Mobile menu

 

 

   

(Очерк для юбилейной книги «Век «Якутии»)

Как стремительно летит время! Готовясь сесть за этот материал и мысленно пролистав не только сотни своих публикаций, но и тысячи гигабайт собственной памяти, я обнаружил, что нынешний, пришедшийся на 2017 год вековой юбилей «Якутии» совпал с двумя моими личными судьбоносными датами, связанными с родной газетой. Если вы подумали, что речь идет о дне рождении 31 марта, когда одновременно (но с разницей в 44 года) появились на свет «Якутия» и автор этих строк, то вы ошиблись. На этот раз я хочу вспомнить о других событиях, можно сказать, перевернувших мою жизнь. 

В нашем маленьком таежном селе Тас-Тумус на берегу Лены жила давняя традиция «посвящения в мужчины» – ровно в десять лет каждому мальчишке родители или родственники дарили собственное охотничье ружье. Небольшого калибра, недорогое, но настоящее. Получил в заветный день такое ружье и я. Конечно же, я был очень счастлив. Но в отличие от друзей-товарищей одновременно я стал владельцем ещё одной замечательной вещи, которую давно видел в снах, – простенького фотоаппарата «Смена». Так в Тас-Тумусе появился самый первый «фотоохотник», на плече которого висело ружье, а на шее – фотоаппарат.

Довольно скоро фотоаппарат стал заметно перевешивать, и уже ни одно заметное событие в селе не обходилось без моего участия. В старших классах школы я перешел на фотокамеру «Зенит», который в эпоху отсутствия «Никонов» и «Кэнонов» снимали почти все профессионалы. И однажды настолько осмелился, что запечатал в конверт и отправил свой лучший (как тогда казалось) снимок в… «Социалистическую Якутию». Да-да, не в какое-нибудь подростковое или молодежное издание, а во «взрослую» газету. И какое же я испытал потрясение, когда через пару недель все учителя в школе и все взрослые дома удивленно потрясали передо мной сладко пахнущим типографской краской номером, на последней странице которого, красовался крупный снимок, подписанный моей фамилией. Произошло это в 1967 году – ровно полвека назад!

В те дни я и подумал впервые, что было бы замечательно стать фотокорреспондентом этой газеты, хотя бы общественным. А если очень повезет, то и попасть туда на работу. Как это здорово ездить по всей нашей огромной республике и снимать, снимать, снимать!.. Тогда я еще не знал, что путь мой в журналистику окажется вовсе не прямым и я приду в нее через профессию геолога и увлечение поэзией, а фотоснимки со временем пропустят вперед слово и превратятся в иллюстрации написанных мной репортажей, очерков и статей. Произойдет все это через десять лет после памятной первой публикации. И круто изменит жизнь и судьбу инженера-геолога, превратив его в газетного корреспондента.

Меня примет на работу в «Социалистическую Якутию» главред Олег Дмитриевич Якимов, разглядев в молодом поэте, которых он не жаловал, потенциального журналиста. Мне повезет – я попаду в отдел новостей к Юрию Павловичу Семенову и пройду у него настоящую репортерскую школу. Соседние отделы будут возглавлять такие же газетные зубры: Эдуард Михайлович Рыбаковский, Валерий Анатольевич Тарутин, Анатолий Семенович Панков, Владлен Михайлович Гусев, Юрий Алексеевич Чертов и другие известные журналисты. Работа бок о бок и общение с ними дадут мне очень многое в профессиональном плане.

Как известно, журналистская стезя щедра на открытия, приключения и трансформации, но она особенно отличалась этим во времена моей газетной молодости, в конце 70-х и начале 80-х годов. При всех идеологических и цензурных «тормозах», не раз нами от души помянутых в узком кругу «добрым тихим словом», «СЯ» того времени обладала одним несомненным достоинством – она была действительно республиканской газетой, поскольку мы, её корреспонденты, имели возможность бороздить родные три миллиона квадратных километров буквально во всех направлениях и добираться до таких мест и таких героев, о которых при нынешней «кабинетной» журналистике многие давно позабыли.

     Работая сотрудником отдела новостей, я, помню, умудрился в один из месяцев провести в воздухе более 50 часов, то есть превысить норму «налета», положенную профессиональному пилоту. А цифра эта сложилась из командировки в Черский, полета оттуда на полярную станцию в Ледовитом океане, участия в почти полусуточной авиаразведке Северного морского пути, возвращения в Якутск и еще нескольких «ближних» визитов в Нерюнгри и Алдан.

Вспоминая, кем я в очередной раз то на день, то на неделю становился за годы репортерства, можно было бы назвать десятки самых различных и экзотичных профессий. Я летал с полярниками на арктические острова, проходил с моряками по Северному Ледовитому океану, пробивался с геофизиками сквозь зимнюю тайгу, искал с геологами изумруды и золото, возил на гигантском суперсамосвале кимберлитовую руду, проезжал с дальнобойщиками из конца в конец знаменитую Колымскую трассу, был охотником и рыбаком, лесником и оленеводом…

К слову об оленеводе… Прилетев в один из заполярных поселков на День оленевода, и узнав, что у меня есть еще трое суток до праздника, я с порога изъявил желание провести их с пастухами какого-нибудь из ближних стад. Сказано – сделано: меня тут же посадили на одну из лучших упряжек, готовящихся к предстоящим соревнованиям, и со свистом помчали куда-то в ночь за тридцать верст. Вцепившись обеими руками в нарты, в бешеной пляске летящие по снежным застругам-волнам, я хватанул такую порцию адреналина, какую, может быть, ощущал в своей крови только во время авторалли «Москва – Якутск». Слава богу, что для «гоночных» оленей эта дистанция оказалась не столь уж долгой, и с безумного рогатого «корабля» я попал прямо на умиротворяющий «бал» – тихий вечерний ужин пяти оленеводов при одной свече в крошечной таежной избушке. Незваного гостя здесь не ждали, но встретили с традиционным северным радушием и определили на лучшие нары поближе к печке.

Оглядев наутро мою хотя и походную, но все же городскую экипировку и, видимо, решив, что я внешне не вписываюсь в лицо временно обретенного коллектива, бригадир достал из большого вьюка и вручил мне полный комплект одежды оленевода – от унтов с длинными голенищами до шубы-малицы. Через пять минут я отличался от всех остальных только разрезом глаз, очками и бородой. Удовлетворенно хмыкнув, новый шеф вывел меня на улицу, где по случаю приезда корреспондента решили провести «показательные выступления» по стрельбе из единственной малокалиберной винтовки. Повесив метров на тридцать пустую банку из-под сгущенки, каждый из хозяев выпускал в нее по три пули и, как правило, не менее чем двумя попадал в донышко, правда, не всегда в центр. Можно сказать, что стреляли парни неплохо, и каждый из них, не скрывая гордости, приглашал меня к мишени, как бы говоря, знай наших, журналист! Когда все отстрелялись и получили свою порцию славы, один из оленеводов с усмешкой протянул винтовку мне, мол, давай-ка, попробуй попади хоть раз, это тебе не бумагу марать. Все остальные снисходительно заулыбались в предвкушении фиаско городского очкарика. Откуда им было знать, что рядом с ними  стоял недавний чемпион Якутии по пулевой стрельбе. Я молча поднял винтовку, выстрелил три раза и даже не пошел к банке. Бригадир понимающе остался рядом со мной, но парни, пересмеиваясь, побежали к мишени: а вдруг да попал? Подбежав к цели, они разом перестали смеяться, сняли банку с дерева и, тыкая в нее пальцами, побрели назад. Подойдя к нам, молча протянули бригадиру жестянку, в самом центре донышка которой зияли три отверстия. К чести бригадира, он тут же принял благородное решение. «Пока ты живешь у нас, – сказал он, – будешь хозяином этой винтовки. И вон та упряжка тоже будет твоей». Так настала моя очередь испытать триумф.

Но длился он недолго. С видом бывалого северного ковбоя я небрежно сел на нарты, сжал в одной руке винтовку, в другой – хорей, взмахнул им, срывая с места оленей, и буквально через десять метров… оказался в снегу позади саней. А как же иначе, ведь обе руки, которыми я вчера цеплялся за это ненадежное средство передвижения, оказались занятыми ружьем и хореем! Догнав и возвратив мою упряжку в третий раз, оленеводы вновь обрели былое достоинство. Ну а я, аккуратно очистив винтовку от снега, протянул ее бригадиру.

     Через три дня мы расставались друзьями. На прощание кто-то из парней снял меня моим же фотоаппаратом в полном оленеводческом облачении рядом со ставшей почти родной упряжкой… Напечатав по приезде эту фотографию, я оставил ее на своем столе в редакции, чтобы показать друзьям. И что же вы думаете? Наутро ответсекретарь, войдя в кабинет раньше меня и увидев эффектное фото, тут же ухватил его, слёту дал название «Оленевод на отдыхе и замакетировал в подборку северных новостей…

Журналистская судьба хороша тем, что позволяет (и позволяла) испытать по истечении лет целую гамму самых различных ощущений, в том числе и абсолютно противоположных. Глядя под таким углом на собственную биографию, можно найти в ней немало диаметрально расположенных «полюсов». Об одной подобной «антипаре», пожалуй, стоит вспомнить особо.

Итак, конец 70-х годов, холодная осень, дождь, поздний вечер, и я, молодой журналист, с трудом добравшийся в один из поселков Мирнинского района, замученный долгой тяжелой дорогой. В крошечную гостиницу, на мою беду только что заселили десяток иностранцев, и любому советскому человеку, даже и приезжему корреспонденту, рядом с этими небожителями, естественно, не может быть места под одной крышей. Все поселковое начальство где-то уединилось с гостями. Знакомого в поселке – ни одного! А дождь и холод – все сильнее, и ночь – на пороге. Проанализировав ситуацию, решаю, что спасти меня может только… милиция.

     Разглядев жалкого мокрого журналиста, дежурный блюститель порядка (он же главный начальник) в раздумье осматривает свой крошечный «офис» и чешет голову.

– Мне же вас даже посадить толком некуда, не то что положить спать. Но… есть вариант… камера предварительного заключения.

Он распахивает металлическую дверь с решетчатым окошком и вопросительно смотрит на меня. Уже почуявший почти домашнее тепло и не желающий с ним расставаться, я радостно киваю головой.

– Только… понимаете, – продолжает милиционер, –  мне надо патрулировать, а в помещении –  документы, оружие. Поэтому я… мне… придется вас закрыть. Я опять торопливо киваю.

За моей спиной лязгает засов, и я блаженно растягиваюсь на голых досках нар, подсунув под голову сумку. В голове невольно всплывают строки из уголовного фольклора: «Сижу (лежу) на нарах, как король на именинах…» И я, впервые понимая безымянного автора, действительно чувствую себя по-королевски счастливым человеком. Только под утро в голове начинает тревожно ворошиться мысль; «А не забыл ли мой благодетель рассказать сменщику, кого он определил ночью в камеру?,,» Но, слава богу, в восемь утра в замке лязгает ключ, и уже другой старшина с некоторым смущением интересуется, как спалось столичному журналисту в столь непрестижных «апартаментах». В ответ я искренне благодарю его…

Эту королевскую ночь я вспомнил лет через пять, когда вместе с женой оказался в гостях у своих зарубежных друзей-писателей в Чехии. Решив сделать особый подарок, они в один из уик-эндов повезли нас в Добриш –бывший охотничий замок Карла VI, превращенный в элитный дом творчества писателей. В этой средневековой королевской резиденции, сохраненной в виде уникального музейного комплекса, для современных любимцев муз власти выделили несколько не особо ценных помещений, чтобы они могли творить в столь необычной ауре. И самые знаменитые и титулованные писатели с удовольствием пользовались этой привилегией. Но, конечно же, никто не позволял им жить в главных апартаментах, куда пускали не всякую экскурсию. Однако, узнав, из каких дальних и северных краев мы приехали, хозяин Добриша сделал королевский жест – он распорядился определить нас с женой на ночь в святые святых – королевскую спальню.

Чтобы описать, как выглядело изнутри это помещение или хотя бы примыкающие к нему ванна и туалет, не хватит даже целой газетной полосы, поэтому я только скажу, что потрясенная жена, кажется, минут десять никак не решалась не только лечь на королевскую кровать, но даже к ней прикоснуться. Однако в конце концов мы все же освоились на гигантском ложе, провалившись в его пуховики и блаженство.

     Но самым интересным оказалось то, что теперь, через много лет, мне очень трудно определить, в каком из двух случаев во время отдыха ко сну счастливое ощущение «короля на именинах» было сильнее…

Можно было вспомнить еще много интересного и забавного из тех богатых на открытия семидесятых и восьмидесятых – как по диким горным рекам на байдарке сплавлялся, как в тюремной камере ночевал, как уголь в шахте рубить пробовал, как с якутскими шаманами общался, как…

Но и последнее мое десятилетие в «Якутии», когда рухнула цензура и открылись границы, тоже принесло много новых возможностей. С блокнотом и фотокамерой я проехал всю Аляску и прошел на яхте в Арктику, побывал на ледяном куполе Гренландии и в джунглях Камбоджи, в «бананово-лимонном» Сингапуре и таинственной Японии, а главное – исполнил еще одну жгучую мечту своего «фотоохотничьего» детства – добрался до далекой Африки и сфотографировал живого льва, леопарда и гепрада! А еще попросил знаменитых воинов из племени масаи почитать родную газету перед моей фотокамерой. И они с удовольствием согласились.