Mobile menu

 

 

 

Так уж получилось, что я стал главным редактором «Полярной звезды» с момента обретения журналом полного «суверенитета», проработав предыдущие семь лет заведующим отделом прозы и поэзии. Случилось это в конце 1989 года, на волне только что начавшейся перестройки.

До этого момента сотрудники якутского журнала «Хотугу сулус» и русскоязычной «Полярной звезды» уже много лет, по сути, были отдельными творческими коллективами, каждый из которых делал свой журнал, но их объединяла должность единого главного редактора. На моей памяти на эту должность уже не назначались известные писатели, а «спускались сверху» профессиональные идеологи, отработавшие не один год в аппарате обкома партии. На наше счастье, главреды тех лет Александр Егоров, Семен Горохов, Павел Никитин были опытными журналистами и прекрасными людьми, понимающими своё положение, и в творческие писательские дела редакций практически не вмешивались. Но, конечно, следили за тем, чтобы «идеологическая линия партии» неукоснительно выдерживалась. Кроме главреда, контрольный оттиск каждого номера перед отправкой в набор внимательно прочитывался и визировался (с подкреплением печатями) заведующим отделом культуры обкома партии и цензором Областного управления по охране государственных тайн. Без этих трёх виз типография просто не принимала номер в работу. Правда, случалось, что зоркий триумвират всё же случайно пропускал какую-то «крамолу», и она с ужасом обнаруживалась в уже напечатанном журнале. В таком случае мы всей редакцией дружно отправлялись в типографию, где журнал вылёживался какое-то время, и тщательно вырывали из каждого экземпляра многотысячного тиража эти самые «крамольные» страницы, иногда даже вклеивая вместо них исправленные. Так что шанс проскочить к читателю чему-то недозволенному оставался небольшой.  А недозволенного было немало – начиная со всей русской эмигрантской литературы от Владимира Набокова до Ивана Бунина, всех репрессированных и пока не реабилитированных писателей от Николая Гумилёва до Варлама Шаламова, впавших в немилость партии и частично запрещённых  «буржуазных» основоположников якутской литературы, а также множество современных западных,  отечественных и местных авторов, умудрившихся когда-то каким-то образом «исказить советскую действительность», усомниться в коммунистических идеалах и вождях, ненароком вывести положительный образ служителя веры или зайти  в описаниях эротических сцен дальше поцелуев и таким образом попасть в «чёрные списки» цензоров и идеологических «кураторов».  

И вот под ветрами свободы, провозглашённой перестройкой, вся эта запретительная система затрещала по швам. Правда, она еще какое-то время сохраняла инерцию, рождая причудливые сочетания. Так, уже после того, как наши писатели на своем общем собрании решили вопрос о самостоятельности двух журналов и избрали меня главным редактором «Полярной звезды», через какое-то время вдруг последовал вызов на бюро обкома партии «для утверждения в должности». Как и было положено прежде в таких случаях издавна, мне был задан десяток вопросов, «тестирующих» мой профессионализм и внутренние идеологические установки. И если с первой сферой всё оказалось в порядке, то во второй я прокололся. На очень актуальный (!) вопрос для будущего редактора литературного журнала – как вы относитесь к частной собственности на землю? – я имел неосторожность ответить положительно.  В зале заседания повисла осуждающая тишина. А потом секретарь обкома жёстко изрёк: «Нам социал-демократы (вот я кем, оказывается был!) в руководстве печатными изданиями не нужны!»  И попросил выйти за дверь – подождать решения бюро. Слава Богу, в составе того бюро был один молодой и очень продвинутый секретарь горкома, который вовремя произнёс нужную фразу: «А как мы его можем не утвердить, если они его уже выбрали?!. Это же недемократично…» Тут задумались и остальные: никому не хотелось попасть в число противников новомодных партийных веяний. В итоге меня пригласили в зал и утвердили, но с условием, что я приведу свои политические взгляды в соответствие с коммунистической идеологией.  И буквально следом, 6 декабря 1989 года, вышло постановление бюро обкома КПСС "О создании самостоятельных редакцией журналов "Хотугу сулус" и "Полярная звезда". Одновременно обком снял свой контроль над выходящими в свет произведениями. Через полгода пало и Управление по охране тайн – новый Закон СССР «О печати» упразднил государственную цензуру. Правда, по всё той же инерции, цензоры на прощание вручили мне инструкцию, в соответствии с которой я должен был сам в своём журнале строго бдить нравственность, политическую лояльность к власти и, особенно, государственные тайны. В частности, ни в коем случае без санкции с самого верха не давать сообщения о высадке инопланетян. Прочитав из любопытства эту инструкцию, я больше никогда к ней не прикасался.

На момент назначения мне исполнилось 38 лет. По нынешним временам, казалось бы, немало. Но на тот момент, оказавшись в Москве на пленуме Союза писателей СССР и познакомившись со своими коллегами, я выяснил, что стал самым молодым редактором «толстого» литературного журнала в стране. Естественно, что на работу в редакцию я принял еще более молодых сотрудников – только что закончившего Литинститут поэта Софрона Осипова и воспитанника «Молодёжки» прозаика Ивана Иннокентьева. Оба они возглавили соответствующие их жанрам отделы. Кроме молодости и таланта, хорошего знания литературы, Софрон и Иван отличались творческой независимостью и даже, по советским временам, – дерзостью, поскольку писали, что хотели и как хотели, не оглядываясь на запреты и советы «старших товарищей».  А потому стихи первого печатали не очень часто, а рассказы о «странных людях» второго долго не печатали вообще. Еще одним молодым сотрудником «Полярки» была Аита Шапошникова – тоже обладательница диплома Литинститута. Надо подчеркнуть, что хотя она и выполняла по журналу работу технического редактора, мы её всегда числили в творческих сотрудниках, поскольку Аита постоянно занималась художественными переводами. И именно в начале 90-х павшая цензура позволила ей и ещё нескольким её коллегам начать современный перевод Библии на якутский язык.  Чуть позже Аита перешла из «Полярки», возглавив женский журнал «Далбар Хотун», и её заменила выпускница Дальневосточного журфака Валерия Дуглас. Из этой нашей «молодёжной» команды несколько выбивался по своему, как нам тогда казалось, «солидному» возрасту 49-летний «аксакал» Иван Антонович Ласков – заведующий отделом критики. Интеллектуал, ходячая энциклопедия, талантливый прозаик, закончивший в молодости Литинститут, он являл собой тип непреклонного и нередко излишнее категоричного «борца за истины» – том виде, в котором они ему представлялись. Вот такая непростая, в некотором роде «бунтарская» и, как бы сказали сейчас, – «продвинутая» редакция у нас сложилась.

Конечно, один из первых же номеров мы сделали молодёжным, превратив это затем в тенденцию и выпустив к читателю целую обойму своих ровесников и младших собратьев по перу – Владимира Фролова, Валерия Конькова, Людмилу Ефремову, Михаила Песина, Валерия Шелегова, Анатолия Остапчука, Александра Никифорова, Ольгу Никулину, Игоря Туманова, Николая Соина, Елену Зуеву, Владимира Оросутцева, Олега Чермышенцева и многих других, которых ранее «Полярка» не очень-то жаловала, поскольку считалась «взрослым и серьёзным» журналом, публиковавших, в основном, членов союза писателей.

Такой приток новых имён повлек за собой и изменений читательской аудитории – она резко помолодела и увеличилась. Но мы понимали, что на одних местных именах, в том числе и громко звучавших, журнал до всесоюзной планки не поднять, а мы перед собой поставили именно такую цель. Тем более что перестройка, сняв препоны, породила настоящий бум печатного слова – люди стали с жадностью открывать для себя известных всему миру, но неведомых советскому читателю авторов, и тиражи центральных журналов и газет прыгнули к миллионным отметкам. В то же время во многих редколлегиях и главредах, еще жила (по упомянутой уже инерции) внутренняя цензура, и не все, не сразу могли через неё переступить. Ну, а «Полярка» дышала воздухом свободы полной грудью и потому у неё появился шанс оказаться кое в чём «впереди планеты всей». Оглядевшись по сторонам и встав на ноги в 90-м году, мы на 1991 год наметили план, который поразил даже московских мэтров.

Нам повезло, что приехавший из Москвы Софрон Осипов был не только в русле самых последних литературных веяний, но и не растерял связей со своими столичными друзьями, держащими его к курсе событий и подбрасывающими то неизданные пока рукописи «крамольных» авторов, то случайно прорвавшиеся в СССР (а позже – в Россию) запрещённые книжки, то адреса их переводчиков или издателей.

Первой нашей «бомбой» стала «Лолита» Владимира Набокова. Надо сказать, что единственный роман этого номинанта Нобелевской премии был напечатан в СССР только в 1986 году, да и то в специальном журнале «64», где цензура, скорей всего проглядев, приняла «Защиту Лужина» В.Набокова за какую-то шахматную публикацию. И вот в 1989 году на «Лолиту» замахнулась «Иностранная литература», но… не решилась впустить роман под свою популярную обложку, а издала в виде малотиражного неприметного приложения. Одна из таких скромных книжиц попала к нам в руки, была с жадностью прочитана и вышла в третьем номере «ПЗ» за 1991 год. Интересно, что в этом же номере была напечатана прямо противоположная по «моральному облику» небольшая повесть Николая Якутского «Святой Иннокентий». Маститый народный писатель понимал, что шанс опубликовать это произведение на родном языке у него появится еще нескоро, и попросил меня перевести повесть на русский язык. Так мы впервые рассказали о великом миссионере, имя которого сегодня знает каждый образованный якутянин, а тогда оно было полностью стёрто в народной памяти. Учитывая, что в этом номере было еще несколько интересных и ярких публикаций, он при немалом тираже в семь с половиной тысяч тут же стал редкостью, которая предавалась из рук в руки.

Чуть ранее мне при очередной поездке в Москву повезло не просто познакомиться, а повести целый день с легендой русской литературы Анастасией Цветаевой. В тот день она подарила мне с автографом только что вышедший в журнале «Москва» её роман «Амор», написанный в гулаговской ссылке и ждавший этого часа целых 50 лет. До самого вечера мы говорили с Анастасией Ивановной о её знаменитой сестре Марине, о Борисе Пастернаке, присылавшем ей в ссылку только что написанные главы «Доктора Живаго», о Есенине, Маяковском, Иванове, Брюсове, Бунине и других классиках «серебряного века» России. А перед расставанием Анастасия Ивановна передала мне для публикации в «Полярке» рассказы «Безымяночка» и «Кроля», которые были с интересом встречены читателями, как и мой очерк об этом удивительном дне. Тут же, наверное, надо вспомнить, что с Анастасией Цветаевой меня познакомил московский писатель Александр Родин, с которым мы сдружились в одном из домов творчества, несмотря на большую разницу в возрасте. Он передал мне рукопись своей «непроходной» прежде повести-версии «Каинова печать», главными героями которой были Лермонтов и Мартынов и в которой писатель впервые дал обстоятельный портрет со всеми человеческими плюсами и минусами не только самого «гения в эполетах», но и его убийцы – тоже весьма неординарного человека.

Повесть Александра Родина была напечатана в «ПЗ» в 1992 году. В том же году мы первыми, нарушив упомянутый в брошюре цензоров запрет на инопланетян, опубликовали книгу Владимира Ажажи и Евгения Крушельницкого «НЛО над Советским Союзом». Ныне всемирно известный исследователь паранормальным явлений, а тогда мало кому ведомый Владимир Ажажа лично вручил мне в Москве эту рукопись, поскольку потерял надежду опубликовать её в столице.

Знаменитый ныне и, увы, покинувший нас Юрий Кузнецов, которого многие считают лучшим русским поэтом последних десятилетий и с которым мы были знакомы с конца 70-х годов, написал свои честные и яркие воспоминания о Литературном институте, где представил студенческую жизнь молодых поэтов такой, какова она была в действительности. «В Москве это никто не напечатает, – сказал он мне при встрече, протягивая рукопись, – возьми, погляди. Может, у себя напечатаешь…» Конечно же, мы в «Полярке» прочитали кузнецовские «мемуары», не отрываясь и вдоволь повеселившись – чего стоила одна история с известным поэтом Николаем Рубцовым, который однажды вечером, за неимением достойной компании для выпивки, снял со стен общежития портреты литературных классиков, принес их в свою комнату, расставил вокруг стола и «общался» с ними до утра. Естественно, мы напечатали эти забавные истории, которые сегодня вошли в литературное наследие Юрия Поликарповича.

Нельзя не вспомнить ещё об одной нынешней знаменитости – Борисе Акунине, который в конце 80-х сотрудничал с «Иностранной литературой» как переводчик с японского и английского и носил тогда имя и фамилию Григория Чхартишвили. Читателям же нашего журнала он был известен как Лев Дымов, переведший для «Полярки» роман «Ночь не придёт» запрещённого в СССР известного американского фантаста Артура Кларка, романы «Сёгун» …..  и «Ниндзя» Эрика Ван Ластбэйдера, мини-детектив Ясутаки Цуцуй, рассказы едва зазвучавших тогда в России фантастов и мастеров триллера Стивена Кинга, Бернарда Вульфа, Альфреда Ван-Фогга Юкио Мисимы и другие оригинальные произведения.

Мы первыми напечатали «Воспоминания» Афанасия Уваровского, с которых берут отсчёт литературные произведения на языке саха, первыми опубликовали повесть польского ссыльного Вацлава Серошевского «Предел скорби» о трагедии прокажённых на Колыме в конце XIX, первыми рассказали (в переводе с английского) о знаменитой сестре милосердия Кэт Марсдэн, сумевшей ещё до революции организовать в Якутии строительство первого лепрозория на Вилюе.  Во втором номере 1992 года в «ПЗ» был опубликован большой очерк-исследование Ивана Иннокентьева "Под знаком Беды" о трагической судьбе эвенского рода намыткинов и их племенного вождя, "последнего князя на территории Советского Союза" Ивана Булдукина... Для написания этого очерка мы специально командировали в дальнее колымское село Берёзовку нашего заведующего отделом прозы, который ещё в начале 80-х первым начал разрабатывать эту тему. К слову сказать, в этом же году Иван Иннокентьев вышел к читателю со страниц нашего журнала с первой большой публикацией – повестью «Некто и некий». И он же представил в переводе на русский первого юкагирского фантаста Оката Бея – известного сегодня народного художника Якутии, поэта и прозаика Николая Курилова.

Заслуга публикации самого первого романа, написанного на эвенском языке, также принадлежит «Полярке» Это был «Запретный зверь» Платона Ламутского, который перевела на русский язык молодая якутская писательница Ариадна Борисова – ныне широко издающаяся в Москве романистка.

Всем известное ныне и ранее запрещённое много лет «Письмо к якутской интеллигенции» зачинателя литературы народа саха Алексея Кулаковского-Ексекуляха тоже впервые было напечатано в «Полярной звезде». Возможно, у передавших его журналу публикаторов и были какие-то двойные цели, но произошло самой главное – «Письмо» наконец-то увидело свет. И вызвало совсем не однозначную реакцию. По этому случаю у меня хранится объяснительная, написанная на целых двух страницах для правления Союза писателей, у которого это потребовал доживающий свои последние месяцы и годы обком партии. Главный довод объяснительной заключался в том, что о «Письме» все заинтересованные люди давно знают, украдкой его цитируют, оно ходит в рукописях, часто в искаженных вариантах. А то, что прежде считали во взглядах и предложениях автора крамолой, по нынешним демократическим временам – вполне допустимая точка зрения. Так почему же нельзя это опубликовать? Не знаю, как уж восприняли мою объяснительную наверху, но никаких репрессивных действий не последовало.

Молодая «Полярка» быстро набиралась опыта и авторитета, с нами начали больше считаться власти, больше стали доверять нам писатели. В завершение приведу один из примеров этому. Ныне ушедший от нас и уже признанный классиком литературы саха Василий Семёнович Яковлев-Далан был человеком непростой писательской судьбы, поскольку в молодости незаслуженно попал под репрессии. Поэтому местные издатели долго его «выдерживали» и внимательно присматривались к произведениям, к тому же довольно острым и явно «несоциалистическим» по тематике и духу. Написанный им большой исторический роман «Тыгын Дархан» о первом правителе народа саха до прихода русских долго лежал в столе писателя, и мы предложили ему перевести произведение и напечатать в «Полярке». Работу эту блестяще выполнила Аита Шапошникова. А когда роман под названием «Тревожный век Тыгына» вышел с продолжением в нескольких номерах журнала и получил хорошие отзывы читателей и критиков, наша редакция выдвинула его на Государственную премию Якутии им. Платона Ойунского. И к нашей радости эта премия в 1993 году была вручена Василию Семёновичу…

Я проработал главным редактором «Полярной звезды» пять лет – как будто и не очень долго, но эти годы вместили в себя, как видно из перечисленного выше, огромное количество литературных и человеческих событий и они навсегда останутся для меня одними из самых ярких и памятных.

  

Владимир ФЁДОРОВ