив оленя, крутанулась несколько раз между отростками, сделав сальто, приземлилась на седло, нырнула под брюхо, проскользнула между передними ногами, снова взметнулась на рога... Когда олень подкатился совсем близко к дрессировщику, обезьянка с победным кличем прыгнула на плечо к «оленеводу» и эмоционально раскланялась.

     Директор повернулся к худруку.

     – Что же это вы говорите, Петр Васильевич, что у вас неплохо получается?

     – А что? – не сразу понял тот интонацию шефа.

     – У вас получается просто отлично! – директор торжественно встал и, с удовлетворением чувствуя собственную причастность к этому цирковому шедевру (на худсовете-то он первым официально предложил подумать о северном колорите), произнес: – Я просто по–человечески поздравляю вас с этим успехом, Сурен Вахтангович! Здесь уже виден почерк будущего заслуженного артиста Колымской области!.. И вас поздравляю, Петр Васильевич, скромность в таких случаях неуместна... Только одно замечание: оленю надо пошире расставить ноги, вы видели, как он закачался после её приземления? Так Жаннет может и травму получить, а к такому уникальному животному надо относиться с особой – подчеркнул – с ОСОБОЙ внимательностью.

     Вечером Сурен Вахтангович опять вез Жаннет на такси и всю дорогу нежно шептал ласковые слова. Дома они, кажется, помирились окончательно.

     Как часто бывает в таких случаях, на Жаннет навалилось безудержное веселье. Она скакала по креслу и раскладушке, по животу и спине Хозяина, запрыгивала на подоконник, качалась на шторах. Потом пространство их жилища показалось ей тесным, и она выскочила в коридор.

     Голливуд уже засыпал. Жаннет метнулась к двери Сан Саныча – тишина, к Юле–Але – тоже. Только в комнате конферансье громко разговаривали несколько человек. Она подошла к двери – из притвора пахнуло веселящей жидкостью. В другой бы раз Жаннет ни за что не вошла в жилище плохо относящегося к ней человека, но сейчас ее несло на волне вседозволенности и дурашливости. И она потянула лапой дверь.

     Кроме конферансье, в комнате сидело еще двое каких-то незнакомцев. Все они были раздеты до пояса, окутаны табачным дымом, запахом разогретых мужских тел и пота.

     – Мужики, или у меня крыша поехала, или к нам, в натуре, какая-то образина ввалилась? – отреагировал одни из незнакомцев.

     – Не поехала, не боись, – успокоил конферансье, – обезьяна это, живет тут с одним заезжим хмырем, на пару вашего брата дурят.

     – Как дурят? – не понял второй незнакомец.

     – Ну, выступают с разными фокусами...  А по вечерам шатаются по всей общаге, рюмки сшибают.

     – Ты чё, в натуре?! И она тоже?! – изумился первый.

     – Хлещет, как бывалый сантехник, куда тебе до нее, – зло выдохнул конферансье. – И сюда, небось, притащилась вмазать на дармовщину.

     – А чё ты на нее так бочку катишь? – вступился за гостью второй. – Сам небось не дурак заложить.

     – Да ну ее в задницу, надоела уже, стерва, – выругался и пьяно сплюнул в сторону обезьянки конферансье. – Чё стоишь, вали отсюда, пока пинок не схлопотала. За все сразу получишь...

     По интонации и жестам хозяина Жаннет понимала, что говорит он ей не очень приятные вещи, а попросту – выгоняет, но совсем рядом светилась в нескольких бутылках на столе веселящая жидкость, и она, проглотив хамство, продолжала сидеть у порога.

     – А может, того... – на лице первого незнакомца мелькнуло сочувствие, – плеснуть ей немного, может, с похмелья животное, сам же говоришь, каждый день пьет ...

     – Плесни, – ухмыльнулся конферансье. – Только спиртяги чистого, вон в том пузыре еще неразведенный остался.

     – А не загнется?

     – Ни хрена с ней не будет! Может, хоть побираться перестанет. Заодно и бесплатный концерт с «огненной водой» поглядите.

     – Гы-гы-гы, – одобрил идею второй.

     – Вали сюда, синяя морда, – пригласил к столу жестом конферансье.

     Жаннет осторожно подошла, села на табуретку, вежливо кивнула всем троим.

     Первый незнакомец взял чистую рюмку, налил в нее из бутылки на треть. Жаннет поднесла рюмку к ноздрям, понюхала: не обманули ли? Все было в порядке, пахло веселящей жидкостью, правда, запах был чуть резче и сильнее обычного, но это ее не насторожило. Она разом опрокинула рюмку в рот и... задохнулась! Вместо жидкости внутрь покатилась сухая волна огня, воспламеняя все на своем пути. Не в силах закрыть рот, она принялась стучать по нему лапой, а второй колотить по горящему желудку.

     – Запей, поганка, – довольно осклабился конферансье и сунул ей в лапы кружку с какой-то жидкостью. Жаннет торопливо припала к ней ртом, жадно хлебнула несколько раз и, забив лапами по воздуху, упала с табуретки, корчась, закрутилась по полу.

     – Ну, как цирк? – довольно обернулся хозяин к гостям, но вместо ожидаемого веселья уткнулся в посерьезневшие физиономии.

     – Ты чем ей запить дал? – спросил второй.

     – Естественно, спиртом! Старая северная шутка.

     – Ну и сволочь ты, Егор, она же не человек все-таки, животное, – с презрением глянул на хозяина первый.

     – Не будет по чужим комнатам таскаться.

     – Зря ты ее так, Егор, – промычал, икая, и второй. – зря спиртом запить дал, это уже перебор, она же ...

     – Ишь. мать вашу, жалостливые нашлись! – остановил хозяин. –Нечего тут слюни распускать. Вы зачем пришли?.. А раз так, наливай еще по одной, – хохотнул, – за ее выздоровление.

     Жаннет, скорчившись и ничего не видя, натыкаясь то на ножки кровати, то на какие-то ящики и чемоданы, добрела до двери из комнаты, кувыркнулась за порог, упала на спину.

     – Скатертью дорожка! – донесся сквозь туман злорадный голос конферансье.

     Коридор Голливуда завертелся вокруг нее гигантским пропеллером. Она испуганно закрыла глаза, и тогда бешено закрутилась сама темнота, засасывая ее в черную раскаленную воронку. Это было намного страшнее пожара в джунглях. Собравшись в комок, Жаннет инстинктивно прыгнула в сторону своего жилища, упала, опять прыгнула, дико закричала во всю мощь наконец-то задышавших легких. Сурен Вахтангович пулей вы летел в коридор, метнулся к ней, подхватил на руки.

     – Жянка, Жянка, чито с тобой?! – не сразу понял он, в чем дело. – Кито тебя обидэл?! – Крутанул головой вправо, влево, ища злодеев, но потом шумно вдохнул воздух своим огромным носом и, уже укоряюще, произнес: –Опят випивала!.. Ну зачэм жи ты так? Савсэм пияный!.. С кэм пыла? Зачэм чужие люды ходышь?! Вах-вах-вах! – Занес ее домой, положил па матрасик, обернул голову мокрой тряпкой. Она с трудом перевалилась на бок и начала хлебать воду из банки, пытаясь загасить огонь внутри.

     – Пропадешь ведь так, – забормотал Сурен Вахтангович по- кавказски, – совсем умрешь. Разве можно пить наравне с людьми, ты же маленькая, в тебе весу в десять раз меньше. Разве можно так...

     Жаннет его не слышала, она падала в какой–то темный тоннель, на дне которого зловеще светились то ли костры, то ли уголья.

    

     Следующий день пришлось сделать нерабочим. Сурен Вахтангович рано утром позвонил в филармонию и сказал худруку, что Жаннет слегка приболела, нет, беспокоиться не надо – ничего страшного, но неплохо бы с денечек посидеть дома. И, конечно же, сразу был удовлетворен в своей просьбе.

     Только часов в десять утра она смогла оторвать раскалывающуюся голову от матрасика. Подползла к банке, сделала несколько глотков, вернулась назад и вдруг почувствовала, что потолок над ней начал тихо покачиваться, а лапы безвольно прильнули к лежанке. Она снова была пьяна и никак не могла понять, почему же наступило это состояние. Не от воды ведь! Или страшная огненная жидкость теперь всё время будет терзать ее, пожирая изнутри?! Жаннет не знала, что неразведенный спирт, выпитый с вечера, если его утром взбодрить в пустом желудке водой, по каким-то неведомым химическим законам снова начинает действовать. Испуганная вечной карой, она тихо и беззащитно заскулила. Сурен Вахтангович тут же отложил книгу, подошел, взял ее на руки.

     – Глупая ты моя. Зачем же ты так! Давай больше никогда так, не делать. Ты же самая талантливая, самая красивая на всех обезьян, зачем тебе эта проклятая водка?.. Ну, хорошо, хорошо, успокойся, я не буду ругаться, я знаю, тебе плохо, успокойся ...

     На больших и сильных руках Хозяина, рядом с его родным волосатым животом, Жаннет и впрямь стало чуть полегче. Она, как бы каясь, несколько раз простонала с извиняющейся интонацией, лизнула его ладонь и опять закрыла глаза.

     Проснулась она ночью. Огонь внутри как будто стих, голова почти не болела, только все тело переполняла какая-то нездоровая легкость да мерзкое ощущение сводило рот. Она снова попила воды, намочила лапы и потерла лоб и затылок. Хозяин мирно посапывал рядом, его живот то вздымался над прогнувшейся в середине раскладушкой, то, исчезая, опадал вниз. Переполненная чувством вины и благодарности, она подошла к нему, приложилась вытянутыми губами к плечу, потом к животу, с наслаждением втянула родной запах. Сурен Вахтангович, не просыпаясь, расцвел в улыбке, что-то пробормотал по-кавказски и перевернулся на бок.

     Еще не осознавая, зачем и куда идет, она тихо выскользнула в коридор. Постояла, как бы раздумывая, а потом направилась прямо к двери конферансье. Хозяин спал, о чем свидетельствовал неровный булькающий храп, но дверь была опять прикрыта неплотно. Жаннет потянула лапой – она отворилась. Ее злой гений лежал па спине, запрокинув голову за сбившуюся подушку и широко открыв рот, словно она в тот момент, когда влила в себя огненную жидкость. Храп мелко сотрясал его неприятную голую грудь и такой же живот. Она, наконец-то, осознала, что ее привело сюда, – месть, и теперь надо было придумать, как ее лучше осуществить. Напугать? Поцарапать, чтобы опять закричал на весь дом? Но вдруг она не успеет выскочить?.. А если заранее открыть его дверь и дверь в свое жилье?..  Но такое уже было, и он или не испугается, или поймет, что это она... Нет, надо что-то другое...

     Взгляд ее, обшаривая комнату, вдруг наткнулся на висевший на спинке стула пиджак, а точнее – на его верхний карман, откуда выглядывало что-то знакомое. Жаннет забралась на стул – так и есть, из пиджака небрежно торчала целая пачка десяток.

     Уж что-что, а это она усвоила давно: все вкусные и полезные вещи, в том числе и веселящую воду, хозяин и другие люди берут в специальных больших домах со множеством заставленных полок, отдавая взамен хорошо знакомые ей по «Обезьяне-продавцу» рубли, тройки, пятерки и вот эти – самые ценные – десятки. Сколько их в толстой пачке! Как много мог бы купить на них этот злой человек. Мог бы, но теперь... Жаннет даже просияла от удовольствия.

     Она слезла со стула, немного подумала и направилась к двери. Пробежала по коридору к лестнице, спустилась вниз, подскочила к входной двери и налегла на нее плечом. Дверь, хотя и не сразу, поддалась, дохнула холодным туманом, осыпала белыми искрами. Сразу за ней, над самой землей стремительно летели бесчисленные стаи жестких снежных крупинок. Чтобы оказаться повыше, Жаннет прыгнула к ручке и подтянулась на ней одной лапой, а второй изо всех сил швырнула вверх пачку десяток. Ветер весело подхватил красные бумажки и помчал их над сугробами через двор, выбросил на улицу.

     Месть состоялась. Она закрыла дверь и, довольная, поскакала по лестнице. Но все-таки для полного удовлетворения ей чего-то не хватало, может быть, реакции врага, ведь он даже и не узнал о своей пропаже и продолжает так же спокойно храпеть. Жаннет остановилась у его дверей, прислушалась и снова вошла вовнутрь. Конферансье даже не изменил позы, и по-прежнему темная воронка его рта глядела в потолок.

     Она снова застыла в раздумье, потом решительно забралась на стол, обнюхала все стоящие на нем бутылки, нашла с огненной жидкостью. Открыла ее и осторожно налила почти половину кружки. Спрыгнула на пол, выскочила в коридор, приоткрыла дверь в свое жилище. Снова вернулась, взяла кружку, встала на табуретку у кровати, разом выплеснула жидкость в распахнутый рот и тут же метнулась прочь, захлопнув за собой дверь. Когда конферансье, прохлопав немым пылающим ртом добрых полминуты, сумел закричать, как в первый раз, взбудоражив и подняв весь Голливуд, она уже лежала на своем матрасике, за закрытой дверцей клетки и изображала сон праведницы.

     Собравшийся на происшествие народ вынес вердикт: перебрал мужик с вечера, перехватило во сне дыхание, вот и показалось, что кто–то спирту в рот плеснул. Кто же это нальет в пустой комнате, ночью?!

     Пострадавший же, оставшись один и вдруг забыв про свой принципиальный атеизм, вспомнил о знаменитом северном Духе–покровителе и защитнике всех животных. «Уж не за обезьяну ли Он меня?.. Тем же самым способом...» От одной этой мысли по коже пробежал озноб, и Егор Михайлович потянулся к выключателю настольной лампы. Так, со светом, он и продремал до утра, то и дело вздрагивая от случайных шорохов.

     С триумфом закончив постановку «Обезьяна в тундре», Петр Васильевич, конечно же, возмечтал осуществить еще более захватывающий план, воплотить в реальность «смертельный номер» – «Пожар в тундре». Опять вначале были долгие разговоры с дрессировщиком по деталям, споры и сомнения, но все же настал день, когда они приступили к практической реализации идеи.

     Для оленя на колесиках была изготовлена вторая пара раскидистых съемных рогов – металлическая, представлявшая из себя почти полностью замкнутую сферу с отростками. После финала «Обезьяны в тундре» олень должен был укатываться за кулисы и оттуда вытягиваться уже с пылающими рогами, последнее обеспечивал смоченный бензином бинт. «Пастух», в свою очередь, должен был изображать отчаяние перед надвигающейся стеной огня, по смелая обезьянка – прямо с земли прыгать сквозь пылающие рога, победно приземляться на круп оленя, делать сальто, лететь за кулисы, возвращаться оттуда с маленьким ведерком и имитировать тушение бедного животного.

     При итоговом обсуждении, уже вместе с директором, схема была признана просто блестящей. Теперь предстояло ее осуществление.

     Пока Сурен Вахтангович отрабатывал прыжок сквозь рога не зажигая их, все шло хорошо. Жаннет довольно быстро освоила нехитрый трюк и с явным удовольствием плескала на оленя «водой». Но как только вспыхнуло пламя, она тут же замотала головой – в памяти мгновенно высветлились джунгли, огонь, корчащаяся от него мать, запах паленой шерсти ...

     Как ее только не уговаривали дрессировщик и худрук, какие только лакомства не предлагали, даже по протекции директора сумели купить в закрытом обкомовском буфете два килограмма свежих бананов, – усилия их были тщетны. Всякий раз, собравшись для прыжка, вся исходящая от желании впиться зубами в любимый плод, обезьянка в последний момент начинала трястись мелкой дрожью, пятилась от надвигающегося оленя и запрыгивала за кулисы.

     Всё шло к тому, что уже официально заявленный и подкрепленный со стороны администрации материальной базой (новые рога, бензин, ведерко), номер так и не будет осуществлен, а иными словами, – худрук и дрессировщик продемонстрируют свою профессиональную несостоятельность. И тщеславному молодому специалисту, и кандидату в заслуженные артисты было над чем подумать. Оба они ходили пасмурные вторую неделю, каждый день повторяя с замученной обезьяной безуспешные попытки и стараясь лишний раз не сталкиваться с директором и членами худсовета.

      И однажды вечером, когда в репетиционном зале остались только они втроем, Сурен Вахтангович решился на последнее средство.

     – Имээтся эще одын нэтрадицыонный мэтод ...– произнес он, как бы размышляя вслух.

     – Какой? – ухватился за ниточку Петр Васильевич.

     – Дрэссыровщики слонов его прыменяют...

     – Какой же?

     – Нэбольщое колычество алкаголя.

     – Ин-те-рес-но...

     – Слищал, и тиграм дают, когда чэрэз огонь пригают, – если насчет слонов Сурен Вахтангович сказал абсолютную правду, то с титрами придумал для убедительности.

     – А может, и нам! ... –загорелся худрук и, понизив голос, добавил: –Конечно, чисто конфиденциально... –Оглянулся по сторонам. – Тем более, я тут слышал краем уха, что Жаннет себе позволяет иногда после работы...

     – Нэужели начальство знаэт? – встревожился Нодия.

     – Не думаю. Это мне в приватной беседе сообщили... есть тут у вас один доброжелатель ... Ну, это так, к слову пришлось ... Так будем пробовать?

     – Будэм. – Сурен Вахтангович повернулся к Жаннет и скомандовал: –Нэси свою румку.

     Она не заставила себя долго ждать.

     Дрессировщик нырнул за трибуну, достал бутылку, плеснул в сосуд, с готовностью подставленный чуть дрожащей волосатой лапой.

     – Да-а, – только и протянул Петр Васильевич, отметив про себя, с каким профессионализмом обезьянка опрокинула рюмку. Подражая людям, она провела лапкой по ноздрям, с шумом вдохнула воздух и быстро вышла на точку, откуда должна была совершить прыжок. С решительным видом глянула на Сурена Вахтанговича.

     – Сразу анекдот про русскую водку вспоминается, – повеселел худрук.

     – Какой анэкдот?

     – Да заспорили как-то раз англичанин, американец и русский, чья водка сильнее действует. Поймали три мыши и давай на них пробовать. Налили первой рюмку английской водки, она пять шагов сделала, упала и заснула. Второй налили американской – только три шага сделала. А третьей мыши русской палили. Хлопнула она ее, покачалась-покачалась, а потом и говорит: «Пойду коту Ваське морду бить!..» И наша Жаннет навроде этого... Ну что, зажигать рога?..

     – Зажигай, дорогой!

     Но как только пламя взметнулось вверх по отросткам, Жаннет тут же сжалась в клубок и боязливо присела.

     – Вот те раз! Вот тебе, и русская водка! – всплеснул руками Петр Васильевич.

     – Алле-оп! – попытался командой поднять обезьянку Сурен Вахтангович. Она затрясла головой и зажала лапами глаза. – Алле-оп! Прошу тебя, Жанка! Алле-оп! – Она жалобно заскулила.

     – Опять пр-р-и-иехали, –– процедил сквозь зубы Петр Васильевич. – И что теперь делать будем?.

     – Можит, еще одну налыть?..

     – Придется. Других вариантов у нас нет.

     – Давай румку!

     Опустив глаза, словно стыдясь своей трусости, Жаннет робко протянула рюмку. Тяжело вздохнула, медленно вылила водку в рот, снова присела на корточки. А потом вдруг разжавшейся разноцветной пружиной метнулась сквозь чадящие рога.

     – Ура-а-а! – не сдержал счастливого выкрика Петр Васильевич.

     – Получилась! Савсэм получылось! Умныца! – подхватил Нодия.

     Худрук и дрессировщик бросились друг к другу в объятия, а потом разом принялись гладить и тискать обезьянку, совать ей бананы и виноград. Жаннет тоже глядела на них счастливыми пьяными глазами, что-то пыталась бормотать набитым ртом и стучала лапкой себя в грудь.

     Психологический барьер был взят. Она перестала бояться огня, но с этого дня стала выходить на любое выступление только после дежурной рюмки водки. Сурен Вахтангович пытался ее уговаривать, усовещать, даже пугать голодом и вечным сидением в клетке, но Жаннет каждый раз ставила его перед выбором: или сорвать номер, или уступить. И будущий заслуженный артист, мысленно поминая всю кавказскую нечистую силу, в очередной раз протягивал ей ненавистный сосуд.        

     Конечно, скрыть это внутри концертной бригады было уже невозможно, а значит, скоро о пороке Жаннет узнала вся филармония. После утверждения «Обезьяны в тундре» на худсовете директор пригласил Нодию к себе в кабинет и, задав несколько дежурных вопросов о житье-бытье, приступил к главному:

     – До нас дошли сведения, Сурен Вахтангович, что вы применяете, как бы это помягче сказать… очень нетрадиционные методы дрессировки...

     – Какые методи? – уточнил Сурен Вахтангович, хотя сразу же прекрасно понял, о чем идет речь.

     – Говоря прямо, вы поите водкой Жаннет перед каждым выступлением. Это действительно так?

     – Дэйствытэльно... – развел своими полными руками Нодия. – Сначала балэла, лэчилась, а потом... Ныкак нэ могу отучыть...

     – Да-да, не очень-то красиво, прямо скажем, получается... На детских утренниках, перед детьми у нас выступает пьяное животное. Это какой же пример оно может подать подрастающему поколению?!.

     – Пилохой прымэр. Но они жи нэ знают, дэти, чито она пиьёт...

     – А если узнают, да не они, а к примеру, наше гороно или директор Дома пионеров, где вы так любите выступать?! Вы представляете, какой может быть резонанс?

     – Прэдставляю... – опустил голову Сурен Вахтангович.

     – Но это одна сторона дела. А другая – еще неприятнее. Как вы прекрасно помните, вашу новую программу мы посвятили будущему съезду партии. Так?

     – Так ...

     Директор глянул на дверь и понизил голос:

     – Навстречу партийному форуму, главному событию года мы с вами идем... С чем идем!.. Да если в обкоме узнают о, так сказать, внутреннем содержании ваших номеров, то нам несдобровать! Это же может быть истолковано как насмешка. Над чем насмешка? Над партией?!

     Сурен Вахтангович погрустнел окончательно.

     – Мы вот с вами о звании говорили, – продолжал почти шепотом директор, – а ведь оно должно быть заработано, так сказать, чистыми руками, достойным образом. Не с помощью пьяных животных, шантажирующих своих дрессировщиков!..

     – А чито жи дэлать? – растерянно заглянул в глаза шефу Нодия.

     – Бороться надо. Искоренять. Я, конечно, понимаю, что она не человек, не может резко бросить. Но попробуйте постепенно. На пиво ее попробуйте перевести, а потом, может, и на лимонад.

     –Нэ любыт лымонад, пыво тожи... Пиробовал уже…

     – Приучайте! От дурных компаний ограждайте, а то она у вас бродит, говорят, как беспризорная по ночам. В общем, вы дрессировщик, вам и искать методы... А официально мы пока примем такую версию: да, обезьянка болела, врачи приписали ей водку, но теперь она медленно от нее отвыкает, приходит в норму. Концертная бригада борется всем коллективом за здоровый моральный облик животного...

    

     В середине апреля проезд по зимнику закрывали – лед на реках и озерах становился непрочным, хотя до ледохода надо было ждать еще больше месяца. Ближние гастроли заканчивались. Но дальние начинались ещё не скоро. Выбираться без риска где-нибудь застрять, можно было только после окончания распутицы, после того, как пройдут все реки и просохнут от грязи грунтовые аэродромы.

     Но, в конце концов, такое время наступило, и Иван Емельянович издал приказ о вылете концертной бригады в один из сорока районов области, применяя при этом метод оленьих пастухов: выпасать стадо надо на тех ягельниках, которые дольше всего не трогались.

     ...Подпрыгнув несколько раз на неровном поле и оставив за собой густой шлейф пыли, «Антошка» подрулил к небольшому одноэтажному домику с крупной надписью над крышей – «Озерное». Филармонисты, порядком умотанные на воздушных ямах и восходящих потоках, с радостью покинули вертлявый биплан и подошли на не твердых ногах к «аэровокзалу». Он был закрыт на замок, но по проселку торопливо пылила в их сторону какая-то машина. Через несколько минут секретарь сельсовета и завклубом уже радостно помогали артистам укладывать багаж в раскаленный па солнце автобус. А еще через десяток минут они уже выгружались на крыльцо опустевшей на лето школы, куда за неимением гостиницы их и поселили.

     Вечером предстоял концерт в клубе, а на завтра и послезавтра был предложен объезд полевых станов сенокосчиков вместе с магазином и таким же залетным, как и они, лектором областного общества «Знание», который решил навестить родственников в глубинке и уже четвертый день терпеливо поджидал артистов для совместной акции.

     Возражений против привычно-стандартной программы у гостей не было, но оказалось, что Сурена Вахтанговича на озёрнинской земле поджидала неожиданная неприятность. Дождавшись конца обеденного перерыва, он направился в сельмаг за очередной бутылкой «стимулятора» и еще при подходе издали прочитал крупно и аккуратно выведенные три строки на длинной полоске картона:

     «На время УБОРОЧНОЙ

     ПРОДАЖА вино-водочных

     Категорически запрещена!»

     «Вот тебе и раз! – озадаченно почесал он затылок. – Что же теперь делать? Она же выступление сорвет... Надо было с собой из города брать, так тащить поленился ... Черт бы тебя побрал, старый глупец!..»

     Взяв в магазине пару банок камбалы в томатном соусе, несколько пачек печенья и чая, он осторожно заикнулся было о водке, подчеркнув особое положение гостя, по тихая с виду продавщица, судя по всему, уже замученная подобными просьбами, почти выкрикнула:

     – Учто, читать не умеете, да?! Учто, обябление не бидели, да?!

     Сурен Вахтангович поспешил покинуть торговую точку и, возвратившись в школу-гостиницу, поделился проблемой с Сан Санычем.

     – Не догадался я подсказать, – вздохнул тот. – Это, брат, Советская власть на местах свирепствует... Хотя, может, и правильно. Дай сейчас мужичкам водки вволю – половина сенокос забросит. А при «сухом законе», хочешь не хочешь, приходится работать.

     – А эсли я, напрымэр, на сэнокос нэ работаю? Тожи нэльзя, да?

     – Тоже нельзя. Чтобы сенокосчикам обидно не было. Первый принцип социалистической справедливости.

     – Ну и закони!.. Да у нас на Кавказе...

     – Не надо равнять с Кавказом, у вас другие традиции, а у нас – свои...

     – А еслы очэн нада? Юбылэй, панимешь, помынкы?..

     – Тогда Советская власть, обычно, делает исключения. Обычно... Если что-то на складе есть. А может и не быть, специально не завозят, чтоб соблазна не было... У вас-то, конечно, причина вполне уважительная, так что смело направляйтесь в сельсовет. Да заодно и на нашу долю там чего-нибудь попробуйте выпросить.

     – А можит, дорогой, вмэсте сходым. Ви лучше северние обичаи знаэтэ, говорите кырасыво...

     – Можно и вместе, – не заставил долго упрашивать Сан Саныч.

     Сельсовет, как и школа, находился в самом центре, и через пару минут они уже стояли перед секретарем, что встречал их на аэродроме.

     – Проблемы есть, да? – спросил он вполне по-городскому и, очень довольный собой, добавил: – Однако слушаю вас.

     – Эсть проблэмы, – грустно кивнул головой Сурен Вахтангович.

     – Понимаете, такое дело...– начал издалека Сан Саныч. – Перед вами известный советский дрессировщик Сурен Вахтангович Нодия.

     – Снаю, райсентра сбонили.

     –Так вот, он, как вы тоже знаете, работает с…

     – Обесьяной.

     – Совершенно верно... Это необычный, очень редкий тип голуболицых мартышек, – продолжал Сан Саныч, а Сурен Вахтангович лишь кивал головой в такт его словам. – Эти мартышки отличаются уникальными физиологическими потребностями ...

     Заинтригованный секретарь смотрел на флейтиста со все возрастающим интересом.

     – Дело в том, что их собственный организм совершенно не вырабатывает алкалоидов, необходимых для жизни любого существа. У себя в джунглях они компенсируют это тем, что едят переспевшие и забродившие плоды. Ну, а в наших искусственных человеческих условиях, особенно в северных, приходится добавлять к их пище алкоголь... Одним словом, Сурен Вахтангович надеялся на ваш магазин и не взял с собой водки...

     Загипнотизированный было наукообразной речью гостя секретарь после прямого упоминания водки очнулся и посерьезнел лицом.

     – Однако, думаете, деребне зибём, сапсем ничего не снаем.

     – Ну, что вы ... – начал извиняюще Сан Саныч.

     – Меня дома больсой книска есть, – прервал его секретарь, – семь стук. «Зизнь зиботных» назыбается. Обесьяна там тозе мното есть, однако бодка сапсем не написано. Вчера спесиально читал, интересобался басему быступлению.

     – Чито, голуболыцая мартишка вашей книге тожи ест? – включился в разговор дрессировщик.

     – Однако нет, другие есть.

     – Другие нэ пьют, голуболыцая только.

     – Однако прабду гоборить нада. Артисты дa народ бесёлый, быпивать любит. – Секретарь понимающе улыбнулся и ткнул пальцем в Сан Саныча, еще сохранявшего на лице следы похмелья, усугубленные перелетом. – Однако, тоже голуболисый мала-мала, дзунгли недабно пьяный плоды кусал...

     Флейтист и дрессировщик с готовностью откликнулись на шутку демонстративно веселым смехом, но секретарь опять строго свел брови.

     – Нет, не могу. Однако одному дас – дуругой бобросит. Вы выпивать – да дуругие бозмущаться: тозе хотят, да ... Нет!

     – Да я вам голову на отсечение дам, – обезьяне, не нам!–пошел на второй круг Сан Саныч. –У нее же алкалоиды, ферменты...

     – Однако хбатит сутить.

     – Дорогой, послущий, – нашелся Суреп Вахтангович, – пирихади в школу, сам увидэщь. Опит сделаем. Только водку нада доставать.

     Глаза секретаря снова заинтересованно заблестели.

     – Однако опыт боставим. Идите, сахадитъ скоро буду.

     Дальше все разыгралось как по хорошему сценарию. Едва секретарь откупорил бутылку в противоположном углу школьного класса, Жаннет принялась по своему обыкновению кричать и стучать по клетке рюмкой. На представителя местной власти это произвело впечатление.

     – Нюх да однако хоросий, – с уважением отметил он.– Охоту брать да можно.

     – Запросто! – подтвердил Сан Саныч. А когда Жаннет, не поморщившись, опрокинула рюмку, секретарь извиняющимся голосом добавил:

     – Однако прабду гоборил. – И философски продолжил: – Да–а...   сапсем синий... Каздый день да боцка пить – сипий будес без дзунгли ... да ... – Достал блокнот, ручку и начал писать записку в магазин. – Сколько пьет-та?

     – Пэрэд каждим выступлэнием, – ответил Сурен Вахтангович, – ыначе работать нэ можит.

     – По двести граммов, – не моргнув глазом, добавил Сан Саныч.

     Сидящий на своей кровати в другом углу класса и что-то потихоньку жующий Гробман поперхнулся и закашлялся.

     – Та-а-к, – начал считать секретарь. – Один да консер себодня, ботом семь бригад сецокосчикоп, одип консер ботом деребне. Дебять. Дебять на двести... однако около дба литра. Четыре бутылки получаесся – Проставил цифру в записке и уже с сочувствием посмотрел на Сурена Вахтанговича.– Сбой деньга её бодка тратите?

     Дрессировщик было открыл рот, но флейтист опередил его:

     – Филармония выделяет. Как на спецпитание.

     – Тогда да зить мозно...

     Еще через несколько минут Сурен Вахтангович уже стоял перед строгой продавщицей.

     – Опять саписка! – всплеснула она руками. – Брямо наказ! Как успел секретарь угобарить?! Сразу бидно – Кабказа бириехал, сустрый... –Но, пробежав глазами по листку, сменила возмущение на изумление: –Учто, прабда обесьяна пьет?

     – Пиет, – грустно кпвнул головой дрессировщик.

     – Наказ да наказ! ..

     – Порода такой, органывм трэбует.

     – Однако бечером босмотреть пириду, учто за такой обесьяна?

     – Прыходыте пожалуйста! Будэм жидать! – галантно попрощался Сурен Вахтангович.

Маленький клуб на этот раз был переполнен настолько, что люди не только сидели на полу в проходе, но и стояли вдоль стен. Не оставалось сомнений, что секретарь и продавщица не стали делать тайны из порока знаменитой гастролерши. Это подтвердили первые же реплики, когда она начала исполнять свою «Олимпийскую чемпионку».

     – О дает! – выкрикнул здоровенный детина на последнем ряду. – Пивбутылкы горилкы всадыла и так крутыться!

     – Нэ кажы, Мыхась! – отклакнулась его соседка. – Хочь малэнька, а вынослыва!

     – Класс!

     – Сапсем синий, однако!

     – Бырямо гимнаст да гимнаст!

     После концерта секретарь долго тряс руку Сурену Вахтанговичу и восхищался:

     – Сибко хоросо сифра считай, биритом бодка пиет. Водка да не пей –сапсем умница. Собхоз бухгалтер да работай мозно!

     – Даже райцэнтрэ можно, – поддержал шутку дрессировщик, и они приятельски похлопали друг друга по плечу. Когда артисты возвратились в школу, в одном из классов уже были накрыт стол для ужина в их честь. В нарушение строгих местных правил в центре красовалась пара бутылок. Произнеся тост от имени хозяев, секретарь подошел к Жаннет, сидящей на коленях Сурена Вахтанговича, и чокнулся с ней рюмкой в первую очередь.

     Назавтра поднялись поздно, долго собирались, и пропылённый автобус дотащил их до «точки» уже во второй половине для. По случаю приезда столь представительной делегации сенокосчики тут же прекратили работу и стали кучками подтягиваться к стану. Когда все собрались и чинно расселись на скамейках временной столовой и просто на земле вокруг, слово дали лектору общества «Знание». То и дело намекая на особые, полузакрытые источники информации, доступные из присутствующих лишь ему, лектор тщательно пересказал содержание передовых центральных газет за последние две недели, разбавив их двумя-тремя фактами из служебного бюллетеня «Знание». Но поскольку в дни страды колхозникам, естественно, было не до чтения газет, они выслушали сообщение почти с нескрываемым интересом и по окончании его даже разродились громкими аплодисментами. Лектор гордо покинул импровизированную «сцену». После него, чтобы не томить людям души, начали выездную торговлю, предложив в качестве компенсаций за пребывание в отдалении от села и страдания от «сухого закона» несколько дефицитных товаров, книжек, а также, неожаданнно, по бутылке водки на каждую живую взрослую душу. Последний момент вызвал особое оживление. Погладив вожделенные сосуды по вогнутым бокам и нежно прижав их к груди, сенокосчики снова расселись на места, – теперь уже внимать артистам.

     Исходя из ситуации и как бы подхватывая эстафету автолавки, Сурен Вахтангович вышел на этот раз первым, с номером «Обезьяна-продавец», и конечно же, имел потрясающий успех. Потом пришлось показать и «математика», и «фокусника», и канатоходца», и «тундру». Но это совсем не утомило Жаннет. Получившая на старте свою законную рюмку, она работала с удовольствием, радуясь яркому солнцу, прозрачным облакам, зеленой траве и отсутствию так надоевших за зиму стен и замкнутых пространств.

      Концерт затянулся на целых три часа, после чего, почти без перерыва, перешел в «вечер дружбы».

     Очнувшись под утро с тяжелой головой и пересохшим ртом, Жаннет потянулась к баночке из-под воды, по она оказалась пустой. Тяжело вздохнув, обезьянка выбралась из клетки, обследовала палатку, перебираясь через спавших вповалку мужчин, но воды так нигде и не нашла. Выбралась наружу, проковыляла к столовой, заглянула в стоящие у кострища ведра, но на дне их бугрилась только полувысоxшая чайная заварка.

     Со спины налетел ветерок и пахнул, как ей показалось, сыростью. Она развернулась навстречу ему и неловко, временами заваливаясь то на один, то на другой бок, запрыгала по стерне в ложбину, что темнела сочной зеленью перед лесом.

     Казавшаяся довольно близкой из-за пустого, выкошенного перед ней пространства, ложбина на самом деле была в доброй сотне метров, и когда Жаннет добралась до неё, в голове перебравшей с вечера примы творилось что-то невообразимое, а нёбо просто лопалось от суши. Обессиленно ткнувшись мордочкой в густую траву на дне, она пыталась добраться до воды, но размазывала носом лишь жалкие капли росы: текущий когда-то по ложбинке ручеек уже давно пересох. От отчаянья Жаннет даже взвизгнула и ударила лапой по траве, а потом беспомощно распласталась на ней, пытаясь посильнее вжаться горящим затылком в холодные сырые стебли. Возвращаться назад без нескольких спасительных глотков не было сил, об этом не хотелось даже и думать. Она лежала и тупо глядела вверх, на медленно плывущие и такие равнодушные облака, на украдкой выглядывающее из-за леса солнце. Где–то неподалеку, раздражая мелочностью своих опасений и проблем, неприятно кричала птица. Весь мир был против нее. Накатила обида на Хозяина: мог бы позаботиться о своей Жаннет, мог бы подумать, как плохо будет ей утром, а ведь когда-то не забывал ставить на ночь в клетку воду, даже сок... Захотелось плюнуть на всех, в том числе и на Хозяина, и вот так, не сдвигаясь с места, прямо в этой сырой траве взять, да и умереть... И она, наверное, попыталась бы это сделать, но опять тот же ветерок донес до ее слуха... что–то похожее на журчание. Она медленно, без резких движений, повернула голову, прислушалась: да, это был шум текущей воды. И доносился он из леса, до которого от низины было уже совсем недалеко. Поколебавшись еще несколько мгновений, она так же осторожно подняла непослушное тело и заковыляла к деревьям.

     Жаннет шла и шла на призывный звук, пока все-таки не добрела до маленького родничка, выбивавшегося на свет меж корней огромной ели и весело прыгавшего по плитняку куда-то в трущобу. Припав ртом к живой пульсирующей струе, долго и с наслаждением втягивала сквозь вытянутые трубкой губы холодную и такую желанную влагу. Потом несколько раз окунула в нее мордочку, фыркая от удовольствия, зачерпнула лапами и выплеснула живящую воду на макушку, на шею, на грудь. И то ли от того, что наконец-то утолила так терзавшее ее желание, то ли потому, что внутри взбодрился алкоголь, но голова ее вновь, теперь уже легко и блаженно закружилась, медленно раскручивая и все остальное тело. Она невольно повернулась несколько раз в каком-то сомнамбулическом танцевальном па, потом сделала два-три шага по мягкому, зовущему мху и медленно опустилась на него, проваливаясь по что-то приятно-розовое...

     Проснулась Жаннет, когда солнце стояло уже прямо над лесом. Голова почти не болела, но желудок сводило изнутри – даже не болью, а каким-то неприятным томлением, и нельзя было понять – от голода это или из-за вчерашнего перебора. Она села, невольно втянула воздух сухими ноздрями и почти сразу почувствовала какой–то сладковатый запах, наплывающий с противоположной стороны родничка. Очень приятный запах. Наклонившись к воде и сделав про запас несколько больших глотков, Жаннет перепрыгнула журчащую струю и пошла туда, где за деревьями проглядывалось какое-то свободное пространство.

     Вскоре ели и осины почтительно расступились и пропустили экзотичную гостью северного леса на голубичную поляну. Жаннет робко сорвала первую ягодку, осторожно попробовала и даже зажмурилась от удовольствия: настолько вкусным оказался этот похожий на виноград плод.  Торопливо ухватив несколько ягодин, она, брызгая терпким соком, отправила их в рот, потом еще и еще. Голубая, будто покрытая инеем ягода не только утоляла голод, но и разливалась какой-то обезболивающей волной по желудку, по всем опаленным водкой внутренностям и даже, казалось, по мозгу. Жаннет не могла остановиться, она прыгала от одного куста к другому, на котором ягоды казались крупнее и слаще, потом перескакивала к третьему, мчалась вглубь поляны, возвращалась назад, не смея поверить неожиданно свалившемуся на нее счастью.

     Какие человеческие лакомства могли сравниться по вкусу, а главное –по количеству с огромным полем замечательных голубых-голубых, как она сама, плодов! Плодов, принадлежащих только ей, ведь на всем пространстве, что могли охватить глаза, по было больше никого! Ни-ко-го! Только она и восхитительная, прекрасная пища! И пища эта дана ей просто так, ее не надо зарабатывать. За нее не надо кувыркаться па сцене и изображать веселье, когда тебе совсем невесело. За нее не надо прыгать через страшный, смрадный огонь. И на душе от нее почему-то весело, так же, как от веселящей жидкости. Или, может быть, немного не так, но все равно весело и хорошо.

     Насытившись, она продолжала кувыркаться и кататься по ягоднику и ягодам, оставляя яркие малиновые пятна на своем комбинезоне, на голове и лапах, Это было так интересно, когда на блестящей серой ткани или желтовато–коричневой шерсти вдруг вспыхивали яркие вкусные огни!

     Остановившись на миг, она подумала: а зачем ей, собственно, все эти люди? Даже Хозяин-Повелитель, зачем? Чтобы она выполняла их нелепые желания? Зачем, когда теперь у нее есть гораздо больше – целое поле прекрасной еды, уйма тепла, солнца и зелени вокруг, – столько она не видела еще никогда! И ведь живут же ее соплеменники на далекой родине без всяких людей, она знает, – живут, сама в волшебном ящике видела. Значит, можно. Вот и Жаннет теперь будет жить без них, одна, как ей захочется!.. Конечно, у людей немало хороших вещей и еды, и главное – есть веселящая жидкость, но ведь она нужна только тогда, когда ей плохо или не хочется выполнять приказы Хозяина. А здесь ей будет хорошо. Да и нашла же ведь она тут пищу, очепь хорошую, и очень много, почему же тогда нельзя найти веселящую жидкость, когда очень захочется?!  Надо только хорошенько поискать...

     Это новое чувство полной свободы придало ей столько силы и энергии, что она стремглав вылетела к кромке леса, взметнулась на первое дерево, раскачалась на вершине, перелетела на соседнее, повисла па толстой ветке на хвосте, опять качнулась, перемахнула на следующее дерево и полетела вглубь леса, распугивая птиц, белок и бурундуков, изумлённо  глядящих вслед невиданной и восторженно визжащей разноцветной хулиганке.

     Утомившись, пристроилась па развилке шелковистой березы, блаженно прикрыла глаза. Неожиданно внизу кто–то громко зафыркал, зашумел ветками, направляясь в ее сторону. Жаннет насторожилась: неужели люди нашли ее? Нет, это, на хозяина по похоже...

     Она сжалась в комок, притаилась, но внезапно из кустов показались... рога. Да, почти такие же, как в ее нелюбимом аттракционе, только более мощные, чашевидные. Но рога. И владелец их тоже был побольше филармонического оленя, с горбатым носом и более темной шкурой, Он застыл под ее деревом, поводил головой в стороны, а потом фыркнул еще раз и принялся степенно жевать ветки маленького гибкого куста, с хрустом перетирая их зубами. Жаннет успокоилась: ничего необычного, видно, здесь, в лесу, и олени могут двигаться и жить без помощи людей и их веревок Вдруг ей в голову пришла шальная мысль: интересно, а что бы он стал делать, если бы она, как и на сцене, прыгнула ему на рога? Куда бы ее понес, ведь тут нет хозяина-дрессировщика?

     А он все стоял прямо под ней, хрумкая ветками и как бы поддразнивая: давай, попробуй. И она не выдержала – метпулась вниз и приземлилась точно на шею, ухватившись лапами за крайние отростки.

     Олень оказался каким-то неправильным. Вместо того, чтобы спокойно покатиться через поляну, он испуганно и громко всхрапнул, забросил голову за спину, с силой мотнул ею в одну, в другую сторону, вскинулся на дыбы и рванулся вперед. Жаннет испуганно заверещала, но не выпустила из лап отростков, а вцепилась в них еще сильнее.

     Лось несколькими прыжками пересек поляну и влетел в лес. Он ни мгновение не сомневался, что на спине – враг, и вот-вот его когти и зубы вопьются в шею, начнут подбираться к горлу. Спасение заключалось только в одном – сбросить, сбить хищника встречными ветками или зацепить рогом. И он то мотал головой в стороны, то закидывал ее назад, то бросал вниз, к самым ногам и одновременно мчался туда, где лес был гуще. Но враг оказался не из простых – он ловко уворачивался от острых костяных пик и в то же время держался как, приросший, не торопясь пускать в ход свои клыки, видимо, ждал, пока жертва ослабнет.

     Сенокосный стан, и без того находящийся уже на приличном расстоянии, удалился с огромной скоростью. Лось пересек перелесок, промчался по лугу, перемахнул несколькими прыжками неглубокую речонку, снова влетел в лес. Жаннет только беспомощно визжала. Обезьянка давно была бы рада отпустить сумасшедшего оленя, но лапы никак не разжимались, она боялась, что, слетев с него, просто разобьется вдребезги или попадет под копыта, которые на главах перерубили несколько небольших деревьев.

     Уже теряющий силы лось вломился в густой молодой березняк. Рога приняли на себя львиную долю ударов, переламывая и отбрасывая ветки и стволы, но часть из них все же проскальзывали между отростками и больно хлестали Жаннет. Наконец, случилось то, что и должно было когда-то случиться: толстая кривая ватка, скользнув по рогам, как метлой вымела обезьянку из костяной чаши и с силой швырнула назад. Перекувыркнувшись несколько раз в воздухе, оглушенная наездница шлепнулась в кусты.

     Когда она пришла в себя, стук рогов о деревья затихал уже где-то вдали. И тем не менее – вдруг этот сумасшедший олень вернется! – Жаннет поспешила взобраться на дерево и уже там принялась потихоньку зализывать царапины и ссадины.

     День клонился к вечеру. Солнце опускалось за лес, яркие краски быстро меркли. Неожиданно что-то больно укололо ее в щеку. Жаннет инстинктивно шлепнула по этому месту лапой, и на ней осталось маленькое красное пятнышко. Только теперь она обратила внимание, что вокруг нее кружится множество летающих кровососов. Она видела их и в городе, но там кровососов было совсем чуть-чуть. Жаннет перепрыгнула на соседнее дерево, но почти сразу же и здесь оказалась окруженной гудящим серым облачком. Тогда она взобралась на самую вершину, где почти не оставалось веток и заметно ощущался ветерок. Кровососы отстали, но с закатом солнца ветерок стал свежее, и скоро она почувствовала, что даже комбинезон не спасает от холодного дыхания. Спустилась пониже – опять стали одолевать комары. Громко и неприятно заурчал начинающий пустеть желудок, но о том, чтобы спуститься на землю и поискать прекрасные голубые плоды, не могло быть и речи. Вздохнув, она принялась срывать и толкать в рот ближние веточки с клейкими невкусными листьями. Да, вечерний лес оказался совсем не таким добрым, как дневной, вместе с солнцем ушли все его прелести.

     Как обычно бывает, в середине лета на Крайнем Севере, ночь так и не смогла полностью вступить в свои права. Небо лишь потемнело, как перед грозой, да установилась тишина – природа будто замерла на какое-то время. Замолкли птицы, ушли на дно рыбы, застыли на цветках и стеблях жуки и бабочки, даже комары куда-то попрятались.

     Уставшая от неподвижности и замерзшая Жаннет стала перескакивать с дерева на дерево, направляясь в сторону, как ей казалось, какой-то большой прогалины. Вскоре она почувствовала сильный запах сырости, потом услышала плеск воды, а затем лес неожиданно оборвался на кромке откоса, под которым, отделенная небольшим песчаным пляжем, текла широкая полоса воды. Такая широкая, что Жанне поначалу решила, что это все ей только показалось.

     Скользнув взглядом вдоль берега, она заметила вдалеке огонек и рядом с ним сооружение, напоминавшее матерчатый дом, в котором спали прошлой ночью.

     Люди ... Теперь она подумала о них по-другому...  А не такие уж они и плохие. Заставляют заниматься всякой ерундой на сцене – да, но зато регулярно и вкусно кормят. Согревают в своих жилищах. Защищают от кровососов. И олени у них лучше, спокойнее, И веселящая жидкость есть... Правда, не все они одинаковы, но хороших намного больше...

Спустившись на берег, Жаннет заторопилась к огоньку.

У горящего на земле огня, почему-то тихо раскачиваясь, сидел уже немолодой человек с полуприкрытыми глазами и что-то тихо бормотал сам себе. От него издалека пахло веселящей жидкостью, что особенно обрадовало Жаннет.

     Желая произвести лучшее впечатление, она обошла костер, встала напротив человека, вежливо наклонила голову и тихонечко взвизгнула. Человек раскрыл глаза, глянул на неё, а потом вдруг прикрылся рукавом и весь затрясся.

     – Сги-и-инь, сги-и-нь, – умоляюще прошептал он, явно не в восторге от встречи.

     Жаннет продолжала недоумевающе кланяться.

     – Бо–орька! – пугливо-жалобно позвал человек.

     – Чего тебе? – откликнулся более молодой голос из матерчатого дома.              – Опять ... эти ... этот… пришел ... ну, эти... за мной... зелёные…

     – Снова бесов погнал, что ли?.. Говорил тебе, не открывай вторую бутылку! – недовольно пробурчал молодой.

     – Бо-о-рька, выди сюда, прогони их... или ружье дай!

     – Добьет тебя эта горячка, Порфирыч! Добьет. Кого гнать-то, опять чертей твоих?!. Их же в натуре нет, в пьяной башке они твоей! Только спать  не даешь!

     – Бо-о-рька... Ру-у-жье...

     Жаннет настороженно слушала их разговор, не понимая, чем так испуган и расстроен старый человек и чего он хочет от молодого.

     – Задницу тебе, а не ружье!.. Иди в палатку да ложись, проспишься –и все черти твои исчезнут!

     – Да-а, там темно, страшно… Они туда еще скорей придут!.. Вон вчера целая куча в спальник налезла...

     – Тогда сиди, где сидишь, и не мешай спать! Хватит, достал уже твой скулёжь!

     Лишившись надежды на поддержку, старый снова цыкнул на Жаннет:

     – Сгинь, ну прошу тебя, сгинь! – поднял руку и неуверенно трижды перекрестил сначала ее, потом себя.

     Жаннет вежливо поклонилась и сделала реверанс.

     – Думаешь, если штаны на себя натянул и копыта спрятал, то я и хвостище твой не разгляжу, и рога под волосьями, – человек почти дотянулся пальцем до ее взъерошенной макушки и тут же боязливо отдернул руку назад. – Христом-богом прошу, сгинь, окаянный, не смущай душу мою!..

     – Ну все, мать твою, поехала крыша! – выругался негромко молодой. – Пропала теперь и охота, и рыбалка!

     Жаннет поняла, что старый человек сейчас совсем не расположен к общению, а молодой – тем более. Что же оставалось делать? Уйти в сырую ночь от этого теплого огня от веселящей жидкости, которой – она уже успела заметить, – в бутылке еще осталось довольно много. А может, попробовать как-то расположить человека к себе?

     Отойдя чуть назад, она с разбегу перемахнула через гаснущий костер, прокрутила сальто, колесом прокатилась по гальке. Но человек не пришел в восторг, а снова замахал руками и забормотал:

     – Сгинь, адово племя, сгинь! Не искушай!

     Жаннет сообразила, что номер не прошел. Что же можно было попробовать еще?..  А может, и ничего делать не надо, просто попросить?

     Она подошла к человеку поближе, кивнула головой и показала лапой сначала на бутылку, потом – на кружку, а потом на свои рот.

     – Чё, намекаешь, за какие грехи за мной пожаловал, – зло усмехнулся человек, – так я и без твоей синей морды знаю. Да, грешен, пью. Но вот брошу, покаюсь, и защитит меня Господь от такой мрази, как ты. Чё осклабился-то, не веришь! Иди, говорю, отсель, рогатая падла! Сгинь!

     Жаннет осторожно отступила назад на пару шагов, отрицающе потрясла головой, мол, я вовсе не хочу забирать всю твою веселящую жидкость, мне же совсем немного надо – только согреться и настроение поднять.

     И тут ее осенило, вспомнив о любви людей к разноцветным бумажкам для магазина, она сунула лапу в карман своего комбинезона и вытащила все, что там было – десятку, пятерку и трояк. Развернула их веером и протянула человеку. Но тот, вопреки всем ожиданиям, вдруг прямо затрясся от гнева, вскочил на ноги и закричал:

     – Ах ты, сукин сын! Раз у тебя на мою душу сатанинской силы не хватило, так ты решил ее за деньги купить! Нет, рогатое отродье, не такой Порфирыч! Не продаюсь!.. Да я тебя сейчас...

     – Ты чё там разбушевался, уймись, – попросил из палатки молодой. – Охотинспектора накаркаешь!

     – Да я тебя сейчас! – не слушал его старый, надвигаясь на Жаннет. Она потихоньку пятилась. – Да я тебя... больше не боюсь, раз у тебя своей силы не хватает! Да я тебя!.. – Он с неожиданным для пьяного человека проворством наклонился к костру, выхватил горящую головню и сунул её едва ли не в самый нос Жаннет. Только природная реакция позволила ей уклониться. Перекувыркнувшись через голову и взвизгнув от обиды, она не стала дожидаться продолжения столь неласкового приема и помчалась прочь по берегу.

     – Вот так-то, мразь рогатая! – торжествующе прозвучало ей вслед.

    

     После затянувшегося далеко заполночь «вечера дружбы», артистов утром решили не беспокоить, дали возможность вволю выспаться. Тем более, что выступление на соседнем стане должно было состояться в обеденный перерыв, а добраться до него можно было всего за час.

     Сурен Вахтангович, может быть, полежал бы еще, нездоровая голова к этому располагала, но достаточно высоко поднявшееся солнце уже так прогрело палатку, что та постепенно начала превращаться в парилку. Недовольно поворчав по поводу неразумной погоды, дрессировщик поднялся с ватного матраца, на котором лежал уже без одеяла, вынырнул из палатки и с наслаждением вдохнул свежего воздуха. «Пора и Жанке сюда, чего она там преет, – мелькнула первая трезвая мысль. – Опять перебрала вчера, кажется... Прямо горе с этими зрителями, каждый норовит со знаменитостью выпить. И отказать нельзя, – обижаются. Что с них возьмешь, дети природы...» Он приоткрыл вход в палатку и негромко, чтобы не будить остальных, позвал по-своему:

     – Жанка, выходи, тут такая замечательная погода, такой ветерок. Хватит перегаром дышать!

     Никакой ответной реакции не последовало. Он обратился еще раз, шутливо:

     – Вставай, проклятая пьяница, хватит отлеживаться. Меньше пить надо было с вечера... Ну вставай, вставай, моя принцесса!..

     И опять никакой реакции. Тогда он заглянул в палатку. Клетка была пуста. «Ин-те-рес-но, может, среди мужиков где-то завалилась?» Вернулся в душную и перегретую актерскую обитель, начал внимательно разглядывать в полумраке лениво просыпающихся коллег и особенно свободные промежутки между ними.

     – Что-то потеряли, Сурен Вахтангович? – заглянул с улицы как всегда самый ранний и самый трезвый Гробман.

     – Жянку потэрял. Нэ видали?

     – Нет, не видел. Специально не обращал внимания, но на глаза сегодня пока не попадала. Может, спит где-то.

     – Нэт, нэту как будто, – Сурен Вахтангович начал беспокоиться по-настоящему и громко позвал: –Жянка, где ты, Жянка?!

     И опять никто не откликнулся.

     – А к женщинам она не перебралась? – подключился к разговору Виктор.

     – Пиравильно, – согласился с версией дрессировщик. – Пойду, спрощю. – И двинулся к соседней палатке.

     Через четверть часа стало окончательно ясно: обезьянки на самом стане нет, но остается надежда, что она после вчерашнего «банкета» спит где-то поблизости. Разделившись на группки по два-три человека, артисты разошлись в разные стороны и начали обшаривать кусты и не выкошенную траву.

     А еще через полчаса, прекратив все работы, к ним присоединились и сенокосчики вместе с секретарем сельсовета.

     Жаннет нигде не было.

     К вечеру, съездивший в село автобус доставил на место происшествия лучшего местного охотника с собакой. Тщательно обнюхав матрасик в клетке, лайка сделала круг во стану и уверенно потащила хозяина за поводок в сторону лощины, где приходила в себя утром Жаннет. Вся концертная бригада цепочкой потянулась следом, за ней двинулись и сенокосчики не устоявшие от соблазна увидеть, как будет выслежена беглянка.

     Собака нырнула под еловые лапы, перепрыгнула родничок, вывела на голубичную поляну. Покрутившись по ней, села у крайнего дерева и принялась лаять на его вершину.

     – Нашла! – раздался чей–то радостный крик.

     – Нэту там нычего, – хмуро остудил оптимиста уже оживший было дрессировщик.

     – Оннако нету, – подтвердил охотник. – Оннако дуругой дереба прыгай и дальсе ходи. Следоп больсе нет, собака помогай тозе больсе нет. Куругом ходи нада, глазами смотри нада.

     – А хищников тут нет? Не смогут на нее напасть? – поинтересовался Гробман. – Ну, волки там, медведи ...

     – Мало-мало есть оннако. Земля ходи будет – да мозет кусать. Деребо ходи – да не достанет. Силеды босмотреть будем.

     – А рыси у вас не водятся? Они ведь по деревьям лазят, – тревожно заглянула в глаза охотнику Анечка.

     – Рысь да сапсем нет, не бидел ... Да, оннако искать нада ...

     Растянувшись цепью, они начали прочесывать перелесок.

     С правого фланга, потрясая кроны, гремел бас Громова:

     – Жа-а-нн-а-а-а!

     С левого фланга звенел фальцет Гробмана:

     – Жанн-э-эт, где-е-е ты-ы-ы?!

     А между ними вперемешку звучали все остальные голоса:

     – Жа-анка!.. Жа-н-н-ет!.. Жян-ка-а!..

     Обследование ближайшей округи охотником принесло лишь один утешительный результат: следов хищников он и собака не обнаружили. Встретился только единственный след крупного лося, промчавшегося большими скачками через лес, но он не мог представлять опасность для обезьянки. Оставалось продолжать поиски и быть более внимательными.

    

     Убираясь подальше от неприятного места, а потом уже просто пытаясь согреться, она скакала вдоль берега до тех пор, пока в очередной раз, уже на рассвете, не обнаружила присутствие людей. Вернее, их обиталища. Жаннет догадалась, что это было именно оно, по той причине, что серое обтекаемое нечто издавало точно такой же неприятный запах гари, как и хорошо знакомый ей автобус, и сверкало такими же стеклами-глазами, хотя находилось на воде и было соединено с землей только тонким канатом.

     Самих людей видно не было, и, немного поразмыслив, Жаннет решила про никнуть в этот водный автобус без приглашении, как и в обычный, с хозяевами и пассажирами которых у нее были связаны лишь добрые воспоминания.

     Внимательно оглядев берег вокруг, она остановила взгляд на высохшем и отполированном водой и ветром обломке какого-то деревца. Оценивающе приподняла его и, взяв на манер балансира, шагнула на туго натянутый трос.

     Взойдя на палубу катера, Жаннет быстро обнаружила дверь рубки и постучала в нее концом палки-балансира. Ответом была тишина. Она постучала еще раз, потом еще. Наконец, внутри раздался какой-то шум, дверь скрипнула, и в проеме ее появилась взъерошенная голова молодого человека. Некоторое время он, видимо, еще не вполне соображая после сна, тер глаза руками, а потом вдруг резко исчез, захлопнув дверцу.

     Жаннет настороженно замерла: неужели опять ей встретился какой-то недобрый человек?! Что-то много их стало в последнее время.

     А изнутри тем временем стали доноситься голоса двух людей.

     – Вставай, вставай скорее, чёрт бы тебя побрал! Быстро, Серега! Я же тебе говорил вчера! Вставай!

     – Да чё ты пристал! Чё ты там говорил? Рано же еще.

     – Вставай быстрее, проспишь! Про тарелку говорил, над лесом летела.

     – Ну и чё?

     – Здесь ОН уже! Вставай быстрее!

     – Кто здесь?

     – Ино-пла-не-тя-нин! 3а дверью стоит!        

     – Ты че, ерунды этой начитался вчера? Мерещится уже?!

     – Да стоит, ОН стоит! Быстрей, Серега!

     – А...  это... какой он? Н-не ... страшный?

     – Да нет, одевайся быстро! Обыкновенный зеленый человечек, как и описывают!.. Быстро, а то еще передумает! Форменку oдевай – как положено, волосы пригладь. Контакт же... впервые, может...

     Дверь снова распахнулась, и перед слегка сникшей уже Жаннет возникли два молодых человека в темных брюках и белых рубашках с полосатыми воротниками. Выбравшись на палубу, они строго подтянулись и поочередно представились:

     – Василий Мелин, практикант-штурман Института водного транспорта. Планета Земля.

     – Сергей Неустроев, практикант-матрос Водного училища. Планета Земля.

     Потом в голос рявкнули, заставив Жаннет вздрогнуть:

     –Добро пожаловать на нашу планету! Мы рады приветствовать вас на борту советского судна.

     Жаннет вежливо кивнула в ответ.

     – Понимает, – прошептал Сергей, – неужто язык наш знает...

     – Телепатия, – объяснил Василий. – Они мысли читать могут, постарайся не думать о какой-нибудь ерунде.

     Жаннет опять кивнула и сделала реверанс.

     –Может, они в аварию попали, – снова зашептал Сергей, – у него же весь костюм в каких-то красных пятнах. А в руке это не оружие какое?.. А то как шибанет...

     Почувствовав, что человек чего-то боится, Жаннет отрицающее покачала головой и изобразила улыбку.

     – Видишь, демонстрирует мирные намерения. И мысли твои явно читает... Эта штуковина у него в руке вообще-то на бластер похожа... ну, лучевое оружие. Но первыми они никогда не нападают. Главное – не надо резких движений!

     – А чё дальше-то делать будем?

     – Я с ним останусь, продолжать контакт, – распорядился Василий на правах старшего, – а ты лети в деревню, поднимай капитана с механиком и председателя сельсовета. Пусть сюда бегут. И телеграмму надо срочно дать в Москву, в Академию Наук. Ты соображаешь, в какое событие мы с тобой попали!

     – Соображаю!

     – Ну, дуй! Только не резко.

     Сергей галантно склонил голову и громко произнес:

     – Я вынужден покинуть вас, товарищ инопланетянин, чтобы сообщить о вашем визите представителям власти.

     Жаннет кивнула.

     – А мы пока можем продолжить беседу, прошу вас в кают-компанию, – столь же изысканно пригласил Василий, внимательно придерживая дверцу. – Мы вчера видели ваш корабль над лесом. Надеюсь, ваше приземление произошло благополучно? Мой друг обеспокоен этими пятнами на вашем скафандре. Вам не нужна медицинская помощь? Может быть, вы голодны, хотите есть?

     Услышав знакомое слово «есть», она радостно закивала головой.

     – Сейчас мы быстренько все организуем. Правда, я не уверен, что вам подойдет наша земная пища. Кстати, с какой планеты вы к нам прилетели?..

     

     – Да, теперь одна надежда на Первого, – нарушил горестное молчание, царившее в салоне, Сан Саныч. – Если даст команду, – и солдат поднимут, и геологи на своих вездеходах подключатся. – За три дня-то она на край света могла ускакать...

     Автобус пылил в райцентр, везя на аудиенцию к секретарю райкома партии трех представителей концертной бригады – осунувшегося и похудевшего Сурена Вахтанговича, невеселых Сан Саныча и Гробмана. Остальные продолжали поиск в лесу возле стана.

     – Обэзатэльно убэдить его нада, – вздохнул Нодия, – всэх подключыть нада, вэсь народ.

     – Надо нажимать на то, что Жаннет является, можно сказать, уникальным достоянием Области, – дал совет Гробман. – Государственной и партийной ценностью.

     – Пиравильно гаварыщь, дорогой. Уныкальная обэзьяна. И можит погыбнуть, савсэм погыбнуть... Вах-вах, какой жи я глупэц, зачэм нэ слэдил как положино!.. Старий дурак!..

     – Да не убивайтесь, вы так, – начал в очередной раз успокаивать дрессировщика Сан Саныч. –Даст сейчас Первый команду – и найдут нашу беглянку. Могут и вертолет заказать, лесную охрану с воздуха выбросить.

     – Дай би Бог!.. Вах-вах!.. Зачэм нэ слэдил!..

     Автобус развернулся и встал на крошечном заасфальтированном пятачке перед зданием райкома – единственным каменным двухэтажным домом, гордо возвышавшемся над всеми остальными.

     До начала рабочего дня оставалось еще двадцать минут.

     – Может, пока пивка попьем? – предложил Сан Саныч.– Вон на углу бочка стоит и народу  – никого. Удивительное дело,  за пивом с утра – и никого нет!

     – У нас пивзавод свой, – пояснил водитель, – потому и никого нет, напились все досыта.

     – А стоит ли перед встречей с секретарем пивком баловаться? –высказал сомнение Гробман. – Будете потом па него дышать... Выводы тут же сделает.

     – А я все–таки кружечку опрокину, – не сдался Сан Саныч. – Если вы не желаете, то хоть прогуляйтесь со мной, ноги разомните.

Они неторопливо подошли к бочке. Скучающая продавщице смерила их оценивающим взглядом.

     – Сколько?

     – Пару, – вожделенно выдохнул Сан Савыч.

     – На всех?

     – На меня одного.

     – Мнэ тожи пару, – не выдержал Нодия и попытался оправдаться: – С горя. Стресс снымать. – Он полез в карман за деньгами и чуть не подпрыгнул от резкого выкрика продавщицы

     – Ах ты гад! А ну, пошел отсюда!

     Обернувшись, они увидели за своими спинами теленка, который стоял, вскинув вверх голову и сжимая челюстями за край уже почти пустую кружку – одну из двух, опрометчиво поставленных Сан Санычем на пустой ящик в сторонке.

     – Ну дает! – выдохнул Гробман, а Сан Саныч и Нодия просто застыли от неожиданности и возмущения.

     – Он что же?..

     – Пьет, пьет проклятый! – продавщица замахнулась на теленка тряпкой, он же аккуратно поставил кружку на место, а уже потом отскочил. – Пьет! Мужики для смеха пару раз налили, а теперь отвязаться от него не могу. Вся скотина утром на луга идет пастись, а этот выродок – сюда. Так и кружит возле бочки, ждет момент, кто отвернется... А ну, или отсюда, алкоголик пpoклятущий!

     – А как же... это... пиво? Кто возместит? – робко поинтересовался Сан Саныч. – Общество защиты животных? ..

     – Ишь, шутник какой, поди из города!.. Ясно дело – я налью. Я же проглядела. Давайте вашу кружку, да больше по сторонам не глазейте.

     – А ловко-то он как ее! Я и моргнуть не успел! – восхитился Сан Саныч, принимая новую кружку. – Ему бы на пивной конкурс в Баварию!

     – На бойню бы ему! Надоел, холера! – выругалась продавец.

     – А лучше в аттракцион к Сурену Вахтанговичу, на пару с Жаннет, – мрачно подковырнул Гробман. – Дрессированные животные-алкоголики! Звучит?

     – Нэ нада так щютить, – обиженно вздохнул Нодия. – Можит она уже нэ живой... Тэленок нэ выноват, Жянка тожи нэ выновата, ми выновати, ми...

     – Да, только люди-человеки, – согласился, сдувая пену, Сан Саныч. –Все худшее в этом подлунном мире – исключительно от так называемого гомо саппенс, человека разумного. Ра-зум-но-го ли?.. А пивко хорошее, холодненькое, прямо бальзам на душy!..

     – Хорощее, – подтвердил Нодия. – Пать мынут осталось до открытия. Пайдем потыхоньку.

     Услышав. что на прием к Первому просятся заслуженные артисты, секретарша тут же нырнула за двойные двери кабинета быстро возвратилась и сообщила:

     – Савелий Петрович примет вас через две минуты, он разговаривает по телефону. Присаживайтесь пока.

     Воспользовавшись возникшей паузой, Гробман почти инстинктивно проявил предусмотрительность:

     – Мне кажется, всем троим входить не стоит, целая группа получается, колхоз. Посижу-ка я в приемной, а если возникнет необходимость…

     – Посидите, – прохладно глянул на него Сан Саныч, – думаю, мы с Суреном Вахтанговичем вполне справимся вдвоем.

     Распахнулась дверь, и на пороге появился сам Первый –улыбающийся, ещё довольно молодой секретарь в импортном черном кримпленовом костюме и белоснежной нейлоновой сорочке, вызывающе не гармонировавших с обликом серого, пропыленного райцентра.

     – Прошу, уважаемые артисты! С чем к нам пожаловали? – И закрыл дверь за собой и гостями.

     – А вы пока газетки посмотрите свежие, – предложила секретарь Гробману. – Вон нашу местную почитайте, сегодня в ней очень интересная информация, рекомендую!

     Лев Яковлевич взял в руки двойной листок «Северного Октября». Его взгляд тут же привлекла кричащая рубрика «Сенсация века!» и еще более интригующий заголовок под ней «Инопланетянин – гость нашего Медвежьего!»

     – Любопытно, – пробормотал Гробман и начал торопливо скользить глазами по газетным строчкам.

     «Многие жители Медвежьего наблюдали позавчера вечером уникальное явление – пролет над селом летающей тарелки. Но оказалось, что жизнь приготовила для них еще более замечательный, просто фантастический подарок, который может превратить наше незаметное село в центр мировой известности. Дело в том, что следом за тарелкой на берегу появился самый настоящий инопланетянин, который вышел на контакт с работниками речного флота В.Мелиным и С.Неустроевым, а затем был принят в сельском Совете и парткоме отделения совхоза им. Героя гражданской войны Красногонова. Внешне представитель инопланетной цивилизации представляет собой тип уже неоднократно описанного в зарубежной и отечественной прессе так называемого «зеленого человечка», оказавшегося отнюдь не выдумкой падких на сенсации западных журналистов, а самой настоящей реальностью. Ростом Инопланетянин не больше годовалого ребенка, но по уровню развития превосходит, конечно же, даже взрослого жителя нашей планеты. Общение с землянами он осуществляет посредством телепатии и чтения мыслей на расстоянии. Из этого общения наш специальный корреспондент вместе с представителями руководства села выяснил, что Инопланетянин прибыл на нашу планету из системы звезды Денеб–Альфа, созвездия Лебедя, находящейся па расстоянии 1630 световых лет. Одно из интересных отличий жителей созвездия Лебедя от землян заключается в том, что основным продуктом, поддерживающим их жизнедеятельность, является алкоголь, аналогичный нашему.

     Сегодня инопланетный гость переедет в райцентр, куда завтра должна прибыть специальная комиссия АН СССР.

     Данная публикация не является розыгрышем или шуткой, и чтобы еще раз убедиться в этом, познакомьтесь с фоторепортажем с места события, опубликованном на второй странице».

     Потрясенный Гробман быстро развернул газету и тут же, облегченно просияв, медленно опустил ее на колени: с полосы на него смотрел крупный портрет Жаннет, вокруг которого было подверстано еще пять-шесть снимков, изображающих ее в различных ракурсах и в окружении разных людей.

     Лев Яковлевич без стука распахнул дверь кабинета Первого и застыл на пороге.

     – Дело в том, что в нашем районе только что произошло очень важное, можно сказать, мирового значения событие, – произносил как раз в этот момент секретарь счастливо звенящим голосом, – и я боюсь, что мы не сможем уделить сейчас вашей проблеме достаточного внимания, хотя, конечно же, сделаем все от нас...

     – Я... Я... – попытался вклиниться Гробман.

     – В чем дело, товарищ, вы по какому вопросу? – строго глянул на него секретарь.

     – Я... Я... нашел ее! Вот она, – и Лев Яковлевич потряс газетой.

     – Как?.. Инопланетянин?!. – начал соображать секретарь. – Неужели?!.

     – Да, ваш инопланетянин, – это наша обезьянка. Жаннет! – подтвердил Гробман и повернулся за подтверждением к дрессировщику и флейтисту, протягивая им развёрнутый «Северный Октябрь».

    – Какой прокол! – почти простонал секретарь. – Я же телеграмму в обком… в Академию Наук... Завотделом идеологии за ним ... за ней отправил... Да, натворили вы нам дел, товарищи артисты!.. – Сжал голову руками и опустился в кресло.

     Сурен Вахтангович и Сан Саныч состроили виновато-скорбные физиономии, но глаза их засветились неподдельным счастьем.

    

     Летний гастрольный сезон оказался удачным и насыщенным многими событиями, но несколько дней в июле с лесными приключениями Жаннет и «инопланетной» одиссеей настолько прочно и ярко врезались в память обезьянки и ее коллег по сцене, что затмили все остальное. Анекдотическая ситуация с легкой руки какого–то журналиста пролетела по страницам почти всех центральных газет, а потом была подхвачена западными изданиями, действительно сделав и Жаннет, и село Медвежье всемирно известными.

     История эта перестала быть предметом острот и воспоминаний только ко второй половине зимы, да и то потому, что ее заслонили новые превратности судьбы голуболикой примы, чья артистическая звезда, как изъяснялась местная пресса, «взошла в апогей на культурном горизонте Области»…

      Они работали в Заполярье уже четвертый день, и Жаннет стала потихоньку привыкать к совершенно пустынным белым равнинам, по которым они перемещались от села к селу, к перезвону колокольчиков и неровному бегу нарт по снежным застругам, к пугливым, вечно косящим куда-то фиолетовые глаза оленям. В первое время она, не забывшая еще бешеного лося, старалась держаться от оленей подальше, но потом убедилась, что гораздо большую опасность могут представлять лохматые ездовые собаки –очень злые и не признающие даже людей. Она видела, как собачья упряжка вмиг растерзала упавшую перед ней подраненную белую птицу – куропатку, перевернув при этом сани вместе е хозяином. Таким только попадись!

     Слава богу, на собаках им пришлось добираться лишь на одну «точку», на все остальные их возили или гремящие железом и рычащие, но абсолютно безобидные вездеходы, или вот такие же олени, как сейчас.       

     После очередного выступления и традиционно следующего за ним «дружеского ужина», они возвращались в райцентр, в гостиницу. Разморенная едой и несколькими рюмками водки, обезьянка дремала, покачиваясь в детской люльке из шкур, которую подыскали для нее на время гастролей заботливые оленеводы. Люлька была привязана к концу тех же нарт, на передней части которых громоздился закутанный в тулуп Сурен Вахтангович. В ночной тишине тундры позвякивали колокольчики, постукивали друг о друга рога, да с шумом вырывался промороженный воздух из оленьих легких: несколько упряжек, на которых сидели все остальные артисты, поднимали снежную пыль впереди них, позади же были только гаснущие, опадающие веера этой темно-синей пыли да непроницаемо черное небо с яркими дырками звезд и едва нарождающейся луны. Дрессировщик, тоже изрядно убаюканный дорогой, уронив голову на колени, запахнувшись огромными полами и воротником, почти неслышно посапывал откуда-то изнутри.

     Жаннет то проваливалась в сон, то, после очередного скачка нарт, снова раскрывала глаза и глядела в небольшое отверстие в люльке, оставленное напротив физиономии – для свежего воздуха. Внутри ее мини-экипажа было тепло, уютно и еще сохранялся запах человеческого младенца, сладко сливающийся с терпкостью оленьих шкур и сыромятных шнурков. К ним примешивался собственный легкий запах Жаннет и более густой – от ее груди и шеи, намазанной вчера медвежьим салом по причине обеспокоившего дрессировщика покашливания. Все вместе эти запахи и создавали неповторимый аромат естественной природы, которые она с удовольствием вдыхала после городской гари и бензиновой вони. А что касалось довольно ощутимого для других водочного перегара, то Жаннет настолько свыклась с ним, что почти перестала замечать.

     Нарты летели над снегом, душа ее блаженствовала.

     Неожиданно где–то у невидимого горизонта появились голубовато-зеленые огни, которые стали быстро нагонять оленей. Когда они слились в сплошную пульсирующую полосу и охватили заметную часть неба, Жаннет невольно забеспокоилась – в памяти опять ворохнулся пожар в джунглях. Она наклонила пониже голову, чтобы не смотреть в свое окно-отверстие, но когда неприятная поза и любопытство заставили ее распрямиться, – огонь полыхал уже не только совсем рядом, – он успел обложить их огромным сжимающимся кольцом. Змеящееся пламя волнами перекатывалось с одного края неба на другой, издавая какой-то зловещий шорох, а может, шипение, и протягивая хищные языки с кровавыми оттенками вниз, к вспыхивающему снегу, к их маленькому и беззащитному каравану, который беспечно и безумно мчал в самое пекло. В мгновение её всю охватило жаром, она попыталась закричать, но только бессильно и почти неслышно захрипела. А хозяин и все остальные люди, видимо, спящие, никак не реагировали на неминуемую гибель, до которой оставались какие-то мгновения!

     Спасаясь, Жаннет с трудом протиснулась в туго стянутое шнурками отверстие люльки, распихивая шкуры лапами, вывалилась на снег и принялась лихорадочно в него зарываться.

     Цепочка оленьих упряжек, окрашиваемая северным сиянием то в голубой, то в зеленый, то в малиновый цвет быстро удалялась, никак не прореагировав на импульсивные действия примы, Затаившись, она лежала до тех пор, пока небесный огонь и отблески от него на снегу не стали гаснуть. Оторвав от холодной земли залепленную снегом шерстяную маску, Жаннет увидела, как обессилевшее уже пламя догорает отдельными голубоватыми кострами у кромки успокаивающегося неба. Сделав свое недоброе дело – унеся в небытие оленей с людьми и оставив ее одну в этом холодном неприветливом мире, хищный огонь отправился на отдых.

     Какое–то время она безвольно сидела на корточках, машинально стряхивая снег со своего мехового комбинезона и шапки, а потом медленно и неуверенно побрела по следу нарт. Куда, к кому? – неизвестно.

     Не пришедшая еще в себя после пережитого стресса и разом навалившихся потерь, Жаннет двигалась словно в каком–то полусне и поэтому не сразу среагировала на запах, наплывающий откуда-то сзади. А когда обернулась – обмерла снова: низко наклонив головы к самому снегу, к ней торопливо рысили три большие серые собаки. «Разорвут!» – содрогнулась она, вспомнив несчастную белую птицу, и скачками бросилась вперед.

     Погоня продолжалась недолго. Меховая одежда делала её тело на добрую четверть тяжелее, сковывала движение мышц, а мягкий снег гасил почти всю силу прыжка при отталкивании. К тому же она вовсе и не была создана природой для сохранения своей жизни в условиях тундры – окажись Жаннет в родных джунглях с их кронами и зелеными водопадами лиан – там бы она потягалась с любым врагом и преследователем.

     Выбившись из сил, обезьянка упала на спину, подтянула все четыре лапы к груди и приготовилась ими отбиваться. Это был жест чистого отчаянья, внутренне она понимала, что весь поединок продлится несколько мгновений, что она обречена.

     Волки пошли к своей жертве с трех сторон, сверкая клыками и утробно взрыкивая, но внезапно почти разом остановились и нерешительно затоптались на месте. Дело в том, что от небольшого и с виду безобидного существа, напоминавшего оленёнка или зайца, исходили, сливаясь, два могучих, пугающих запаха. Первый принадлежал огромному зверю, забредающему иногда в тундру из лесов и способному одним ударом лапы переломить хребет любому матерому самцу. Второй же запах обычно сопровождал еще более страшного двуногого хищника с железной палкой, изрыгающей огонь и смерть. При встрече с любым из них волчий инстинкт и память советовали мгновенно убираться подальше, а тут присутствовали сразу два запаха. Правда, это существо было намного меньших размеров и пока никак не проявляло своей силы и агрессии, но ведь пахло-то грозными врагами!

     В какой-то миг Жаннет показалось, что одна серая тень метнулась к её горлу, – обезьянка резко выбросила вперед лапы и заверещала. Севшие было на снег волки от неожиданности подскочили, пугливо оскалились и поджав хвосты, оглядываясь, затрусили прочь.

     Вернувшаяся с того света, Жаннет удивленно моргала и не могла поверить собственным глазам: грозные собаки не тронули её, мало того, они как будто даже испугались. Испугались!.. Выходит, не такие уж они страшные и плохие, а может быть, вообще не хотели её обижать? Может быть, они тоже остались совсем одни в этой огромной черно-белой пустыне?..

     Только сейчас окончательно осознавая всю величину своих потерь и трагичность ситуации, боясь потерять единственную нить, связывающую её с чем-то живым в этом мертвом царстве холода и мрака, Жаннет медленно поднялась и тихонько двинулась следом за странными собаками.

     Волки прибавили ходу. Обернувшись назад, матерый несколько раз устрашающе клацнул зубами, но это уже не остановило обезьянку – она тоже стала двигаться быстрее.

     Ситуация поменялась на прямо противоположную, но и в этом случае волки, естественно, оказались в выигрыше – очень скоро они начали увеличивать дистанцию, а Жаннет опять стала выдыхаться. И они, конечно же, довольно быстро оторвались бы от незадачливой преследовательницы, но как это часто случается в тундре, легкий низовой ветерок, словно струящийся в небольшую щель под невидимой плотиной, разом проломил ее и хлынул, помчался по застругам снежным потоком, с каждой секундой набирающим мощь.

     Снова повинуясь инстинкту, волки, озираясь, затоптались на месте и, обнаружив ближнюю ложбину, прорезанную ручьем, устремились в нее. Разбросав лапами снег у прикрывавшего от ветра склона, улеглись под него, свернувшись серыми мохнатыми клубками, и покорно затихли, отдаваясь на милость стихии. Входящая во вкус пурга стала прямо на глазах засыпать их белой жесткой крупой.

      С трудом удерживаясь на лапах под ударами тугих белых волн, Жаннет едва доковыляла до ложбины и тоже свалилась в неё, ткнувшись физиономией в полузанесенный звериный бок. Волк вздрогнул и, не поднимая головы, оттолкнул ее жесткой лапой. Пролежав немного, она снова подползла к этому, хотя и недружелюбному, но живому, большому и теплому существу. И снова получила тычок… Опять подползла… В конце концов, волк смирился с неприятным соседством жалобно и заискивающе поскуливавшего детеныша человека-медведя. Вернее, его заставила смириться разбушевавшаяся стихия, в мгновения своей ярости разом примиряющая перед лицом единой опасности всех врагов.

    

     Жаннет казалось, что ветер, зализавший своим шершавым языком их ложбину вровень с краями и распевающий разбойничьи песни уже где-то довольно высоко над её снежным логовом, никогда не кончится. Она то погружалась в беспокойный, полный кошмаров сон, то выныривала из него в угнетающую реальность с одной и той же серой пеленой перед глазами, одними и теми же звуками пурги. Меховая одежда, теплый бок большого зверя и толстое снежное одеяло сверху надежно согревали ее, неподвижные члены не требовали энергии, но силы все-таки медленно покидали маленькое несчастное тельце, и может быть, это происходило по причинам, скорее, душевным – от страшного чувства одиночества, беспомощности, утраты Хозяина и всех близких людей. С каждым часом ей все безразличней и бессмысленней казалось собственное дальнейшее существование, и похоронный вой ветра усиливал эти чувства.

     Провалившись в очередной сон, она опять оказалась в самом центре бушующего пламени, поглощающего у нее на глазах оленью упряжку вместе с дрессировщиком. Пытаясь помочь Хозяину, указать дорогу к спасению, она изо всех сил прыгнула через огонь, высоко вскинув лапы и... ослепла от яркого света, резанувшего по глазам. Жаннет не сразу повяла, что пробила снежную крышу над головой и теперь торчит над сугробом нелепым мохнатым грибом. Потребовалось какое-то время, чтобы осознать это, тем более что ветер куда-то умчался, в воздухе висела абсолютная тишина, и снежная равнина вокруг совершенно преобразилась. Из-за зубцов далеких гор выглядывало солнце, вернее, только его небольшой красный кусочек, но и этого было достаточно, чтобы благодарная ему, отдыхающая после буйства стихии земля счастливо розовела и искрилась. Вместе с невольным ликующим выкриком к Жаннет возвратилась тяга к жизни и каким-то действиям. Но, как видно, ни к ней одной. Взламывая снежную корку и зажигая вокруг себя серебристо-розовые облачка, вырывались один за другим па свободу и с наслаждением отряхивались волки. По всей видимости, полуторасуточный пост тут же заставил бы их снова определить свое отношение к странному гибриду, пытающемуся прибиться к стае, но внимание привлек какой-то посторонний гул.

     Обезьянка обшарила глазами горизонт и увидела приближающуюся черную точку, которая быстро вырастала и превращалась в рокочущую железную стрекозу. Жаннет знала, что внутри этой стрекозы сидят люди, потому что однажды летала на ней, и чтобы привлечь внимание, радостно запрыгала и замахала лапами. Соседи же её по снежному логову почему-то не разделили восторга. Сначала они припали к земле, пытаясь затаиться, а потом разом вскинулись и бросились прочь. Но зеленая стрекоза, промчавшись над Жаннет, тут же настигла их, чрево ее распахнулось, в проеме показались люди, и из их рук ударил гром. Одна из странных собак кувыркнулась через голову и распласталась па снегу, забрызгав его чем-то красным. Две другие продолжали в панике бежать. Стрекоза пронеслась над ними, развернулась и погнала собак назад. Обезумевшие, они мчались прямо к Жаннет, словцо искали у нее спасение или защиты, по грохочущий хищник накрыл их чуть раньше, и из него опять ударил гром. Жаннет запрыгала и закричала на своем языке: «По надо! Не надо! Они хорошие! Они друзья!» Но люди, видимо, не услышали ее. Еще одна собака застыла на месте, а вторая начала припадать на переднюю ногу и скулить от боли. И она не ушла далеко – сделав еще один круг, стрекоза покончила и с последней собакой, а потом, удовлетворенно зарокотав и подняв снежную пыль, опустилась неподалеку на землю.

     Первыми из нее выбрались какие-то незнакомые мужчины с железными палками в руках, а потом вывалился и покатился к Жаннет по снегу счастливым колобком сам Хозяин. Да, живой и невредимый, не сгоревший в страшном пламени...

     – Жанка, Жанка! – кричал он на своем языке. – Ты жива, Жанка! Мы спасли тебя, Жанка! Мы спасли!..

     Потрясенная обезьянка сидела на месте и только тупо раскачивалась.

     Внутри взлетающей стрекозы её стало мутить, то ли от голода, то ли от густого запаха крови, исходящего от лежащих на полу собак. Пасти их были оскалены и сведены болью, а в уголках сжатых от страха глаз застывали крупные слезины. Жаннет не могла смотреть на них без содрогания, а люди, наоборот, весело улыбались друг другу, то и дело тыкали мертвых собак ногами и железными палками и, судя по всему, были очень довольны произошедшим.

    

 

– Говорят ... ваша Жаннет ... чуть не погибла в тундре? – попыталась завести беседу с Суреном Вахтанговичем после ставшего уже традиционным при их встречах немого кивка Афродита Орфеевна.

     – Говорат ...

     – Неужели вы ее буквально вырвали из пасти волков?!

     – Пачты что ...

     – О, вы не только талантливый, но и мужественный человек...

     – Какой уж там!.. – Сурен Вахтангович смущенно махнул рукой и быстро удалился.

     Вечером он долго не мог уснуть – шагал по комнате, а когда, наконец–то, успокоился – бессонница навалилась на Жаннет. В последнее время это случалось с ней все чаще: обезьяньему мозгу и незатейливой душе хотя и голуболицей, но все же мартышки, было все сложнее выносить груз стрессов человеческой жизни, ее неурядицы и нелепицы, ее мелкое коварство и крупные подлости, ее сомнительное веселье и беспричинную грусть, усугубленные к тому же ежедневной порцией веселящей воды. Впрочем, она мысленно уже перестала называть ее «веселящей», потому что все чаще после очередной рюмки на Жаннет нападала то смертельная тоска, то непонятная раздражительность и агрессивность.

     Не в силах заставить себя уснуть и приблизить утро, она вышла в коридор, прошлась по нему из конца в конец, спустилась на первый этаж. Голливуд мирно спал, сладко причмокивая, мечтая, надеясь и вздыхая. Только за одной дверью слышался какой-то чуждый звук. Жаннет подошла к ней, прислушалась. Внутри кто-то тихо плакал. Соучастие и жалость больно пронзили и без того растревоженную обезьянью душу, и Жаннет толкнула незапертую дверь.

     Лежащая па кровати женщина с испугом и одновременно с надеждой повернулась на скрип, и обезьянка узнала в ней ... Афродиту Орфеевну.

     – А, это ты, – всхлипнула актриса, – ну проходи, соперница. – Горько улыбнулась. – Проходи, чего стоишь...

     Жаннет подошла к кровати, взобралась на нее и села на краешек.

     – И за что же ты меня так невзлюбила?.. Понимаешь, я же с прошлой подели пенсионерка, мне уже пятьдесят лет!.. Для одинокой женщины это – катастрофа... А ведь все могло бы сложиться, если бы не ты ...

     Жаннет понимающе покачала головой и тихо погладила Афродиту Орфеевну по ноге.

     – Мне так нравился Сурен Вахтангович, а теперь между нами все кончено. Я одна ... Ты понимаешь, я одна ... – Актриса снова задрожала в почти неслышном плаче.

     Тяжело вздохнув, Жаннет сползла с постели, вышла в коридор, поднялась по лестнице. Хозяин проснулся сразу, но долго не мог понять, чего же хочет от него обезьянка. Она заставила Сурена Вахтанговича одеть тренировочный костюм, ухватила за руку и потянула за собой на первый этаж.

    

    

Художник, увидевший их вместе за завтраком, вполне мог бы еще раз написать картину «Счастливое семейство», но судьбе, кажется, и этого было мало – лихо распахнув дверь, в комнату ввалились с бутылкой шампанского Сан Саныч, Кассандра, Громов и в голос проскандировали:

     – Поз-дра-вля-ем!

     – Да мы, собственно, еще не ... – смутилась Афродита Орфеевна.

     – Поз-драв-ля-ем заслуженного артиста Области! – и Сан Саныч потряс газетой с крупным словом «Указ» на первой странице.

     – Как, мэнэ? – не поверил Сурен Вахтангович.

     – Вам, вам присвоили! Поздравляем!

     Завтрак быстро превратился в импровизированный банкет, потянулись другие соседи, к обеду заехали с коньячком директор и худрук. Все жали руки, хлопали по плечу дрессировщика, совали конфеты обезьянке, весело чокалась с ней – по такому случаю можно! – лезли целоваться ...

     Лишь поздно вечером, когда они остались вдвоем с дрессировщиком, Сан Саныч несколько приглушил всеобщее ликование:

     – Да... а для нас с Жаннет сегодняшний день, можно сказать, праздник со слезами на глазах ...

     – Это почему жи? – не понял Сурен Вахтангович.

     – А вы второй «Указ» видели?

     – Какой? – насторожился дрессировщик.

     – Московский. О борьбе с пьянством и алкоголизмом... – Сан Саныч взял газету и принялся читать: «В связи с...  ЦК КПСС постановляет... усилить... категорически запретить... принять меры... строго запретить на рабочем месте... руководителям с подчиненными... со всей строгостью... нетерпимостью… прекратить продажу... сократить производство... перепрофилировать...  искоренить общим усилиямию...» – Посидел и добавил: – Пришла нам с тобой, Жанка, хана, отгуляли мы свое...

     Сурен Вахтангович только горестно вздохнул.

    

     Через две недели Нодия получил телеграмму из «Кавказцирка».

     «Горячо сердечно поздравляем ЗАСЛУЖЕННОГО АРТИСТА ЗАПОЛЯРНОЙ СОВЕТСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ АВТОНОМНОЙ ОБЛАСТИ присвоением высокого звания. Желаем огромных творческих успехов и сибирского здоровья! Связи выходом на пенсию заслуженного артиста Абовяна предлагаем принять его труппу львов и тигров. Срочно телеграфируйте согласие».

     О таком предложении Сурен Вахтангович даже не смел и мечтать.

    

     Директор Колымского Дома пионеров, прозванная в народе за суровость характера и любовь к хождению строем Железной Леди, попыталась даже изобразить улыбку, обсуждая с дрессировщиком детали передачи обезьянки в её заведение.

     – Почему же не надо торжества? Нам, извините, не каждый день обезьян дарят. Тем более, таких именитых! И не возражайте, товарищ Нодия. Устроим торжественный сбор с выносом знамени, с представителями общественных и партийных органов. Подготовим небольшую речовку о любви к природе. Вы официально передадите вашу Жаннет нашим юннатам, а потом мы примем вас в почетные пионеры…

     – Да зачэм столько ...

     – И не возражайте, для нас каждый добрый жест должен становиться положительным воспитывающим примером для подрастающего поколения!

     – Понымаете, – замялся Сурен Вахтангович, – с нэй эсть одна проблэма ...

     – Какая же? – насторожилась директор. – Вы же говорили, что все безвозмездно!

     – Нэт, я нэ об этом. Она... Жаннэт... нэмного... випивает ...

     – Как! – округлила глаза директор. – Кто ее научил этому?

     – Нэ учыли. Болэла она. Вирач заставил пить, прогревать. Тэперь нэ можит бросыть...

     – Та-ак, понятно. Не очень, конечно, приятная информация… Но не отказываться же от нее... тем более в дни, когда вся страна включилась в общенародную борьбу с алкоголем.

     – Ви уж, пожалуйста, возьмите…  у вас ей хорощё будэт...

     – Что же, с трудными детьми мы тоже работаем и, скажу вам, не без успехов. Вон, был у нас такой Сидоров – и дома не ночевал, и бензин нюхал, и алкоголь во дворе употреблял, распустился в общем. Поработали мы с ним – теперь просто не узнать мальчика, к съезду партии портрет Леонида Ильича гладью вышил, первое место в смотре занял. Или вот Степанов... В общем, главный наш принцип вам, думаю, известен: не умеешь – научим, не хочешь – заставим. Разумеется, все это по-педагогически, с учетом детской психологии, мягко, но и без лишнего слюнтяйства и либерализма! – голос её зазвенел металлом.

     – Ви уж пожалуйста...

     – Линейку назначим на субботу, на тринадцать ноль-ноль… Мы ждем вас вместе с руководством филармонии.

     Вечером Сурен Вахтангович зашел к Сан Санычу.

     – Ну как, договорились? – спросил флейтист.

     – Договорылись, – ответил дрессировщик, отводя взгляд, – ей жи там хорощё будэт. Работать нэ нада, сыди себе, ыграй...

     – Да, конечно, никаких забот и наших передряг. Можно сказать, почетный отдых, пенсия... Только вот скучать будет...

     – Будэт, – смущенно опустил голову Нодия, – но чито я могу сдэлать?.. Указ этот алкагольний проклятий... львы... пэрэезд…

     – Да, конечно, с ней вам теперь только излишние сложности... я прекрасно вас понимаю... Я бы взял к себе, но, сами знаете, обращаться с ней не умею, и другие в нашей бригаде тоже. Да если б еще не пила...

     – Слуший, дорогой, – Сурен Вахтангович поднял порозовевшее лицо и с мольбой глянул на Сан Саныча, – нэ забивай тут ее! Прощу тэбя, заходы ыногда этот пыонэрский дом... Сразу нэ бросыт она, нэ сможит... Налывай ей ыногда потыхонэчку от пыонэров. Прощу... Я тожи до отъезда заходыть буду...

     

    

Как говорят в таких случаях, мы предполагаем, а жизнь располагает. Через несколько дней после отъезда Сурена Вахтанговича и Афродиты Орфеевны на подорванную алкоголем печень Сан Саныча навалился гепатит, и он появился в Голливуде только через сорок карантинных дней –похудевший, пожелтевший и до невозможности трезвый. Едва переодевшись, побежал с единственным талоном в винно-водочный магазин и оттуда – прямиком в Дом пионеров.

     Живой уголок был не заперт, но никого из юных натуралистов в нем не оказалось. Просторный, затянутый металлической сеткой вольер, выделенный для Жаннет, тоже был пуст, вернее, в нем глупо и беззаботно посвистывали только несколько голубых попугайчиков.

     «Куда же она исчезла?» – вздрогнул от нехорошего подозрения флейтист, быстро вышел в коридор и, поймав первого бегущего по нему пионера, тревожно заглянул в глаза:

     – Обезьянка из живого уголка... где?

     – Обезьянка?.. Она теперь вон там, в двести пятом!

     Сан Саныч распахнул дверь и застыл на пороге: небольшая комнатушка была почти полностью заполнена двумя огромными чучелами лося и медведя, у их ног скалился клыкастой пастью волк, а прямо над ним, на ветке высохшей березы сидела... Жаннет, глядя куда-то в потолок яркими малиновыми бусинками, вставленными в мертвые глазницы. Новенькая табличка под её лапами лаконично сообщала: «Мартышка голуболицая. Место обитания – Африка, Конго. Возраст пять лет».

     Сан Саныч сжался и стал медленно опускаться вниз, скользя  плечом по острым граням дверного косяка и почти неслышно повторяя:

     – Прости нас, Жанка! Прости! Прости нас...

                                                                                                                            1993 год.

                                                                                                                            Якутск