Mobile menu

 

 

  

Зеленый сверкающий многогранник размером с человеческую голову величественно покоился в центре огромного золотого блюда, тускло светящегося на темной жертвенной плите. Верховный жрец обвел всех собравшихся в храме пристальным взглядом и торжественно произнес: «Каждый настоящий мужчина должен привести к Изумрудной Богине в этот день хотя бы одно её дитя. Инки, Богиня ждет вас…» Стоящие рядом со мной люди потянулись вперед. Подходя к плите, они гордо разжимали пальцы и роняли на край блюда изумруды. Самоцветы были размером с крупный лесной орех и больше, но рядом с горящей зеленым пламенем «Богиней» они казались действительно детьми. Затаив дыхание и тоже сжимая в кулаке невесть откуда появившийся кристалл, я двинулся к плите, протянула руку и выпустил камень. Но он вдруг скользнул мимо блюда и страшно загрохотал, улетая куда-то в преисподнюю и увлекая за собой невидимую лавину. Я испуганно отпрянул назад… и открыл глаза.

       Сквозь стенки палатки еще не угадывался рассвет. Рядом мирно сопел в своем спальнике Аркаша, но у противоположного края подстилки из стланика приподнял голову и, как и я, к чему-то прислушивался Саня. «Опять камни по осыпи спускает. Слыхал?» – тихо обратился он ко мне. «Ага, бродит…» – подтвердил я, сообразив с чьей помощью так неприятно оборвался мой сон. А ведь был рядом с самым большим из известных в мире изумрудов! Даже чуть было не потрогал, хоть и во сне… Разрушителем изумрудной сказки стал, конечно же, тот самый косолапый, чьи следы регулярно встречались нам в последние дни в сотне метров от палатки. Пока он чтил эту дистанцию, мы тоже не искали встреч, но кто знает, с каким настроением и какими планами поднялся сегодня в такую рань «хозяин»?.. Саня на всякий случай переложил поближе ружье.

Шума больше не повторилось, но уснуть уже не удалось. Я лежал под крышей нашего временного брезентового дома на высоте почти в полторы тысячи метров, на самой кромке последнего мыска из редких лиственниц, выше которого были только камни, лишайники и густое ультрамариновое небо. Медведь вскоре отошел на второй план, его вытеснила… изумрудная лихорадка. Да, самая настоящая – нетерпеливое предвкушение сегодняшнего первого маршрута «туда» – на месторождение. Своенравная природа, дабы поиск самоцветов не казался медом, выбрала для своего клада почти самую вершину пика в две с половиной тысячи метров, что «на голову» возвышается над соседями. Именно там прорвались на дневную поверхность жилы, в развалах которых двадцать лет назад наши предшественники-геологи находили окрашенные прозрачные бериллы. А изумруд – это и есть разновидность берилла зеленого цвета, голубая называется аквамарином, розовая – воробьевитом. Хороший изумруд стоит не дешевле алмаза, но, может, в отличие от него, достигать веса в несколько килограммов, как знаменитая и таинственно исчезнувшая «Богиня» инков или ныне царствующий в мире драгоценный «Соммерсет» из Южно-Африканской Республики, потянувший на 4800 граммов. В Якутии есть несколько точек, где потенциально могут быть изумруды, но хорошего ювелирного камня еще никто не находил. И вот наш поисковый отряд Национального научно-исследовательского центра алмазов, драгоценных камней и самородного золота забрался в этот дальний угол Восточного Верховья именно с такой целью. Положа руку на сердце, сознаюсь, что именно уникальная задача экспедиции заставила меня бросить все журналистские, писательские, домашние и прочие дела и как бы возвратиться на машине времени на двадцать лет назад. Именно тогда, в 1974-году, мы, выпускники геологического отделения Якутского университета, в последний раз собрались вместе после дипломной практики, чтобы уже потом воля комиссии по распределению и судьба разбросали нас кого куда. И вот как будто не было этого двадцатилетия, и в палатке рядом со мной также ждут первого визита к Фортуне однокурсники. Правда, первый – уже начальник отряда Аллах-Юньской экспедиции, а второй – заведующий сектором упомянутого Центра и начальник нашего маленького поискового «изумрудного» отряда из трех человек. Ребята, конечно, повзрослели, посолиднели, но для меня так и остались Аркашей Шадриным и Саней Поповым.

Бросок на пик Надежды (так мы его решили окрестить) готовился почти неделю. В маленькой высокогорной долинке вертолет сесть не смог, он выбросил нас шестью километрами ниже. Разбив там «базу», мы начали переносить всё необходимое в рюкзаках в «верхний» лагерь. Работа, конечно, не из увлекательных, но необходимая. И все бы ничего, но в русле ручья, прорезающего путь в нашу долинку, оказался водопад. А под ним - не тающая даже в июле наледь довольно больших размеров. Какие только эпитеты мысленно и вслух мы не адресовали ему, когда каждый раз приходилось облазить этот сюрприз природы по скалистым склонам, делая огромную петлю. Но вот теперь это позади, у нас есть все необходимое для жизни и работы на полмесяца среди этого почти лунного пейзажа. Правда, потом надо будет вынести снаряжение и пожитки на своих плечах обратно на «базу». Плюс килограммов триста образцов. Но это будет потом…

     А пока… А пока мы, не выдержав, поднимаемся раньше обычного, умываемся ледяной водой из ручья и, то и дело поглядывая на пик, сверкающий снежной шапкой (это в июле-то!), шутим о том, как вернемся в Якутск с полными рюкзаками изумрудов. Да, в конце концов, нам просто должно повезти: ведь не зря же мы собрались вместе ровно через двадцать лет и в год Собаки вертолет высадил нас у подножия горы Собачьей, рядом с Собачьим ручьем. Или, может, все это к тому, что полевой сезон подарит собачью жизнь?

     Чтобы не успели другие, я первым «забиваю» кувалду. Конечно, с геологическим молотком ходить легче, но перед тупорылой мордой моей шестикилограммовой «красавицы» не устоит ни один валун, не говоря уже о трещиноватых жилах. Вооружившись и нагрузившись дровами, водой и едой, направляемся к Надежде. Добираться до нее недалеко, всего километра три, но при этом надо подняться на километр вверх. Недельные ходки из лагеря в лагерь уже согнали с нас намечающиеся животы и выжали лишнюю воду, но высокогорье – это высокогорье. Мы несколько раз подолгу отдыхаем, рубахи под штормовками – хоть выжимай. Когда удается сделать подряд пять-шесть шагов не по зубьям курумников и скал, а по относительно ровной поверхности, думаешь о том, как был ты несправедлив, ругая разбитые тротуары родного Якутска. И даже не работающий несколько месяцев лифт в родном подъезде и ежедневные 3-4 спуска и подъема на девятый этаж видятся теперь уже трогательной заботой ЖЭУ: что было бы с тобой, мой бедный, если бы коммунальщики не устроили такую предварительную тренировку…

     К середине дня мы добираемся до желанного склона, и «изумрудная лихорадка» вспыхивает с новой силой. Саша официально обещает специальную премию тому, кто найдет первый хороший берилл, и мы разбредаемся в стороны. Часа два до меня доносятся только удары молотков по кварцевым глыбам, им гулко вторит моя кувалда. Разбиваю первую глыбу, вторую, десятую… Почти в каждой на изломе чернеют вкрапления вольфрамита, то и дело встречаются мелкие кристаллики и «щеточки» горного хрусталя. Наконец в отлетевшем обломке мелькает что-то зеленоватое. Да, это берилл, условно можно даже сказать, что изумруд, но очень уж неказистый, маленький, не больше спичечной головки, весь в трещинках, да и окрашен бледно. И это явно неудавшееся «дитя недр» оказывается единственной наградой такого непростого дня.

     Подхожу к ребятам, торопясь взглянуть на их добычу. «Нашел, – довольно улыбается Аркаша, – премия – моя». И показывает кристалл размером около сантиметра. Его, скорее, можно отнести к аквамаринам – цвет голубоватый, но тоже замутненный, явно не тянет на ювелирный. Нет, за такую находку премии не видать.

     Саша утешается тем, что набрал хороших образцов вольфрамита, и вообще – в геологии не бывает отрицательных результатов. К тому же сегодня – только первый день.

     Немного погрустневшие, но не потерявшие надежды, мы возвращаемся под тяжелыми рюкзаками (образцы-то все равно надо брать) назад. Я начинаю ругать себя, что потащил наверх два фотоаппарата, да еще тяжеленный телеобъектив, а сделал в этой горячке только два-три кадра. И тут судьба во время очередного перекура, когда мы неподвижно застываем на камнях, делает мне подарок. Осторожно постукивая копытцами, на противоположный склон каньона выходит самка снежного барана чубуку с двумя ягнятами. Она сторожко оглядывается по сторонам, не замечая нас, а малыши с ходу (дети есть дети!) бегут к белой полосе, пересекающей скалу. «Солонец», – соображаю я. Ягнята подлетают к покрытым солью камням и начинают торопливо и очень забавно, как ребятишки мороженое, слизывать вкусные крупицы. Души наши тают. Я быстро, но без резких движений достаю телеобъектив и успеваю сделать несколько снимков до того, как мамаша обнаруживает нас и стремительно срывается с места. Ягнята мчатся за ней…

     Вечером долго гудят ноги, но потом боль отступает, и я снова оказываюсь в волшебном царстве снов и прекрасных самоцветов, которые, может быть, встретятся в завтрашнем маршруте.

   

      «Если перед змеей подержать изумруд, то из глаз ее польется вода, и она ослепнет. Многие очевидцы по опыту подтверждают сие…».

     Да, каких только волшебных свойств ни приписывали в старину люди камням. Вот и эти слова на полном серьезе внесены в один из самых древних научных трактатов. И в средние века уже довольно основательному исследователю Бируни, чтобы подтвердить или опровергнуть их, пришлось провести эксперимент при многочисленных свидетелях: он обвил изумрудными бусами королевскую кобру, и все долго ждали, когда она заплачет…

     Впрочем, опыт кое-что все же подтвердил – изумруд очень редкий камень, и мало кому из европейцев и азиатов удавалось его держать в руках в это же самое Средневековье. Люди задумывались: почему? И уже только в нашем веке был получен ответ – для рождения самоцвета, называемого в мире еще и самарагдосом или эмиральдом, требуется соединение бериллия и хрома, а эти элементы очень «не любят» друг друга. И лишь иногда природе удается столкнуть их лбами. Если вместо хрома оказывается столь же нелюбимый титан, на свет является голубой аквамарин, если марганец – розовый воробьевит.

     При более сложных комбинациях получается один из самых загадочных камней – александрит. При дневном свете он зеленый, чуть потемнее изумруда, а при искусственном становится алым. Это свойство породило множество легенд, сюжет которых приблизительно одинаков: по ночам на камне выступает кровь убиенных из-за него людей…

 

     «Четвёртые сутки пылают станицы…» – раз за разом каждые полчаса с аккуратностью робота выпевает голосом известного исплнителя радиостанция «Маяк». Наконец я не выдерживаю и замечаю вслух: «Наши бы тучи этому Малинину на подмогу отправить, у нас уже четвертые сутки льет…» Да, погода «наехала» на горы всерьез. Создается такое впечатление, что одна огромная туча накололась своей серединой на пик Надежды и медленно вращается вокруг него, как гигантская карусель, почти «облизывая» своими нижними растрепанными краями склоны нашей долинки. Кажется, выскочи из палатки, протяни вверх руку – и достанешь. Но высовываться не хочется: в брезентовом доме потрескивает печурка, тут тепло и сухо. Валяйся себе на спальнике и ленись – отдыхай, пока есть возможность, от «лихих девяностых» – когда еще такой случай представится! Но я очень быстро устаю от отдыха. И специально на такой случай прихватил с собой для перевода подстрочники стихов одного национального поэта. И вот теперь под шум дождя принимаюсь «сублимировать» скопленную ненастьем собственную энергию и в буквальном смысле упавшее с небес свободное время – в стихотворные строки. Перевожу десять стихотворений, двадцать, тридцать, пятьдесят… А потом начинают приходить свои стихи. По ночам. И чтобы не зажигать фонарик или свечку в маленькой палатке и не тревожить сон друзей, я с вечера кладу в изголовье спальника блокнот с карандашом и записываю строчки вслепую. А утром расшифровываю полуночные каракули.

Но писать круглые сутки не будешь, а дождь всё идёт и идет. И тогда вступает в силу ещё одна «домашняя заготовка»: я с умыслом прихватил в экспедицию единственную книгу – толстенный том «Тайной доктрины» Елены Блаватской. Дома я бы никогда не нашел ни времени, ни сил одолеть такой объем теософской зауми, а тут других вариантов нет – вот и прочитываю от корки до корки мудрёный «синтез науки, религии и философии» Елены Петровны. Надо сказать, что перед вылетом в горы каждый килограмм груза у нас был на счету, недельные отсидки в палатке не планировались, поэтому Саня с Аркашей прихватили с собой лишь один детектив на двоих – какого-то малоизвестного, но неплохого западного автора. И быстро его проглотили. Попытались было взяться за освободившуюся после меня Блаватскую, но после десятка страниц признали, что не готовы к такому подвигу.

 И вот они сидят рядом, вспоминая разные «изумрудные» истории, а то и просто случаи из собственной жизни. Все-таки двадцать лет не виделись, есть что рассказать. Время от времени я тоже присоединяюсь к ним. Рассуждаем мы и о геологии, которая сегодня напоминает вымирающих динозавров.    

     Как бывает во все смутные времена, стоящие у власти либо не имеют возможностей, либо не желают заглядывать чуть подальше вперед. Логика мышления проста: советские геологи создали запасы где на десять, а где и на двадцать лет промышленной добычи, и пока есть что выгребать из недр. Ну, а потом? А потом наступит долгожданный экономический подъем, и вот тогда-то уж мы займёмся геологоразведкой!..

А если не наступит? И что сегодня делать тысячам геологов, которые разом превратились из представителей одной из самых престижных профессий в нищенствующих безработных? Уходить в другие места? Уходят, и очень многие. А где мы потом отыщем реликтов этой вымершей специальности через те же 10–20 лет? Тем более что наши однокашники, читающие лекции на геологическом факультете университета, ведут сейчас занятия с курсами, где учатся порой по несколько человек, да и тех приходится удерживать правдами-неправдами…

     Единственный способ спасения для «динозавров» сегодня – не ждать дальновидности и финансовой поддержки сверху, а пытаться прокормить себя самим, одновременно с поиском и разведкой месторождений тут же начинать их добычу, реализацию и обработку сырья. Многие экспедиции уже пошли по такому пути и преобразованы в горно-геологические предприятия, вот и у ближайшего к нам Аллах-Юньского ГГП появились свои старательские артели. Они оказались первыми и единственными, кого мы услышали и слышим по нашей рации.

     Да, со связью у нас вышел прокол – не учли нынешней ситуации. Раньше достаточно было выйти в эфир, чтобы тут же откликнулись несколько партий с более мощными радиостанциями и передали твое сообщение в экспедицию, в данном случае –  районный центр Хандыгу, откуда мы забрасывались. Теперь между нами и тем, кто должен прислать вертолет, – двести километров безмолвия и гор по прямой. Старатели практически не в счет, через них можно передать в крайнем случае «SOS», да и то они постоянно переезжают с места на место и по нескольку дней не выходят на связь. Так что остается только односторонний канал с «Маяком», да изредка прорывающимся к нам разговорчивыми девушками с радиостанции «Лена».

     Пасмурная погода навевает невеселые мысли, но всему есть конец, и после долгого серого заточения мы просыпаемся однажды утром от ярких солнечных лучей. С нетерпением ждем, когда чуть просохнет каменная дорога к Надежде, и снова превращаемся в кладоискателей. Надо заметить, что поиск драгоценных камней в развалах жил, как в нашем случае, во многом напоминает лотерею, и часто конечный результат зависит от интуиции ищущего. Из многих сотен и тысяч кварцевых глыб и обломков надо угадать и удачно расколоть именно тот, внутри которого притаился занорыш – полость, дающая кристаллу возможность свободного роста. Чем крупнее занорыш – тем крупнее и сидящие на его стенках кристаллы. Внешне же это никак не проявляется, разве что в более крупной глыбе и полость может быть больше.

     Гулко ухает кувалда, вторят ей молотки. Мы уже приблизительно определили площадь выхода жил и теперь поднимаемся вдоль нее все выше по склону. Попадаются «щетки» прозрачного хрусталя и его золотистой разновидности – цитрина, но бериллы – только мелкие и некондиционные…

Разбуженный среди ночи стихами и торопливо записывая их «наощупь», я вновь слышу, как скатываются вниз по склону камушки из-под лап нашего косолапого знакомого. Он так и продолжает бродить по кругу неподалеку от палатки и, кажется, постепенно сжимает этот круг. Как же его становить? И тут, оттолкнувшись от Блаватской, я вспоминаю эзотерические теории о материальности человеческих мыслей. Эти теории утверждают, что созданная человеческим воображением ментальная модель, особенно, если она очень зримая и яркая, вполне может проявляться на физическом плане… Итак, чего боится медведь? Конечно же, огня! Поэтому я тщательно воспроизвожу в уме рельеф возле нашего лагеря, мысленно беру толстый канат, смачиваю его бензином и укладываю по окружности вокруг палатки с радиусом метров в сто. А потом поджигаю. Огонь мчится по кругу и мгновенно опоясывает лагерь огненной змеёй. Мне кажется, я даже слышу, как летят камешки из-под лап удирающего медведя. В следующую полночь я повторяю эту операцию. И ещё раз. И ещё. А потом незаметно для друзей изучаю свежие следы медведя и вижу, что он больше ни разу не переступил очерченной для него границы. Совпадение? Самовнушение? Или модель сработала?..

Вот бы изумруды так «наколдовать»… Но с ними не получится, они – неживая материя… Идет уже вторая неделя поиска, и мы постепенно свыкаемся с мыслью, что «большого и красивого» изумрудного счастья нам не видать, но все равно перед каждым ударом по новой глыбе сладко сжимается внутри: а вдруг…

     Впрочем, даже если мы и не найдем на этот раз ни одного достойного самоцвета, это вовсе не будет означать, что их тут нет. По геофизическим данным, гранитный массив, выплеснувший вверх расплавы кварцевых жил, находится на глубине около трехсот метров, где эти жилы и имеют наибольшую мощность и насыщенность полезными компонентами. Склон же Надежды обнажает лишь самые верхушки, первые десятки метров. Увы, проникнуть или заглянуть глубже нам не под силу – нужны специальные буровые или горные работы, по нынешним временам – непосильно дорогое удовольствие в подобной ситуации. Вот если бы удалось отыскать хотя бы несколько по-настоящему ценных камней… И мы вновь и вновь крошим неподатливый желтоватый кварц.

     Надежда опять накрывается туманом и мы, чтобы не терять времени, уходим на нижнюю базу – отнести накопившиеся образцы и забрать продукты. Под утро внезапно просыпаемся от непонятных всхрапов и топота. Выскакиваем из палатки и видим большое стадо оленей, которое бежит куда-то вверх по ручью Собачьему, обтекая с двух сторон наш лагерь. Сколько их: сто, двести, триста?.. Через несколько минут о событии напоминает лишь дальнее, едва слышное «хорканье» могучих самцов, начинающих брачные сражения. А к вечеру появляется их хозяйка. Небольшого роста, худенькая, с малокалиберной винтовкой за спиной и лохматой собакой на веревке.

     Знакомимся за чаем. Дарья – из хабаровских эвенков, но уже десять лет постоянно живет на территории Якутии, в долине речки Тыры, куда впадает наш Собачий ручей. Выросли и разъехались по более людным местам дети, два года назад умерла мать, так что Дарья теперь в едином лице и владелица стада, и зоотехник, и хозяйка окрестных пастбищ вместе с охотничьими угодьями. Забот немало, но главных, пожалуй, четыре: снабжение, волки, браконьеры и связь. С распадом совхоза прекратился организованный завоз продуктов и снаряжения, теперь любую мелочь надо везти самой за тридевять земель, если, конечно, еще сумеешь ее найти в ближайших поселках. Стая волков уже четвертый год терроризирует стадо. Дарья справиться с ними не может, а кто из волчатников соберется в ее глухомань? Вот с браконьерами – с теми проще свидеться. Сейчас у многих появились в личном пользовании мощные вездеходы, а мясо, известно, сколько стоит. И едут они в горы за сотни километров, бьют безжалостно и самок, и детенышей чубуку, занесенных в «Красную книгу». А если не подворачиваются барашки, поступают еще проще: пристрелят одного из Дарьиных оленей, забросят в кузов – и домой. Была бы у нее связь – могла бы хоть милиции или охотинспекции поплакаться, но аренда рации выливается в такую сумму, что она просто не может себе ее позволить. А что делать, если Дарья заболеет, ногу подвернет, или медведь ненароком её поцарапает? Последнее, кстати, не так уж и маловероятно. Изучая в первые дни окрестности базы, мы наткнулись на маленький чум, покрытый толстой черной пленкой. Одна из стенок его была распластана когтями, хотя рядом и болталось на суку «пугало» – старое мужское пальто на вставленной в рукава палке-плечиках. Тут, видимо, ментальная модель не сработала. «Как нет меня, так и приходит, разбойничает», – подтверждает Дарья. И вздыхает.  

      Мы дарим гостье пару пачек свечей, делимся тем, чего у нее сейчас нет – чаем, сахаром, тушенкой. Она сдержанно благодарит и тихо уходит вслед за стадом. Да, триста оленей у человека, можно сказать, личное миллионное состояние, а не позавидуешь.

Мы снова перебираемся вверх и вновь раз за разом штурмуем в прямом и переносном смысле нашу Надежду. Потом еще неделя уходит на то, чтобы вынести образцы и снаряжение к базе, подготовить вертолетную площадку. На прощание делаем маршрут по траверзу – с вершины на вершину ближнего отрога, проходим по каменным «лбам», откуда по утрам взирают на нашу долину кажущиеся крошечными могучие рогачи-чубуку, любуемся открывшейся панорамой золотой осени в сочетании с уже побеленными снегом дальними пиками. К удивлению, почти под облаками наталкиваемся на целую плантацию переспевшей голубики, а потом и на…медвежью берлогу. Вот бы никогда не подумал, что наш косолапый друг так высоко забирается спать. Зажигаем пучок травы и бросаем в логово: нет ли там хозяина? Нет. Тогда я не без легкого адреналина забираюсь на его «постель», высовываю наружу голову и прошу, чтобы ребята меня сфотографировали. Журналист всегда остается журналистом, даже если он бывший геолог.

     Возвращаемся в лагерь под последними лучами вечернего солнца, пустые, но все же довольные. Пусть мы не нашли в этот сезон первых настоящих якутских изумрудов, но мы снова встретили свою первую любовь – геологию и обрели этот необыкновенный мир гор и их обитателей. Мы идем на базу почти счастливые. Мы пока еще не знаем, что коллеги из Хандыги, использовавшие наши вертолетные часы «с возвратом» полтора месяца назад, так и не сумели из-за безденежья оплатить спецрейс для нас. А нет оплаты – нет и заказанного нами на последний день августа вертолёта. И за нами не прилетят ни через неделю, ни через две. И отправленный в конце концов «гонцом» Аркаша будет добираться сначала пешим ходом, а потом на случайной попутке до райцентра еще неделю. А добравшись, начнёт «выбивать» вертолёт из должников и авиаторов. Мы же с Саней все это время, как робинзоны, в полном неведении будем под мокрым снегом пытать судьбу на маленьком островке, оставшемся среди затопленного паводком предгорья, и делить как лакомство лепёшку на воде, испечённую из последних остатков муки…

     Но это будет потом. А пока мы умиротворённо спускаемся в ставшую уже родной Собачью долину, в самом верховье которой горят в заходящем солнце огромными зелеными изумрудами два озера, и из них вытекают голубые аквамариновые ручьи.

                                                                                        Октябрь 1994 года.

А еще через двадцать лет я буду вспоминать не только начало, но и невесёлый конец нашей «изумрудной» экспедиции как один из самых счастливых моментов в моей жизни.